Когда громогласный бас диктора объявил о посадке на летающий корабль, следующий из Нью-Йорка в Саутгемптон, и пригласил пассажиров занять свои места, согласно приобретенным билетам, многие попытались разглядеть, откуда идет такой мощный голос и кому он принадлежит.

– Это ж какую силищу надо иметь, чтоб так всю толпу оглушить. Вот это мощь. – Оптимист завелся, пытаясь через толпу тоже разглядеть фигуру диктора. – Небось грудь, как я не знаю… Богатырь. Вот бы увидеть как-нибудь.

– Бросьте, смотреть не на что.

– Да как это не на что. Ведь голосище-то, таких силачей небось поискать надо. Специально, видать, такого подобрали, гиганта.

– Не искали, сам пришел. Прискакал.

– Нет, не скажите, таких кадров находят только в армии, в опере, наконец, или… я не знаю…

– В цирке, – подсказал Скептик.

– А я вашу шутку не совсем, знаете ли…

В этот момент пассажиры стали отделяться от толпы и теперь появилась возможность разглядеть, что там происходило на площадке. А сквозь появившееся пространство можно было увидеть огромных размеров рупор и стоящего за ним карлика, нарядившегося в красный парадный смокинг.

Джеймс, наконец, увидел своего приятеля Тома, который тоже отделился от толпы. Они остановились, пропуская остальных к летному полю.

– Ну наконец-то, земляк. А я уже стал волноваться, не проспал ли ты. А ведь славно провели вчера время, правда? Ну как, все в порядке?

– Да, вот видишь, хоть самый дешевый, но билет. Ничего, лишь бы добраться до родного Дублина.

– Именно, именно, и я о том же. Лишь бы домой попасть. Ну ее, эту Америку. – И бородатые щеки Джеймса затряслись соответствующе от негодования. – А ты, брат, молодец, на все руки мастер. Как ты их вчера всех развеселил, раз, два и денег заработал. На билет.

Скромный Том только слегка улыбался. Сейчас, сию минуту, его было бы невозможно заставить вытворить что-либо подобное. Но вчера… Черное пиво…

– Я, брат, тоже, знаешь, в детстве учился играть. На фортепьяно, – продолжал болтать Джеймс. – Мой покойный отец уж очень любил это дело. Выписал специально инструмент и надеялся, что из меня выйдет толк.

Джеймс хранил в своем сердце самые теплые воспоминания о детстве, о своих родителях и частенько сравнивал свое нынешнее бестолковое положение с лучшими годами своей жизни. Сейчас он на минутку задумался и вспомнил следующую картину из своего детства.

В небольшой зале собрались гости. Отец маленького Джеймса обращается к приглашенным друзьям, держа огромную теплую руку на плече сопливого и сопящего от некоторого напряжения своего отпрыска.

– Вот, господа, сыночек мой, Джеймс. Должен вам сказать, талантлив мой мальчик и весьма, знаете, одарен. Гаммы, представляете, играет.

И тут гости зашевелились, загудели, а также покачали, покрутили и покивали головами, показывая тем самым хозяину дома свое удивление и восхищение.

– Ну-ка, сынок, сыграй господам гамму какую-нибудь. Начни хотя бы вот с минорной.

Джеймс послушно подходит к инструменту, забирается на краешек табурета и начинает коряво играть грустную минорную гамму. Лицо папаши Джеймса постепенно становится задумчивым и печальным, в глазах даже появляется какой-то голубой сентиментальный свет. Вот и слезы заблестели в уголках, и в конце родитель не выдерживает, и на всю залу раздается его нервный, почти пронзительный всхлип.

– Простите, господа, нервы стали никуда. Что делать, уж больно грустно, прямо сердце разрывается. Давай, Джеймс, лучше веселенькую, мажорную гамму сыграй.

