Не пойдем пока за Томом и Джеймсом. Ну их. Пить будут, а мы трезвые. Не интересно. Скучно. Хотя почему бы не взять стакан с виски и, прихлебывая, попытаться читать про то, как пьют два одноглазых товарища. При этом можно потихоньку вместе с ними смешать с содержимым своих кровеносных сосудов эту дрянь – виски – и таким образом почувствовать себя участником этих событий. Интересная идея. А если хотите, так еще и глаз один свой зажмурьте или завяжите черной тряпкой. Смотрите в свой стакан одним глазом и через дно увидите строчки романа. Попробуйте прочитать. Страница выкрасится в темно-рыжий цвет (светло-бурый). Буквы малость искривятся в результате преломления света, а может и каких-нибудь других физических законов. И после каждого глотка будет изменяться это дурацкое преломление, а страница становиться все светлей и светлей, пока опять не станет белой (пустой стакан). А если вы пьете виски со льдом, то вообще читать не сможете. Ничего не понять. Тогда будете только пить. Ну и пейте, если хотите. А мы, непьющие (в данный момент), все равно отправимся в другое место – в первый класс.
Там здорово. Там, например, есть просторный зал обитый несколькими сортами дорогого дерева, затянутый в некоторых местах красным плюшем и гобеленом с сюжетами из жизни французской знати эпохи правления короля Людовика XVI. Картины в золотых рамах тоже явно европейских художников прошлого ушедшего века. Красота. В этом зале по обе стороны стоят уютные вольтеровские кресла с ремнями безопасности. Между рядами кресел опять же красная ковровая дорожка во всю длину прохода.
Многие пассажиры уже устроились поудобней, а некоторые даже пристегнули ремни, хотя Аэротаник еще и не сдвинулся с места. Если идти дальше вперед, можно попасть в другое помещение. Это спальные каюты, расположенные по обеим сторонам коридора. Затем где-то там, еще дальше и выше этажом – кабина капитана, его помощников и другие помещения. На всех уровнях, а также на палубах и открытых площадках есть все, что пожелал бы иметь под рукой для удобства в полете любой уважающий себя пассажир, готовый платить за все эти прелести.
Если же двинуться в противоположную сторону, то в конце лабиринта каких-то коридоров и помещений можно, наконец, наткнуться на решетчатые ворота, отделяющие первый класс от второго. По ту сторону в полумраке снуют туда-сюда какие-то грязные и бедно одетые люди. Некоторые, держась за решетку, молча смотрят сюда, в нашу сторону (ведь мы же сейчас в первом классе). Вернемся, однако, обратно, поближе к красивым холлам. Тем более решетчатые ворота в помещения второго класса закрыты на замок. Есть, конечно, лазейки всякие, можно пройти и без преград, например просто обойти эту дверь стороной.
Впереди же, где-то в районе кабины капитана, прозвучала команда – из двери высунулся рупор:
– Мисс Пейн, к капитану! (поскольку Аэротаник имеет черты и парохода, и аэроплана, то еще не было решено, как называть главного – капитаном или командиром. Звали и так, и так)
Мисс Пейн – рябоватая стюардесса (лет 75 на вид) – появилась откуда-то сразу, будто только и ждала приказа, и тут же направилась к капитану. Не прошло и минуты, как она вышла из его каюты. Одной рукой она опиралась на палочку, а другой держала ручку железного эмалированного ночного горшка, прикрытого газетой Х-Таймс. В тот момент, когда стюардесса проходила с горшком через коридор спального отделения, дверь одной из комнат (кают) отворилась и оттуда выбежала Джулия. Она была несколько взволнована и даже чуть растрепана, что впрочем не портило ее красоты.
– Простите, миссис…
– Мисс Пейн. Чем, милочка, могу вам помочь?
– Извините… Мой муж куда-то подевался. Я совсем ненадолго его оставила и вот… Он видите ли… в общем, он на инвалидном кресле. Вы случайно не встретили его где-нибудь здесь?
– А, такой симпатичный мужчина. Видела, видела. Вон там в конце коридора виднеется спинка его кресла. Он, наверно, беседует с кем-нибудь из моих коллег. Пойдемте, я вас провожу.
