Те, кто вчера молился по поводу грядущей погоды, сегодня, выглянув в окно и увидев сверкающее синевой небо, поняли, что их молитвы не были напрасными. Итак, этим чудесным солнечным апрельским утром многие жители Нью-Йорка, бросив свои привычные дела, поспешили на окраину города, чтобы потаращить глаза на потрясающее зрелище, о котором уже не одну неделю трубили все газеты Америки. Кроме пассажиров, отправляющихся в Европу на необычном летательном судне и их провожающих, повсюду пестрело множество простых зевак, желающих насладиться этим шоу. Многие действительно зевали, и не потому, что утром недоспали, а так – от безделья и ожидания большого развлечения. Зевота – тоже, конечно, разновидность развлечения, но маленького. Это приблизительно, как прогулки по фойе театра перед спектаклем. Можно было бы придумать иное занятие для ожидающей толпы, ну хотя бы ковыряние в носу. Но многие, особенно женщины, считают это неприличным жестом. А зевота – она вполне нормально переносится всеми присутствующими и даже увлекает всех тех, кто не был настроен на такого типа «прогулки по фойе». Кстати, почему же зевота так заразительна? Кто-нибудь это смог объяснить? Вот и здесь постепенно чуть ли не вся толпа стала зевать. Один откроет рот, другой увидит и тоже открывает. Их двоих увидел третий и тут же раскрыл пасть, а глаза при этом закрыл. Постепенно эта волна пронеслась над толпой и, сделав свое дело, прошла, а зеваки превратились опять в уважаемых горожан. Правда, новые зрители подходили, зевали и все начиналось опять сначала.
А вот и показалась знакомая пара – один шел прямо, а другой, что-то живо рассказывая или доказывая, двигался зигзагами, то обгоняя, то оказываясь с одной или с другой стороны от приятеля, идущего прямо. А там, в конце летного поле было то, ради чего ехали и шли сюда, ради чего стояли, зевали, глазели, вытягивали шеи, цокали языками, качали головами и даже подпрыгивали – настоящее летательное чудо и венец технического совершенства цивилизации двадцатого столетия – АЭРОТАНИК.
Вообще-то издалека этот аппарат чем-то напоминал пароход. Если вы слышали что-нибудь о Титанике (это там, в Европе; тоже, говорят, внушительная штучка), так вот такой примерно корпус был и у Аэротаника, только размером он был сравнительно меньше, а слева и справа в стороны от него отходили крылья, как у аэроплана. Наверху четыре черные трубы. Но это еще не все. Представьте, над каждой висело по гигантскому воздушному шару. Четыре трубы и четыре потрясающих воздушных шара. Уже струился белый дым в четыре слабых облачка – видно для того, чтобы шары загодя были хотя бы немного в расправленном состоянии – висели в воздухе, а не лежали на палубах. Что касается колес, то они у Аэротаника более всего напоминали колеса телеги, только размером, конечно, значительно побольше.
Для пассажиров первого класса на летном поле была расстелена красная ковровая дорожка, переходящая на трап и заканчивающаяся у входа передней части летательного судна. Был, правда, и второй вход – ближе к хвосту, но там не было ковровой дорожки, а трап был сколочен кой-как из старых досок. И вообще в передней части все смотрелось как-то лучше и изящней. Например были окна красивей, даже с орнаментом. Во многих каютах, очевидно самых дорогих, представьте, имелись балконы. А в задней части летающего судна – обычные окошки, как в деревенских домах. Некоторые, правда, с форточками. На крыше, палубах и даже на крыльях Аэротаника – места для прогулок, скамейки. Там можно найти небольшие кафе, рестораны и прочие заведения. Повсюду зелень. В кадках – пальмы и другие деревья, искусственные клумбы. Радует пестрота цветов, обилие фонарей, флажков и других традиционных ярких украшений.
