– Я тебя полюбил сразу. Ты док, что надо.

Джеймс отпил из стакана свой виски и продолжал вдаваться в рассуждения, постепенно пересаживаясь все ближе и ближе к доктору. Чем меньше становилось расстояние между ними, тем беспокойней становился доктор и почему-то все прикрывал ладошкой свой нос.

– Это здорово, что я могу доверять свою жизнь полностью такому прекрасному доктору, как ты. Считай, что ты попал уже в мою книгу «Жизнь одноглазого поэта». Там будет описан случай первой в истории медицины пересадки глаза. Ты будешь это делать, а твой первый пациент… Знаешь кто? Я!

– Но, господин Гордон, я никогда не занимался пересадками органов. Я больше по научной части.

– Плевать. А у меня в книге будешь руки к ягодицам пришивать. Понял?

– Я постараюсь, но отсутствие приличного опыта, и потом такая ответственность…

– Подожди-ка. Научная часть. Стоп! Скажи мне, а это открытие, ну с этим глазом, который в моих кишках завелся… То есть… такие экспонаты, как я, ведь на дороге не валяются, я прав?

– Вы совершенно правы. Наука ждет вашей помощи. Без вас невозможно продвижение вперед в этой области.

– Ага, значит я могу тебе в рожу плюнуть, и ты не обидишься, потому что твоя наука без меня заглохнет? А ты думаешь, я не понимаю, что ты на мне собрался деньжонок заработать? А ну-ка признавайся, или я тебе нос оторву, чтобы ты не совал его со своей наукой к честным гражданам.

Тут доктор, то бишь Гастлер, забился в угол и уже двумя ладошками стал защищать от нападения свой единственный орган обоняния.

– Что вы, что вы, сэр, о каких деньгах идет речь? Я служитель науки, я отдал ей полностью себя. А обогащение меня совершенно не интересует.

– Ха, так я тебе и поверил, гнида. 60 процентов!

– Что? Простите, не понял, какие шестьдесят…?

– Ты все прекрасно понимаешь, малыш. Метишь на всемирную известность, премию, небось, собираешься получить. Я же вижу, глиста вонючая, как ты дрожишь. Убери руки от грязного своего рубильника. Рыбку боишься упустить. Вот, видел? Это кулак. А теперь понюхай своими сопливыми ноздрями, чем пахнет. 60 процентов и ни цента меньше. От всех твоих премий и гонораров за это твое научное открытие. Иначе, я сейчас же пойду в одно заведение, закрою дверь на крючок, а когда выйду, то аэроплану станет малость полегче. А ты прыгай вниз и лови свое драгоценное глазастое дерьмо на лету. Вот так-то. Значит, 60 процентов, понял?

Гастлер пока еще не получил сердечного приступа, поэтому смог ответить на деловое предложение Джеймса.

– Да, сэр, безусловно, я согласен. Это будет ваша заслуга, а открытие будет названо вашим именем. Мне лично ничего не надо, получить бы эту штуку и с ней поработать на благо науки. Это все, что мне надо.

– То-то и оно. Будешь знать наших.

Джеймс потихонечку успокаивался, но что-то стало происходить с извилиной. Меньше всего его тянуло сейчас же усесться на этот горшок. Извилина просила чего-то другого.

– Слушай, почему-то, как только ты дал мне эту посудину, никак не могу себя заставить… В общем, что-то не получается. Ты уж потерпи до завтра, а утром будешь месить тесто прямо в этом горшке, может и найдешь свой глаз.

Гастлер-доктор будто заново родился. Бледность исчезла со щек, напротив – кожа лица радостно засветилась розовым цветом, а в глазах пропал испуг.

– Так я могу быть уверен, что вы не подведете науку, не откажитесь сотрудничать?

– Ладно, ладно. Только не мозоль мне больше глаз. Я хоть тебя и полюбил, но надоел ты мне до лешего со своей наукой.

Увидев, что спиртное в бутылке стремительно убывает и пора уже откупоривать новую, Джеймс рассеянно добавил:

– Все. Сваливай. Мне пора начинать обдумывать новую главу своей книги.

– Удаляюсь, удаляюсь. Не буду мешать. Только уж сообщите, ради бога, как только…

– Не доверяешь, значит? Так…

– Нет, что вы, на сто процентов уверен в вас… Все, ухожу.

Пощекотав Гастлеру как следует его чувствительные пяточки, душа гангстера снова поднялась наверх и заняла свои обетованные территории в районе желудка, сердца и кой-каких других органов грудной и брюшной полости. Гастлер, насвистывая песенку, петлял по белым коридорам Аэротаника, поднимался по лестницам, ища укромное место, где можно было бы спокойно подумать над некоторыми вопросами. Найдя тихий уголок, он начал размышлять сначала о вещах глобальных. Он уже позабыл, что есть на свете шеф, а все думал о том, что алмаз легко может оказаться именно его собственностью и представил возможности, которые дает эта маленькая голубая штуковина. Он уже видел дворцы, построенные из мрамора, хрусталя и золота. Он глядел на себя, сидящего на троне. Он видел тысячи красивых женщин, принадлежащих ему, и все они были любимого его маленького роста. Он чуял власть над всем миром.

