Это вам не судно в море с качкой и морской болезнью, и не поезд-экспресс с узкими проходами, мухами и надобностью сидеть друг против друга. Это Аэротаник – самый лучший и удобный способ пересечения межконтинентальных пространств. Какая уж там скука, если тебя окружает столько красот – и бездонная синева над головой, и бескрайнее море внизу, и чистый небесно-морской воздух вокруг. А для любителей другого типа зрелищ и развлечений – еще и увеселительные заведения. Поэтому на той, более дорогой благоустроенной части Аэротаника день был неутомительным, веселым и пролетел как-то быстро. Но в этом замечательном летающем городе должна быть непременно бурной и вечерняя жизнь, и ночная. Во всяком случае опять же здесь, на этой стороне – у пассажиров первого класса. Это было действительно так.

Вечером в лучшем ресторане Аэротаника собралась изысканная публика. Самые достойные пассажиры сидели за столиками, выпивали, закусывали, вели непринужденную беседу. За отдельным столом на троих расположились трое, хотя стульев было только два. Третий стул пришлось убрать, так как один из троицы не нуждался в нем. Он сидел на своем собственном кресле – инвалидном. Да, это был генерал, а двое других – понятное дело, Джулия и Том. В этом ресторане обслуживали официантки-старушки, поэтому генералу это мероприятие, кажется, нравилось. Он сидел в своем кресле, надеясь, что мимо, на расстоянии вытянутой руки, будет проходить какая-нибудь женщина (женщинами он считал старушек, а остальные – это так… Не доросли еще). Генерал был похож на паука, поджидающего попадания невнимательной и безответственной мушки в его паутину. Он сидел неподвижно, только перебирал языком свои искусственные зубы во рту и помогал этому процессу еще и поперечными движениями нижней челюсти, издавая соответствующие звуки (это занятие ему тоже нравилось). Некий любитель азартных игр, сидящий за соседним столиком, даже оборачивался несколько раз, думая, что где-то рядом перемешивают костяшки домино, и вот-вот начнется игра.

Из других наших знакомых в ресторане, кажется, был только полицейский с дамой. Да, конечно, каторжник никуда не делся. Он терпеливо стоял рядом. Грустные и голодные его глаза смотрели на закуски и напитки, заказанные полицейским для себя и своей подруги – блондинки с уютно колыхающимся от легкого сердцебиения бюстом. Находясь в несколько возбужденном состоянии, полицейский с большим чувством рассказывал избраннице о бесчисленных своих героических заслугах. При этом он размахивал руками, и каторжнику приходилось волей-неволей помогать ему аналогичными движениями, чтобы связывающая их цепь не сильно звенела и не разбила посуды.

Кстати, помните несколько недавних сцен с участием стража порядка? Он был строг, как закон. А в таких ситуациях его похожее на циферблат усатое лицо показывало обычно 16.40. Здесь же, в ресторане, в присутствии дамы и под воздействием хорошего французского шампанского, стрелки его усов показывали 22.10. Язык полицейского, чем-то напоминающий кукушку, то и дело выскакивал наружу. Кто-то из присутствующих в зале, увидев случайно лицо полицейского, сверил свои часы. Действительно было 22.10. Что же будет в полночь?

Ресторан Аэротаника был оборудован небольшой сценой, на которую уже были направлены лучи всех прожекторов. Голоса и звон посуды разом стихли, как только две тяжелые, бордового цвета бархатные шторы разошлись в стороны, как муж с женой, надоевшие друг другу. Блестя лысиной и пуговицами дорогого костюма, на середину маленькой сцены с воздушным поцелуем выбежал конферансье:

– Милые дамы и уважаемые господа, первые пассажиры небесного лайнера, единственного и неповторимого летающего парохода Аэротаник! Для вас и только для вас будет петь несравненная наша Севилла. Прошу. Ваши аплодисменты, господа.

Конферансье поцеловал руку появившейся на сцене певице и сам сел за рояль. При этом лицом и всем телом он изобразил такое состояние, будто вот сейчас, в данный момент вдыхает аромат сирени, розы или каких-нибудь дорогих французских духов и, не выдохнув, замер в этой позе. Все поняли, что певица будет исполнять серьезную вещь. Исполнительница была одета в розовые шелка, украшенные перьями каких-то дивных птиц (вряд ли уток). В красивых, с драгоценными перстнями, пальцах ее обнаженной руки дымилась папироса, вставленная в янтарный мундштук. Очевидно за кулисами не нашлось пепельницы, чтобы оставить этот необязательный для данного концертного номера предмет. Возраст дамы был трудно оценим, но так как генерал ею не заинтересовался, то можно предположить, что климактерическую границу она еще не пересекла (правда таможня и паспортный контроль возможно уже приготовились к ее появлению).