А бассейн – это уж в первую очередь, как же без него. Хоть и небольшой, но предназначенный именно для купания. Расположен он был под открытым небом – на одной из палуб. В некоторых частях Аэротаника можно увидеть висящие летательные шлюпки – спасательные. Это такие маленькие и изящные, симпатичные аэропланчики. Впереди этого роскошного судна уже стоят несколько дюжин здоровых лошадей, готовых сдвинуть летающий корабль с места и вывести на взлетную полосу. А уж совсем во главе сдерживает их нетерпение, переминаясь с ноги на ногу, конюх с вожжами в руках. Он хмур, так как вчера застал свою жену с мясником, но сделал вид, что не заметил этого. А все потому, что задолжал владельцу мясной лавки приличную сумму. Теперь он думал, как вести себя с женой. Рассказать и поколотить или молчать, будто ничего и не произошло? Кстати, и булочнику он тоже задолжал, но жену с ним пока не застукал.
Постепенно вокруг Аэротаника начиналась какая-то суета, движение. Шум, скрип колес, голоса. Откуда-то стали подъезжать тяжеловозы с дровами, углем и керосином. По случаю праздника на извозчиках блестели новенькие резиновые фартуки, картузы украсили их лохматые головы. Многие, как всегда, пренебрегают ремнями безопасности. Может быть и дорожная полиция смотрела на этих бородачей сквозь пальцы, уважая их солидную силу и значимость. Слабеньких среди них действительно – ни одного. Богатыри да и только. Для грузов был предусмотрен специальный вход в хвостовой части летающего корабля. Туда тяжеловозы с грузами и направлялись.
Наконец из здания аэровокзала стал выходить персонал. Стюардессы, сразу видно, опытные люди. Солидный возраст – бабульки лет под 70–80. Многие из них ковыляли с палочками. Кто откровенно хромал, кто пошатывался. А некоторые – ничего, шли почти прямо. Были худые бабки, попадались толстушки, а также маленькие и, наоборот, как жерди длиннющие. Пропустив стюардесс, из здания аэровокзала выпорхнул старичок в костюме воздухоплавателя конца 19 века. Он шел быстренько, но как-то все бочком-бочком, согнув туловище вперед и вбок. И головку он склонил тоже под таким же углом на бочок. Одной рукой пилот размахивал, помогая себе при ходьбе, а другую держал сзади на пояснице (видно побаливала).
Да, а вот и Оптимист со Скептиком – кажется уже подошли и заняли удобное для обозрения всего происходящего место.
– Смотрите, это капитан, – воскликнул Оптимист. – Точно. Я абсолютно уверен. Бравый однако. А форма-то какая, весь с иголочки.
– Какой уж там капитан.
– Как не капитан, ведь форма же…
– Нет, нет, не капитан.
– Так кто же по-вашему?
– Первый пилот.
– А, вон, вижу капитана. Смотрите, выходит…
Из аэровокзала выкатилось инвалидное кресло, на котором сидел другой воздухоплаватель. Глаза его искажались сверкающими от солнца круглыми очками с толстыми, как рыбий пузырь, линзами, которые увеличивали глазные яблоки до размера самых настоящих яблок. Некоторые присутствующие здесь, правда, могли бы сказать, что это глазные груши, а не яблоки. Хотя сорт фруктов менялся в зависимости от положения смотрящего по отношению к пилоту. В основном это были, не считая двух предыдущих видов фруктов, глазные сливы, глазные помидоры, глазные киви (редкий экзотический фрукт). Справедливости ради заметим, что некоторым эти увеличенные линзами глаза казались овощами, яйцами и другими продуктами питания. Пилот вертел все время головой, глаза за стеклами моргали, а изо рта капала кристально-чистая слюна. Что-то было с его лицом – он нервно расчесывал его своими грязноватыми и неровно обрезанными ногтями. При этом пальцы его тряслись мелким тремором, а лицо иногда искажала судорга. Кресло доверили везти старушенции со строгим и трагическим лицом. Она была одета во все черное, как верная вдова. На самом деле это была пока еще его супруга. Но она не летела вместе с мужем, а только провожала его в полет.