– Неужели он в компании стюардесс? Все, мои опасения… – Джулия не досказала фразы, так как мимо по коридору, в обратном направлении, прошла интересная парочка – полицейский и прикованный наручниками к его левой руке каторжник в полосатой робе с какими-то номерами на груди и мишенью на спине. Полицейский только что успел прикрепить штраф за неправильную парковку к инвалидному креслу генерала. Тревожный и озабоченный блеск глаз Джулии на несколько секунд смягчился кокетливой улыбкой, подаренной поочередно сначала служителю порядка, затем каторжнику. Ей в ответ звякнула цепь наручников. Тотчас на лице Джулии появилась снова маска тревожной озабоченности. – …Опасения оправдались, – продолжала она, – он всерьез стал увлекаться своими сверстницами. Что же это с ним такое происходит? Как это легкомысленно. Кризис какой-то, что ли? Моя мама говорила, возьми кого-нибудь постарше, посолидней и посерьезней. А эти… Ну что с ним делать?
– И не говорите, милая. Все они становятся такими. А раньше-то – цветы, подарки, внимание. Разве мы могли представить, что все так быстро изменится? После первого поцелуя бывало придешь домой, бросишься лицом в подушку и про себя думаешь: вот она любовь-то какая. А пройдет годков сорок, и где она любовь-то эта, нет ее, милочка, ни под подушкой, ни под кроватью, ни под газетой (при этом стюардесса приоткрыла газету, и из горшка немедленно стал подниматься полупрозрачный пар, отчего старушка вдруг как-то быстро забыла о любви и вспомнила о своих обязанностях). Ой, что это я заболталась с вами, а работы-то невпроворот. Ну, иди, забирай его окаянного. У-у-у, Ирод…
Джулия, поблагодарив мисс Пейн, подошла к тому месту, где за углом коридора торчала лысая голова генерала и спинка инвалидного кресла с прикрепленным булавкой листочком – штрафом. Она успела таки заметить, что две старушки-стюардессы мелькнули рядом и пропали, увидев Джулию.
Генерал был в том состоянии, когда блеск в глазах, восторг и радость еще не сошли с лица, но обида и разочарование вот-вот должны хлынуть наружу со всех дыр его маленькой лысой головы. Делать было нечего. Кричать и плакать бесполезно. Но кой-какие сопли, слюни и слезы протеста все же побрызгали в разных направлениях из генеральской мотающейся от обиды башки.
Именно в этот момент там снаружи заканчивались приготовления к отлету Аэротаника. Свернули в рулон красную ковровую дорожку, а трап, оснащенный колесами, прицепили к красивой белой лошади. Будто карету лошадка элегантно увезла лестницу на край летного поля. Скрипнув тяжелой дверью, вход в помещения первого класса закрылся. Трап от дверей второго класса доверили оттащить старому дряхлому ослу. Этот трап был без колес. Но осел, несмотря на свой маленький рост, был сильным животным, поставленную задачу выполнил и даже не вспотел. Тотчас к рупору подошел карлик в красном смокинге и громогласно объявил:
– Господа! Посадка закончена! Разрешается выход аэроплана на взлетную полосу!
Объявив о начале полета, он вытер красным платком свой маленький лоб с мокрым чубчиком, будто только что прочитал целую лекцию где-нибудь на экваторе под палящим солнцем, например, жителям жаркой африканской страны и поэтому так сильно взмок. При этом подмышки на его красном смокинге совсем насытились влагой и выделялись темными пятнами, чуть ли не доходящими до боковых карманов, захватывая отчасти и грудь по бокам, и спину по наружным краям области лопаток, и переходя на рукава. Издали, правда, это не казалось заметным так уж отчетливо. Было, во-первых, действительно далеко, во-вторых, карлик все-таки отличался от среднего американца более низким ростом. Его смокинг (и собственно сами подмышки) тоже отличались миниатюрностью размеров. Но момент отлета Аэротаника был поистине важным и ответственным историческим событием. Это потребовало собранности и напряжения в такой мере, что не могло бы ни повлиять на деятельность потовыделительной системы любого ответственного чиновника, будь он на месте этого джентльмена. А учитывая то, что волосяной покров в области подмышек (как впрочем и других частей тела) этого малорослого человека в силу каких-то причин медицинского характера был тоже весьма невелик, то мы можем в конце концов с громадным уважением отнестись к тому эмоциональному состоянию и чувству ответственности, которые испытывал в данный момент этот джентльмен. Конечно, какой-нибудь там Скептик, стал бы что-то говорить насчет жары (был уже полдень), но мы останемся при своем мнении. Оптимист, если бы увидел эти мокрые подмышки, испортившие новый совершенно смокинг, поддержал бы наше мнение на сто процентов. Да и многие другие тоже.