Когда овации стихли, конферансье-пианист сделал, наконец, выдох и легонько ударил по белым клавишам, похожим на зубы улыбающегося американского миллионера (это сравнение не абсолютное, так как вовсе не значит, что у бедных неамериканцев, например ирландцев, зубы должны быть похожими на черные клавиши). Затем незаметно присоединился небольшой оркестр. Певица, как и конферансье, тоже вздохнула и, вдобавок, закрыла свои глаза, пока звучали аккорды вступительной части. Наконец, чуть вульгарный, но несомненно красивый ее голос зазвучал под сводами зала ресторана. Звон посуды, разговоры и прочие звуки мгновенно стихли. Это была очень печальная песня.

Есть, кстати, категория людей, которые влюбляются в исполнителей во время их выступления. Особенно если исполняемое произведение пронизано любовно-драматическим содержанием. Иначе, прошли бы мимо и не заметили. Иногда такая влюбленность заканчивается серьезным продолжением – цветы, встречи за кулисами в артистической уборной, подарки, приглашения. Вот и сейчас, у многих мужчин возникло мимолетное желание: эх, плюнуть бы на все и уехать с этой певичкой куда-нибудь в Париж. Но… Куда же тут уедешь и на чем? Не на спасательной же шлюпке – это что-то не совсем привычное… То ли дело экипаж, автомобиль, поезд или пароход. Да бог с ним, переживем.

После бурных оваций и криков «браво» (особенно старался полицейский, поэтому пришлось изрядно помахать в такт рукой и каторжнику) публика, наконец, отпустила певицу докуривать папиросу, а конферансье, оставив рояль, объявил:

– А теперь, позвольте всех пригласить на танец. Что? Почему я не вижу удивления в ваших глазах. Господа, вдумайтесь – танец в небе! Было ли в истории человечества что-либо подобное? Клянусь вам, нет. Это вы, именно вы будете первыми танцующими в небе парами. Не упустите этот исторический шанс!

С первыми звуками музыки он сам спрыгнул со сцены вниз, схватил некую даму, ближе всех сидящую к сцене, и закружился с ней по залу в вальсе. Вскоре присоединились и другие пары. Полицейский пригласил свою даму тоже одним из первых. Они глядели друг на друга влюбленными глазами и кружились от этой влюбленности пуще всех. Правда, больше всего потеть пришлось каторжнику.

Дело в том, что радиусы круговых движений, что приходилось ему делать, находясь от полицейского на расстоянии цепи наручников, по определенным законам геометрии и физики оказывались длиннее, чем у данной возлюбленной пары. Скорость его движений в связи с этим также возрастала, так как длина проходимого по кругу пути увеличивалась соответственно длине радиуса данного круга, время прохождения оставалось таким же как и у пары полицейский-дама, а от полицейского каторжник отстать просто не мог. Поэтому, можете представить состояние бедного, танцующего поневоле каторжника, который даже не был влюблен ни в какую женщину, только в свободу, до которой было, видимо, еще не близко.

Троица, сидящая на двух стульях и инвалидном кресле так и осталась сидеть на месте.

Под влиянием задушевной песни, звуков вальса и любви, царящей на лицах людей, особенно полицейского и его новой знакомой, Джулия, однако, почувствовала некоторое беспокойство и томление в груди.

– Том, вы обязаны пригласить свою даму.

– Я думал, генерал на правах вашего…

Тут он покосился на генерала и увидел, что супруг Джулии особенно не помышлял о том, что происходит в той стороне, где звучала музыка и мелькали пары. Не подцепив ни одной старушки, он занялся другим делом. Его правая рука держала за палочку огромного красного сахарного петуха, а левая – утиную ножку, которая была тоже приличных размеров (известно, что утки от куриц отличаются несколько большим размером). Он поочередно прикладывался то к утке, то к леденцу и как будто бы не был против того, чтобы его законная супруга вышла потанцевать с кем-нибудь другим.

– Да, конечно, конечно. Позвольте вас пригласить.

О да, Джулия была согласна. Она поднялась, чтобы взять протянутую руку Тома и при этом нечаянно задела за краешек инвалидного кресла. Так как колеса были очень хорошо смазаны, кресло генерала развернулось на 180 градусов, и он оказался лицом к лицу со стеной (у стены, правда, никакого лица не было). Том был неплохо воспитан и владел не только музыкальными инструментами, но и достаточно хорошо искусством танца. Увлеченный, он не сразу заметил позу генерала, то есть его спину в углу ресторана рядом с их столиком на троих с двумя стульями на двоих.