Постепенно, правда, громадье его планов сменилось обычными будничными заботами, мысли все мельчали и под конец Гастлер стал решать вопрос о том, как завтра будет копаться в чужом дерьме – пальцем или палочкой, где будет отмывать (в прямом смысле) протез с алмазом, можно ли на Аэротанике раздобыть какие-нибудь резиновые перчатки и т. п. Его размышления разом прервал напряженный звонок телефона. Гастлер достал трубку из кармана и, на секунду запутавшись в своих еще витающих в голове мыслях, почувствовал какую-то брезгливость, от того, что держит телефон голыми руками без резиновых перчаток. Но это помрачение прошло в полсекунды, и он, тряхнув головой, бойко ответил:

– Слушаю… Да, шеф. Кажется он поверил в эту ахинею… К счастью, у него еще чуть-ли не пол-ящика виски. Трезвый человек разве в такое поверит? Да, шеф… Как вы сказали? Нам с вами увидеться? Простите, вы же в Штатах… Как это, за каким углом?

Тотчас из-за угла вдруг показалась морда медведя, а потом и он весь сам появился во всем своем великолепии – стоящий на задних лапах, чуть дымящийся и держащий правой лапой трубку телефонного аппарата. Гастлер вскрикнул от неожиданности и, ничего другого не придумав, бросил свой телефонный аппарат в косолапого, а когда хотел было дать деру, медведь вдруг голосом шефа окликнул его:

– Гастлер, вы что это телефонами стали разбрасываться? Раздобудьте мне алмаз, а потом будете бросаться хоть своими яйцам. Что смотрите? Босса не узнаете?

– Шеф? Ой, как же это я мог не узнать? Вы и вправду изменились слегка за это время.

Но как вы сюда попали, вы же остались в Нью-Йорке?

Тут шеф стянул, наконец, с себя морду медведя, и тут же показалась знакомая Гастлеру до боли лысина, а за ней не менее знакомая физиономия шефа, в том числе и сигара, дымящаяся в акульих его зубах. Дымила сигара, дымилась лысина шефа, медвежья шкура и внутренняя часть морды бурого зверя, которую шеф держал в руках и ей же иногда вытирал свою пряную голову.

Увидев действительно Босса, Гастлер еще больше испугался, но бросить в шефа (настоящего) уже было нечем. В конце концов Гастлер пришел в себя, поморщился от дыма, но кашлянуть не решился. Вытерев последние капли пота, шеф начал серьезный свой разговор:

– Вот что, Гастлер. Плохие новости. Полиция вышла на меня. Кой-какие старые приятели раскололись. Знает она и чьих рук дело с ограблением сейфа Липсона. Но самая плохая новость это то, что нашлись какие-то его записки глазника, где упоминается вскользь Голубой Алмаз. Про глазные протезы они, конечно, не догадываются, но думают, что алмаз был в сейфе, и уверены, что именно я и прибрал его вместе с содержимым ящика. Теперь они сделают все, чтобы взять меня. Поэтому я здесь. Но это не все. У меня тут есть свои люди, и они передали мне, что мое местонахождение здесь на Аэротанике полиции оказывается тоже стало известно, но брать собираются там на выходе, на земле. К счастью я приготовил один план… Но сначала алмаз. Вы должны вывернуть наизнанку кишки этому рыжему ирландскому борову и достать камень, иначе я выверну наизнанку вас самого.

– Шеф, все о'кей. Завтра утром алмаз у меня в кармане… У вас, у вас. Извините. Но только меня волнует вопрос с перчатками… то есть, господи, что я говорю, – с полицией, как мы улизнем там в Европе?

– Нам этого не придется делать. Запомните: нет аэроплана – нет проблемы, нет меня, нет вас, нет алмаза. Все упадет в океан. Покричат газетчики: «Катастрофа века! Катастрофа века!», а потом, глядишь, и успокоятся.

– Ух ты! Шеф, неужто вы хотите это… и все. А нам самим-то как, тоже в воду вместе с Аэротаником и тоже вечный покой на холодном дне?

– Вот идиот. Разве я вам это сказал? Это я, что ли похож на самоубийцу? Да зачем мне было бы тогда так необходимо напяливать на себя эту вонючую шкуру? Мог бы я и в своем кабинете пустить себе пулю в рот. Короче, я все приготовил, чтобы аэроплан взлетел в воздух…, то есть, что я говорю, он и так взлетел… в общем, чтобы он упал в воду. Но перед этим мы с вами, получив алмаз, улетим с Аэротаника.

– Как это улетим, простите, шеф?

– На одном из воздушных шаров. Перережем веревки. Там наверху уже приготовлена надувная лодка и все необходимое, чтобы некоторое время продержаться на воде. А шар без горячего газа полетает немного и опустится плавно на воду. Дальше, как повезет. Но в этом месте ходит много судов, я проверял, подберут.

– Да, шеф, план, конечно, гениальный, но какое-то у меня в душе предчувствие нехорошее вот здесь на сердце, здесь вот в животе и там… ниже…

– В пятках, что ли?

– Нет, не в пятках…

– Чушь, это легче, чем ограбить банк или чей-нибудь хорошо охраняемый сейф, а уж мы в этом деле люди опытные. Тссс. Сюда идут. Разойдемся. Будьте готовы, это может произойти очень скоро. Помните, сначала алмаз! – и шеф поднял вверх свой жирный и желтый от табачного никотина указательный палец. Пальца, правда, не видно было, только когти медвежьей лапы.