Наконец караван лошадей по приказу возницы-рогоносца (в данный момент его жена принимала у себя булочника, но кучер, возможно, про это никогда не узнает) сдвинулся с места, вызвав бурю восторга у зрителей и провожающих. Это произошло как раз в тот момент, когда сидящий на деревянных нарах Джеймс, налив очередную порцию виски в стакан, стал подносить его ко рту. Дернулся с места не только Аэротаник, но и стакан Джеймса, наполненный драгоценным бурым зельем, обладающим способностью успокаивать ту самую строптивую мозговую извилину рыжего ирландца, которая все еще посылала соответствующие сигналы бедствия (о, спасение уже было близко). Кроме того, как и любая другая жидкость, виски способен проливаться из посуды, при резких толчках и изменении положения сосуда. Боже, какие проклятья вырвались из уст господина Гордона, когда вся эта порция (первая, спасительная) разлилась разом на его засаленный и без того сюртук. Но ничего, бутылок еще много.
Процессия «рогатый кучер-лошади-Аэротаник» продолжала двигаться в сторону взлетной полосы. И все было бы прекрасно, да вот одно колесо как-то уж слишком противно скрипело. Догадливый механик не замедлил появиться и с криком «стой» подбежал к Аэротанику. Пришлось остановиться. Сжимая большим и указательным пальцами брюшко и спинку круглой с длинным тонким носиком жестянки, похожей на мандолину, механик оросил маслом ось колеса Аэротаника, и караван снова сдвинулся с места. На этот раз скрипа уже не было, и рука Джеймса удержала наполненный заново стакан. Механик, сделав дело, медленно отошел. На лице его была чуть заметная, но гордая улыбка с надписью «знай наших», мол вот сейчас, в данный момент его опыт, знания и талант пригодились и спасли от позора Америку. И если бы ни он, то полет ни за что бы не состоялся (из-за скрипа колеса).
Наконец Аэротаник встал на взлетной полосе. Кучер отцепил лошадей от аэроплана и увел их отдыхать, а также пить воду и кушать овес. Он думал уже о том, все ли нормально у него со мужским здоровьем. Может быть он был несколько вялым и помятым в последнее время. Или просто в нем недостаточно тепла по отношению к супруге, и поэтому она удовлетворяет свои потребности, встречаясь с другими. Стоит ли строго ее за это винить? Может лучше не заметить? Или все-же поколотить?
Супруга же его законная там дома уже успела все проделать с булочником наилучшим образом, отправила его прочь и в данный момент осматривала спальню, не осталось ли каких-нибудь следов пребывания гостя в доме кучера, ну, например, муки или крошек хлеба.
Любовь любовью, но бизнес – тоже дело не последнее. Зеленые купюры она припрятала за старую картину с изображением сурового старика. Эта замечательная работа – репродукция неизвестного американского художника – висела прямо над супружеской кроватью. В этом тайничке были припрятаны и другие, ранее полученные, такие же ценные бумажки в основном зеленого цвета. Это была прибыль от предыдущих тайных свиданий. Изображенные на купюрах портреты были поразительно похожи на того самого старикана с картины, который очевидно хорошо знал все возможные причины роста и развития рогов у той особи мужского пола, которая состояла в законном браке с хранительницей этих ценных бумаг вегетарианского цвета.
Вот они, порочные и неверные жены. Рога из-за них у честных конюхов растут. Представляете, если бы и лошади изменяли своим мужьям – трудолюбивым, как и их хозяева, коням. Возможно, эти кони, обманутые женами-кобылами, стали бы похожими на оленей. Как бы это смотрелось – рогатый конюх и рогатый конь? Кстати о настоящих оленях. Их ведь природа и так этим достоинством наделила. Любой олень даже гордится своими могучими разветвленными рогами. А ежели у оленя жена не верная, что же у него должно вырасти? Крылья, что ли, как у Аэротаника?
Итак, Аэротаник застыл, ожидая приказа взмахнуть крыльями. Четыре воздушных шара все еще не были достаточно расправлены. Вот-вот из труб начнет выделяться настоящее тепло, которое выведет их из мятого и вялого состояния, расправит и сделает огромными, упругими и красивыми. И тогда они еще и заблестят от солнечного света. Так по крайней мере прогнозирует Оптимист. Скептик же считает, что даже если это и случится, то шары непременно полопаются. Однако не только Оптимист, но и все остальные надеются на успех. А иначе зачем пришли. Глаза провожающих все больше и больше расширяются, рты у большинства приоткрываются, постепенно все замолкают и ждут главных зрелищ, ради чего не поленились притащиться сюда за город.
А в салоне происходили обычные приготовления к полету. Пассажиры уже сидели на своих местах, надежно пристегнутые к вольтеровским креслам (а во втором классе, наверно, к нарам). Одна из пожилых стюардесс вкатила торжественно тележку, на которой причудливым замком возвышался красного дерева замечательный стерео-граммофон с двумя медными трубами, направленными в разные стороны под углом 45 градусов. С большой осторожностью бабушка достала из ящика граммофонную пластинку, подула на нее, подышала, поплевала, потерла рукавом и поставила на нужное место. Раскрутив ручку граммофона, она, наконец, опустила иглу на пластинку. Напрасно кто-то ждал песен. По всему салону зазвучал скрипучий, но какой-то далекий, будто раздающийся из бочки, запрятанной в погребе, граммофонный голос дикторши. Зачитывались обычные правила безопасности, порядок эвакуации и т. п. Другие стюардессы синхронно, но несколько лениво дублировали различными почти танцевальными движениями своих морщинистых и корявых, худых и толстых рук все, что неслось из граммофона, показывая таким образом, где что искать, и где что находится, если вдруг что случится (не дай Бог). Но это так, просто формальность. Ведь с Аэротаником не может случиться никакой беды. Так по крайней мере считали создатели этой удивительной машины.