– Джулия, а вы разве не видите, что ваш муж сидит к нам спиной?

– Так что же?

– Может нам остановиться?

– Господи, неужели вы такой, извините, дурак?

– То есть как это?

– Вы что, не хотите танцевать со мной или думаете, что мне это не нравится?

– Правда? Значит, мы это делаем, потому что вам хочется со мной танцевать?

– А вы думаете, что я делаю это ради чего-то другого?

– Но ведь разве вы не попросили меня просто помочь вам? То есть вы хотите сказать, что я не совсем нуль для вас?

– Господи, Том, когда же вы станете взрослым? Когда вы станете понимать жизнь по пульсу, а не по словам?

Тут Тому показалось странным, что их диалог состоит из одних вопросов. А когда же будут ответы, на поставленные вопросы?

И тут же вдруг он почувствовал, что надобности в этом как будто бы и нет.

– Слушайте, Джулия, я боюсь вам задавать лишние вопросы, потому что мне вдруг стало очень и очень хорошо.

– Отчего так?

– Я только что подумал, что это не роль, что я не актер провинциального театра, а то, что происходит сейчас, сию минуту – это моя собственная жизнь, и мне вовсе не надо больше учить слова, говорить и проделывать то, что написано на бумаге в сценарии, а можно делать все так, как этого хочет душа и сердце.

– И чего же хочет ваше сердце и ваша душа?

Но Том снова увидел генерала, который по-прежнему держал в руках утку и леденец и делал ими какие-то знаки, как это делают флажками матросы, хотя генерал служил в сухопутных войсках, а не на флоте. Один из посетителей ресторана, бывший морской офицер, прочитал знаки генерала, который сидел к нему спиной, таким образом: «унищнеж учоХ» и ничего не понял.

Том, скользнув глазом по макушке генерала, уклончиво ответил:

– Мне бы хотелось многого. Но скоро мы прилетим в Ирландию и наши дороги разойдутся. Потом вы опять вернетесь в Штаты и все – забудете обо мне. Я останусь в Европе один, и мне будет очень и очень грустно. Никогда уже не будет так хорошо, как сейчас, здесь.

Джулия, остановилась, хотя музыка еще продолжалась. Подождав, пока пройдут мимо уходящие (с некоторым нетерпением) из ресторана полицейский с дамой и с прикованным цепью каторжником, посмотрела внимательно в глаза Тому и улыбнулась, увидев сверкнувшую голубую звездочку.

– Может быть вам… нам с вами хорошо, потому что мы на небе?

– Даже если вы очень хорошо ко мне относитесь и не против того, что я все время рядом, мне кажется, что вы на земле, а только я один на небе.

– Успокойтесь, Том. Люди часто ошибаются. Им кажется одно, а на самом деле все обстоит совсем иначе. А еще они бывают очень хитрыми и умеют ловко скрывать свои чувства. Знаете что, лучше пусть будет сначала театр, а потом жизнь. Ведь это лучше, чем сначала жизнь, а потом театр. По крайней мере не нужно убивать в себе надежду.

– Вы хотите сказать, у меня есть надежда?

– Ой, я совсем забыла! Мой маленький генерал там совсем один, ему наверно скучно, и он хочет немного полежать. Я скоро вернусь, Том, и… я, наверно, приду одна.

Когда Джулия везла генерала мимо дверей каюты полицейского, она не могла ни подивиться тем звукам, которые раздавались оттуда, хотя дверь была плотно закрыта. Это были стоны и вздохи, скрип пружин кровати, шорох шелка и постельного белья и даже лязганье цепей. Действительно, если бы дверь случайно была приоткрыта, то она увидела бы пикантную постельную сцену, свисающую вниз руку влюбленного представителя закона и цепь, соединяющую эту руку с рукой нарушителя этого самого закона.

Каторжник лежал на полу, приподняв закованную в наручники руку. Цепь постоянно дергалась и звенела. Бедняга бессильно глядел на чье-то точеное, в шелковом черном чулочке, отведенное в сторону, свисающее над краем кровати и дергающееся колено. Он хотел бы заткнуть уши руками, но имел возможность закрыть только одно ухо свободной рукой. О спокойном сне сегодня не могло уже быть речи. Больше всего он боялся, что возбужденная шампанским и любовью, эта эмансипированная дама решит оседлать своего возлюбленного, которому придется на 180 градусов поменять положение тела. В какой позе придется ему, каторжнику, выдержать это испытание, он не мог даже представить, ибо противоположный край кровати был монолитно связан со стеной.