Послушный Джеймс подчиняется и опять кое-как, неуклюжими деревянными пальцами, начинает неровно пилить мажорную гамму. Отец слушает. Глаза его становятся светлыми, слезы исчезают. Вот он уже кивает в такт, становится веселым, а потом уже посмеивается и вдруг пускается в пляс…

– Да, не вышел из меня пианист, – с грустью продолжал Джеймс, вернувшись из детства. – Эх, а как начинал…

Но так как участок мозга, ответственный за то, чтобы Джеймс не забывал грустить, находился у него по соседству с другой извилиной, которая начинала функционировать, подавать сигналы тревоги и вызывала прочие неприятные чувства, вроде жажды и сухости в горле, то Джеймс всегда в такие минуты сентиментального настроения начинал вдруг испытывать именно эти ощущения – сухость в горле и жажду. Справедливости ради скажем, что рядом с этой злополучной извилиной соседствовали и многие другие жизненно важные участки мозга, импульсы в которых таким же образом всякий раз раздражали соседку – эту самую извилину жажды и сухости глотки. И вот опять – это случилось и сейчас, сию минуту.

– Слушай, Том, старина, что это у меня голова раскалывается и в горле какая-то странная сухость? А на виски нет ни цента. Нет ли у тебя с собой случайно…

Джеймс не договорил, так как на ковровую дорожку вышла молодая женщина, строгая и красивая. Она была не одна и толкала перед собой инвалидною коляску. В ней устроился маленький лысоватый старикашка-генерал с бумажным пакетом на коленях. Из пакета торчали упаковки с лекарствами. Том во все глаза (то есть во весь свой глаз) уставился на женщину, а Джеймс попытался высмотреть, что за пилюли захватил с собой в полет старик, но разглядел только первые четыре буквы VIA G, а остальные не смог прочитать (тоже ведь один глаз). Эта пара остановилась рядом с Томом и Джеймсом и стала чего-то ждать. Наконец подбежал гарсон с подносом, на котором успешно продержался, не потеряв ни одной капли жидкости, наполненный водой стакан. Женщина дала одну таблетку из упаковки генералу. Он пофыркал, помотал головой, но все-таки проглотил пилюлю и запил ее водой. Джеймсу показалось, что генерал сильно обиделся и даже всхлипнул. Тотчас эта пара направилась дальше по ковровой дорожке к Аэро-танику. Том наконец вышел из оцепенения.

– Ты видел?

– Да, плохо дело. Старик долго не протянет, на лекарствах, видно, только и держится.

– Какие к дьяволу лекарства, какой старик! Ты видел эту женщину?

– А, – разочарованно протянул Джеймс, – женщина, женщина. Тебе то что? Какая может быть женщина, если со вчерашнего ни капли в горле. Я о женщинах вспоминаю только после четвертого стакана, не раньше. Так что мы там решили насчет виски?

Но Том, не слушая друга, уже двинулся за парой – женщина и генерал, глядя в стройную спину Джулии – так звали очаровательную супругу дряхлого военного.

Стоит ли сейчас, сию минуту взять и подробно рассказать все об этой героине? Всю ее подноготную. Может быть не обязательно? Женщина – загадка, поэтому иногда о ее прошлом лучше не знать. Будто омут в реке. Черная вода, красиво, таинственно, тихо. Но что там на дне – песок, камни, ржавые цепи, кости? Неужели это обязательно нужно выяснять? Приходило ли кому-нибудь в голову бороться с омутами – изменять реки так, что бы не было омутов. Да пусть они будут. Только нужно быть осторожным и не пытаться плавать и нырять в таких вот тихих и опасных местах. А если не хотите рисковать, ищите – где помельче. Такие варианты тоже имеются. Скучновато, правда… Так вот, каждый миг встречи с женщиной-омутом желательно считать нулевым уровнем, где прошлое имеет математически отрицательное значение или вовсе не имеет никакого значения. И не пытаться заглядывать во всякие там черные дыры, на дно, в запредельное пространство, чтобы увидеть, что же там ниже нуля – в мире минусов, в прошлом, в чужой памяти – дороги туда нет. Что-то представлять, гадать, предполагать, думать, сомневаться – это пожалуйста. И этот совет полезен не только мужчинам, стремящимся стать мужьями или любовниками, но и читателям, встретившим на страницах какого-нибудь романа некую мадам – новый персонаж, глубокую и противоречивую натуру. Мы же должны как-то влюбляться в своих героев, если писатель так решил. А чем больше тайны, чем глубже омут глаз и темнее вуаль, тем сильнее мы задумываемся над этой тайной, испытываем мучения, постепенно теряем рассудок и попадаем под влияние таких вот особ – и настоящих, и выдуманных (из книг). А когда в романах некоторые писатели иной раз выдают все подробности прошлого героини в самых ярких красках, наше отношение к данному персонажу принимает какие-то скучные и определенные формы, навязанные автором. Но если самому приходится шевелить мозгами, предполагать, гадать, как это происходит в реальной жизни, то каждый будет иметь свое собственное неповторимое впечатление, в зависимости от того, что он там наворошил в своей голове. Правда это неблагодарное занятие. Можно и ошибиться и никогда не узнать о своей ошибке (скорее всего ошибках). Ведь если мы решаем кроссворд, то хотя бы в следующем журнале все-таки узнаем все варианты правильных ответов, найдем в конце концов свои промахи и отметим с удовольствием, что кое в чем были правы. С женщинами все не так. Даже через много лет совместного сосуществования всего о себе она не расскажет. Поэтому нулевых уровней не стоит искать в ее прошлом. Первый миг знакомства – это и есть старт. И для нас, и для Тома.