Когда речь зашла о правилах пользования спасательными жилетами, каждая из старушек продемонстрировала, как надуваются эти самые предметы спасения жизни, и при наполнении воздухом жилеты оказались яркими разноцветными спасательными кругами в виде уток, морских звезд и других представителей водной фауны. Под конец синхронный танец стюардесс несколько затянулся в одном и том же движении – заело пластинку. Игла долго перескакивала обратно на одну и ту же фразу (в этом самом месте на пластинке была глубокая царапина, что малость подпортило почти новую иглу). Соответственно и старушкам пришлось повторять снова и снова одно и то же движение. Они сильно устали, но дотанцевали свой синхронный танец до того момента, пока граммофон сам собой не остановился. Пассажиры же при этом спектакле потихоньку доставали сигары и папиросы, закуривали. Некоторые включали свои мобильные телефонные аппараты и начали потихоньку названивать друзьям и родственникам. Иные снимали ремни безопасности и зевали, даже засыпали – уж больно мягкими и удобными были кресла.
Во втором же классе этого дорогого шоу не показывали. Правда кто-то из команды пробасил в рупор, чтобы все были пристегнуты, а иначе… О последствиях собственно ничего так и не сказали. Джеймс был возбужден и все еще переживал свою эйфорию, поддерживая ее подаренным газетой Х-Таймс светло-бурым эликсиром. Он, естественно, проигнорировал ремень безопасности. Но стакан на всякий случай прикрыл ладошкой. Вместе с Томом они расположились на нижней половине двуярусных деревянных нар.
Том с отвращением пригубил уже несколько раз виски из своего стакана и потихоньку поддакивал тому запутанному как старая мочалка повествованию, которое Джеймс собирался увековечить в своем будущем романе «Жизнь одноглазого поэта». При этом скромный друг писателя постоянно обдумывал план смены обстановки, то есть побега. Уж больно не нравилось ему это людное грязное помещение, где вместо хрустальных люстр висели на длинных проводах электрические лампочки, с которых почему-то капала вода, а вокруг тусклого их света кружили насекомые (оптимисту такие твари кажутся всегда бабочками и стрекозами, а скептику молью и малярийными комарами). А еще Тому не хотелось никак напиваться – в отличие от Джеймса и тех, кто читает эти строчки, глядя через стакан с бурой жидкостью. Но пока встать с места он еще не решался. Может быть позже, когда Аэротаник взлетит.
На летном поле уже копошились другие люди – механики, в том числе и тот – выше описанный их коллега. Ходили вокруг, били почему-то гаечными ключами по различным частям аэроплана, в особенности по колесам. Решили добавить еще керосина, который подвезла на телеге, в серебристой цистерне, старая кобылка-кляча. Наконец все отвалили. Только один механик остался. Он приставил деревянную лестницу к носовой части Аэротаника, туда, где пока серебрились на солнце неподвижные лопасти пропеллера, забрался по перекладинам наверх и одним движением завел мотор, крутанув как следует холодную железку. Тотчас механик быстро отпрянул от винта и спустился вниз. Схватив одной рукой лестницу, он бегом бросился прочь, придерживая засаленный свой картуз за кривой козырек.
Из труб вдруг повалил белый дым мощными потоками, устремляясь в чрева воздушных шаров, которые от этого действительно быстро стали расправляться. Через каких-то полчаса Аэротаник предстал перед глазеющими зеваками и честными провожающими во всем своем великолепии. Четыре гигантских воздушных шара золотисто-чайного цвета над дымящимися черными трубами – потрясающее зрелище. Шары, к восторгу Оптимиста, заблестели в солнечных лучах, как он и представлял себе это загодя. Неужели все это скоро можно улицезреть еще и там, над головами, выше зданий, на фоне стерильного фиолетового неба?
– Не сейчас, так потом. Но полопаются, непременно полопаются, – пробурчал себе в усы Скептик.
Аэротаник сдвинулся с места сам, без лошадей и рогатых конюхов. Разгоняясь, он покатился по взлетной дорожке, неожиданно оторвался от земли и взметнул в небо. Ликованию оставшихся на земле не было предела. Но более всех счастливым себя чувствовал Оптимист. Вот он, его оптимизм, не подвел на сей раз. Вот так-то. И он чуть щуря глаза и чуть улыбаясь, чуть склонив голову и чуть повернув ее в сторону клетчатого приятеля, монотонно и как-то расслабленно (будто морфию выпил) начал:
– Ну что ж. Вот и все. Вот, пожалуйста, убедитесь, летит. Уже и колеса убрались внутрь. Так что прав я оказался. Вы ведь как будто утверждали обратное?
Скептик, невозмутимо, будто самому себе:
– Нет, нет.
– Простите, как нет?
– Не может быть!
– Что это не может? Летит ведь.
– Нет. Нет. Не долетит. Точно не долетит, рухнет по пути где-нибудь.
И тут он, чуть зевнув и не досмотрев красоты картины полета, направился к выходу. Оптимист взглянул на друга, затем на летящий Аэротаник, потом опять на приятеля и все-таки бросился за ним, что-то страстно доказывая на ходу. И опять он стал похож то на знак вопроса, то на восклицательный знак, будучи то справа от Оптимиста, то слева, то забегая вперед. Но тот шел прямо к выходу и никуда не сворачивал. Смотрел Скептик как всегда тоже только прямо, бормоча: «Не долетит. Нет, нет. И не сядет, точно не сядет. Рухнет где-нибудь».