Безоблачная синева накрыла куполом гигантский город Нью-Йорк. Кроме светила небо с утра было пустым – прозрачным и безоблачным. Но вот вдруг что-то все-таки замаячило. И это не было тучкой. Те, кто обычно не читают газет и вообще ведут обывательский образ жизни, стояли, разинув рты, и смотрели до боли в затылках в то самое нью-йоркское безоблачное синее небо. Они видели нечто летящее и не могли объяснить это видение. Летучий Голландец? Если бы они читали книги, то хотя бы эта мысль могла для начала прийти в их дурные головы. Но пустые их черепные коробки не могли родить ответа на появившийся вопрос. Впрочем нам-то что до них. Газеты надо покупать для иных, чем гигиенические, целей. Мы с этими людьми работать не будем. У нас тут, знаете, и генералы, и музыканты, и даже писатели с поэтами – прямо цвет нации. Мы с ними. Мы здесь на Аэротанике и смотрим сверху вниз на серые и черные дома необъятного грязного города, на все человечество. Мы видим сверху их разинутые рты с жвачкой, с остатками непрожеванной пищи и смеемся над невежеством и тупостью их владельцев.

Те, которые успели насмотреться на открывшиеся просторы, прогуливались по палубам Аэротаника. В бассейне уже купались мужчины и женщины в модных почти одинаковых полосатых купальниках. На женщин смотрели будто бы случайно гуляющие туда-сюда мужчины. На мужчин, однако, – никто не глядел (за это, правда, трудно поручиться). Один из тех, кто не интересовался мужчинами, представьте, был Том. Выбрался таки из того вонючего муравейника с надписью «Второй класс». Том одним своим глазом любовался совершенством этой части летающего парохода и всеми чудесами первого класса (в том числе и полосатыми женщинами), и у него между ушами пробежала даже такая мысль: если первый класс лучше второго, то детский сад, наверняка, еще лучше первого класса. Но на Аэротанике были только первый и второй классы, а детского сада, увы, не было. И, к счастью, не было ни третьего, ни всех остальных – старших классов. Их даже трудно вообразить – черви там что ли с крысами?

Но в дизайне этой части Аэротаника, представьте, было много не только роскоши, но достаточно было и чего-то этакого оригинального, например, заимствованного из сельских пейзажей. Вот, например, как раз тут же, недалеко от бассейна, выделялось некое сооружение – обычная деревянная будка с вырезанным на двери маленьким окном-сердечком. О, это было так мило и неожиданно – здесь среди облаков и нечто такое вот земное, простое и привычное. Именно к этому заведению сейчас быстрым шагом (почти бегом) направлялся полицейский (понятое дело, не один, а со своим каторжником, прицепленным к представителю закона наручниками). Открыв дверь с сердечком, страж порядка скрылся в туалете (проверка порядка? или нужда?). Будущий каторжник остался, по понятным причинам, стоять на улице. К сожалению запереться в туалете полицейскому не представлялось возможным из-за металлической цепи, находящейся между ним и каторжником. Дверь была прикрыта лишь до той возможной степени, которую позволяет толщина металлических наручников. С другой стороны, находящийся внутри полицейский мог быть спокоен, поскольку оставшийся стоять перед дверью каторжник всегда был бы готов предупредить пытающихся воспользоваться этой деревянной кабинкой, что она в данный момент занята, хотя и не закрыта на крючок.

– Эй вы там! Туалетом пользоваться еще нельзя! – это раздался крик одной полной стюардессы, которая была в общем-то еще не старая (тем более полнота сглаживает морщины). А здесь эта женщина оказалась благодаря родственным отношениям с первой женой второго пилота. – Летим над городом. Идите в горшочную.

Кричала стюардесса, глядя злыми глазенками, почему-то на заключенного, а не на полицейского, скрывающегося за приоткрытой дверью, – главного виновника. Он, правда, в данный момент так тужился, что его уши потрескивали, будто жареные семечки на чугунной сковородке. И он, конечно, не слышал никаких иных звуков кроме этого потрескивания, своих собственных стонов и прочих звуковых явлений, заглушающих громкие замечания стюардессы. Он и не видел ничего, кроме спущенных своих штанов и голых коленок. Все розги достались каторжнику, которому ничего другого не оставалось, кроме как смотреть виновато на эту злую тетю и также виновато улыбаться.

А что же внизу? Не все же стоят с открытым ртом, глядя в небо? Вот, например, Скептик с Оптимистом сидят в уличном ресторане отеля «Магали» и спорят по поводу заказанных блюд и вообще о том, хорошее ли место они выбрали для ланча. Чисто вымытые тарелки уже стоят на столе. В длинной корзинке под льняной салфеткой сохраняет тепло настоящий французский багет (нью-йоркской выпечки). Скептик между делом почитывает Х-Таймс и успевает в перерывах между чтением осаждать оптимистические и восклицательные нападки своего соседа, типа:

– Уверяю вас, лучшей кухни, чем здесь нет на всем американском континенте. Ведь повар-то настоящий француз. И отец его, говорят, был французом и работал поваром, представляете, в «Негреску». Еще жив.

– Все равно дерьмом накормят.

– Да помилуйте, что вы говорите, как можно. Ведь я же знаю, точно знаю. А сколько хороших отзывов я слышал. А вы говорите дерьмом…

– Дерьмом, дерьмом, точно дерьмом.

Еще не дождавшись, не увидев и не попробовав ни кусочка заказанного блюда, Скептик был так уверен в своей правоте, что вновь взял в руки Х-Таймс и принялся разглядывать объявления о смерти тех жителей северных американских штатов, родственники которых не поскупились заплатить доллары (скорей покойников, чем свои) за эти самые некрологи. Он почти не вникал в новые доказательства Оптимиста о том, что гастрономическое чудо находится именно здесь, в отдельно взятом ресторане, как вдруг что-то странное произошло с газетой. Будто горсть гороха швырнули и она дробью ударила по ее наружной стороне, пронесясь с левой страницы на правую. Даже пятно прошло насквозь, и Скептик увидел его как раз на объявлении о смерти некой госпожи Сьюзан Хартинг, родившейся 31.03.1830 года и скончавшейся естественной смертью 02.04.1912. Он тотчас убрал газету и увидел следующую картину: на тарелке, стоящей перед Оптимистом, было действительно некое кулинарное чудо цвета печеночного паштета, с другим, правда, запахом (тоже сладковатым), а удивленное лицо друга (впрочем и его одежда тоже) было явно усеяно брызгами того же самого деликатеса. Взглянув наверх, Скептик увидел удаляющуюся в сторону океана тень сделавшего крюк над городом Аэротаника, несущего на своем борту несколько повеселевшего полицейского и всех других пассажиров, в том числе Тома, Джулию, генерала и Джеймса. После этого эпизода закон притяжения земли в какой-то степени стал менее проблематичным для летающего судна Аэротаник, взявшего курс в сторону Старого Света.