Том, как заколдованный, шел по красному ковру, глядя в ее спину. «Боже какая линия, какая осанка», – восхитился бы Оптимист, на что Скептик ответил бы кратко: «Ноги кривые» или что-нибудь вроде этого. Однако под длинной темно-коричневой юбкой ее модной юбки особого покроя в действительности прятались изумительные ножки. Так на что же одноглазый бедный молодой человек Том может в этой ситуации рассчитывать? А он ни на что и не рассчитывал. Вот ведь, скажем, лунатики. Думают ли они, ложась в постель, на какую крышу и зачем они нынешней ночью полезут, отправятся прямо из под теплого одеяла, не напялив на голые ноги даже тапочек? Не думают и даже не желают этого, поскольку это небезопасно (и холодно еще к тому же). Но лунный свет сродни любовному свету, он манит, заставляет, не открывая глаз, совершать какие-то странные поступки. Говорят, лунатиков нельзя будить, а иначе они грохнутся с крыши и вообще – психтравма. В Нью-Йорке тем более с этим делом кранты – это вам не симпатичные маленькие ирландские домишки, с которых даже если и свалишься, то куда-нибудь в телегу с сеном. А тут… Уж если оступился, то пока летишь, волосы на груди поседеют от ужаса.

Джеймс всего этого не знал, вернее не догадывался, что любовь и лунатизм в чем-то сродни, и решился потревожить еще раз лунатика Тома.

– Эй, старик, а куда это ты, интересно, направился? У нас с тобой билеты во второй класс, а это там, в конце, ближе к хвосту. Вон, куда все остальные идут.

К счастью для Тома, он шел по твердой земле, а не находился на крыше небоскреба или где-нибудь на краю летящего над бездной Аэротаника, который, кстати, никуда еще и не взлетел.

Действительно в ту, вторую дверь толпились в очереди другие люди, и на билетах у них значилась другая цифра – «второй класс». Это были в основном оборванные нищие с котомками, группа слепых с поводырем, несколько прокаженных в балахонах (у самого первого позванивал колокольчик в трясущихся руках, чтобы люди расступались). Цыгане вели за собою дрессированного медведя, шарманщик тащил свою шарманку, а на плече у него клевал носом (клювом) старый попугай (то есть дремал). Много и других пассажиров разных цветов и оттенков, достойных статуса обладателей билетов второго класса, толпилось у входа в заднюю часть Аэротаника. Кстати, один из прокаженных на секунду приподнял балахон – это был мистер Гастлер.

У входа стояли некие посторонние люди, помимо тех, кто проверял билеты. Они кого-то с нетерпением поджидали. Том, потеряв из виду Джулию, но думая теперь только о ней, уныло плелся за Джеймсом, которому тоже было несладко, по другой, правда, причине.

Эта проклятая извилина… Там, наверно, какое-то перевозбуждение нервных клеток. Как выдержать полет с такой сухостью в горле? Джеймсу уже стало казаться, что этот корабль не поднимется на небо, а будет опускаться в противоположном направлении – под землю, к чертям собачьим. Кстати, почему собачьим? Они что, похожи на собак, но с рогами и копытами? А собачьи ангелы – это наверное, белые болонки с крыльями.