– Стоп, господа! Прошу внимания. А теперь сюрприз нашей газеты! – торжественно, подняв вверх руку, объявил джентльмен, стоящий у входа во второй класс рядом с проверяющим билеты контролером, и это произошло как раз в тот момент, когда страдающий от жажды Джеймс подал контролеру свой мятый билет с цифрами 100 и 2 (второй класс). – Этот господин – обладатель счастливого билета за номером 100. Наша редакция обещала сюрприз пассажиру, который приобрел билет с этим номером. И, как вы видите, господа, мы, то есть наша газета Х-Таймс выполняет свое обещание. Итак, господин Джеймс Гордон отныне является не только пассажиром этого замечательного во всех отношениях и комфортабельного…

Тут, правда, произошел небольшой казус, в результате которого пришлось прервать на некоторое время то, что хотел сказать сотрудник газеты. После слова «комфортабельный» одна из досок трапа дала трещину и этот джентльмен провалился по пояс, застряв между гнилыми досками, пока Джеймс, Том и члены команды не вытащили беднягу из щели. Нисколько не смутившись, он продолжил, будто и не останавливался:

– …воздушного корабля, но и обладателем ящика превосходного виски, который дарит ему наша газета Х-Таймс.

Тут же две стюардессы (бабульки) выкатили наружу тележку, на которой красовался симпатичный деревянный ящичек с дюжиной бутылок хорошего виски. Вокруг все зааплодировали и одобрительно загалдели.

Но то, что произошло с Джеймсом, описать не так-то просто. Помните символ любого театра, две маски – плачущая и смеющаяся. Сколько вариантов выражений лица существует между этими двумя эмоциональными состояниями? Так вот Джеймс в течение нескольких секунд изобразил их все. Если бы их можно было слепить, то там был бы материал, например, для музея театральной маски, включая венецианские, маскарадные, посмертные, хирургические и всякие прочие другие. А еще есть такое выражение словесное: «что с вами, да на вас нет лица» – так это тоже было. Представляете, как бильярдный шар. Даже без глаз. Вернее без глаза и протеза (с алмазом). И наконец все закончилось счастливой широкой улыбкой Джеймса (как на смеющейся маске).

Сердце его, однако, продолжало лихорадочно биться в груди. И тут вдруг наступила некая пауза. Сам собой язык Джеймса неожиданно решил заполнить эту щелочку, но не мог, конечно, знать ее размеров. Джеймса понесло.

– Господа… Господа… – он всплакнул, снова зачем-то изобразив трагическую маску. – Нет слов. Я счастлив. Я безмерно счастлив. Такое, господа, в человеческой жизни происходит не каждый день. Ведь жизнь, она что делает – да бьет в основном. Ну что хорошего я получил от нее за последние годы? Да ничего. И таким вот я перед вами сейчас стою. Здесь усталое доброе сердце, а остальное – лохмотья. А если и было оно – счастье, то разве что в детстве. Детство… Оно было действительно счастливым, но и оно вовсе не было одним лишь празднеством – и даже с самого раннего своего периода. Знаете ли вы, господа, что моя мама не могла родить меня вовремя? Представляете, роды опоздали на неделю. А когда, наконец, моя любимая мамаша решила сходить по большому, а вместо этого оказывается вдруг отошли воды, то для нее начались настоящие пытки. Вокруг моей шеи, господа, затягивалась, как петля, пуповина. Меня тащили из чрева моей родной мамы металлическими щипцами. Представляете, господа, щипцами. За голову. А бедный мой покойный папа, потомок кельтских бардов, ходил под окнами и курил папиросы – одну за другой. Он был сильный человек, поднимал двух овец одной левой. Вы можете представить – двух овец и одной левой. Но сердце его в те минуты билось, как у маленькой птички, 150 ударов в минуту. Так он волновался за мою жизнь и за жизнь моей матушки.

Во время этого монолога произошло непредвиденное обстоятельство: несмотря на свой природный оптимизм, господин Оптимист вдруг пустил слезу.

– Боже, это так трогательно. Какая сложная штука – жизнь. Какие печальные истории она сочиняет для нас.

Его приятель не отличался особой сентиментальностью, а только сказал:

– Нет.

– Как нет, ведь такое разве сам сочинишь? Ведь это ж какую жизнь нужно прожить, чтобы…

– Нет. Нет. Теперь его точно не остановить.

А там у входа в Аэротаник обезумевший от счастья Джеймс продолжал свой бесконечный монолог:

– Но жизнь, господа, заставила остаться на этом свете. И вот я живу-мучаюсь. Я здесь перед вами. Взрослый уже человек, переживший миллион трудностей. Сейчас я, конечно, счастлив (Джеймс скосил глаза на ящик с бутылками), но у меня было трудное детство. И когда умирала моя бабушка…

Между тем организаторы всего этого шоу уже в первой части выступления Джеймса (до перехода к бабушке) стали слегка волноваться и поочередно доставать свои карманные часы, демонстративно посматривать на них и даже громко заводить. Некоторые делали вид, что дальнозорки, плохо видят и отводили часы подальше от себя, и сами отодвигались в противоположную сторону. Другие же наоборот приближали циферблаты поближе к себе и сами еще нагибали головы, прищуривая глаза и придерживая пенсне. Они также покашливали и кряхтели, подносили часы к ушам и трясли ими, будто проверяли – ходят ли они, правильное ли показывают время. Кто-то подул несколько раз в папироску, будто собирался перекурить. Но Джеймс этого не замечал и продолжал вспоминать свою трудную жизнь. Он ворошил свое прошлое, будто открывал один за другим старые сундуки и покрытые пылью времен чемоданы отца, матери, дедушки с бабушкой, тети с дядей и других предков, роясь в этом безумно важном хламе с плесенью и вспоминая, кому какая вещь принадлежит. Наконец сотрудник газеты решился прервать оратора:

– Простите, сэр. Аэроплан должен уже быть готов к отлету. Не могли бы вы продолжить вашу исповедь после полета или как-то изложить все это на бумаге. Это весьма и весьма интересно…

Глаза Джеймса тут же загорелись новым огнем.

– Именно! Именно это я и хочу сделать. Спасибо вам, сэр. Как же я раньше не догадался. Вот они – цель и смысл моей жизни. Вот ради чего я так страдал. Вот они – мои кельтские корни. Проснулись таки. Том, ты слышал? Пойдем, ты поможешь мне обдумать план написания книги. Старик, это будет сенсация. Назовем ее «Жизнь одноглазого поэта».

При этом он все время входил в предбанник Аэротаника, толкая одной рукой тележку с виски, а другой тащил внутрь за собой Тома, схватив его за рукав куртки.

– Так ты что, поэт? Пишешь стихи, что ли? – спросил удивленный Том.

– Вообще-то пока нет, но мне кажется, такое название было бы солидным. Как ты думаешь?

Том пожал плечами, но в конце концов согласился с другом, который тотчас поверил и в то, что у него есть не только писательский, но и наследственный поэтический дар – а почему бы нет. И тогда он почти торжественно сказал:

– А вообще-то, Том, душой я, безусловно, поэт. Поэт, поэт.