– Нет, и этот не капитан. Это второй пилот. Вон капитан, – закончил спор в свою пользу Скептик.
Да это был действительно капитан Аэротаника. Его вынесли на носилках четверо помощников. Он что-то покрикивал, шептал, размахивал руками, а то и посмеивался. Разговаривал он в основном сам с собой, а также с какими-то невидимыми собеседниками – возможно это были старые и верные его друзья или просто веселые приятели из какого-нибудь другого измерения, поэтому и невидимые.
Прошли также мужчины – остальной обслуживающий персонал – помощники пилотов, рабочие с пилами и топорами, механики с огромными гаечными ключами, дворники с метлами, уборщики с ведрами и швабрами и прочие.
Когда команда скрылась в Аэротанике, появились повара в белых сюртуках, фартуках и колпаках. Некоторые несли в руках черпаки, кастрюли и сковородки, живых трепыхающихся кур с разлетающимися в разные стороны перьями, рыбу в аквариумах и раков в ведрах. Один поваренок тащил за уши застывшего от ужаса зайца, другие вели живых свиней, коров и другую скотину, так необходимых для бесперебойной работы всех пунктов приема пищи Аэротаника – от фешенебельных ресторанов до рабочих столовых. В отличие от зайца, эти животные были более спокойными. В их глазах не было ни капли страха или даже элементарного беспокойства и тревоги за свое будущее. Да, видимо интеллект зайца все-таки далеко опережает умственные способности, свиней или коров и прочих парнокопытных. Он явно что-то соображал, предчувствовал и был крайне озабочен неопределенностью и необъяснимостью происходящего. Короче – волновался за свое будущее.
Затем проскрипела телега, нагруженная ночными горшками для пассажиров. Увы, не все каюты были оснащены персональными уборными. Все эти вопросы пришлось решать тщательно, привлекая к проектированию даже математиков. Ночные вазы были сложены аккуратной горкой, почти пирамидой, верхушка которой заканчивалась одним единственным горшком – белым с голубым цветочком. Точное количество этих предметов тоже видимо было подсчитано и прогнозировано специалистами этой точной науки – математики. Скрип колес телеги разносился по всей округе. Однако слышался также и еще более громкий, почти колокольный звон трясущейся на ухабах этой самой эмалированной посуды, предназначенной для физиологических потребностей пассажиров. Хотя почему о физиологии говорят только в таком вот случае? Другого типа посуда, например кастрюли, тарелки или сковородки, понятно, предназначены для иных целей. Но разве прием пищи не является также физиологическим процессом? Говорят, в России живет некий академик-физиолог, кажется Павлофф, съевший собаку в вопросах физиологии. Он бы разрешил данный спор. Но его не было рядом со Скептиком и Оптимистом, которые как раз в своем очередном споре коснулись этой темы.
А вот появился священник с библией в руках. Он был религиозным деятелем, имел дело с людьми и, видимо, поэтому во время шествия по ковровой дорожке то и дело скромно и застенчиво улыбался провожающим, поворачивая голову в их сторону и кивая, хотя не знал никого из толпы, и его тоже не знали. Периодически он вздыхал, закатывал глаза на небо и тогда переставал улыбаться. Он даже чуть приостанавливался и что-то нашептывал – очевидно очень важное. Может это были просьбы или вопросы к вышестоящим силам. Затем снова шел, поворачивал голову к толпе и светился еще больше улыбкой своих заботливых отеческих глаз. Священнику приходилось стараться делать вид, что он всех тут знает и помнит, ибо священник должен быть если уж не прямым заместителем господа бога, то хотя бы официальным его посредником или представителем, а иной раз при необходимости даже отцом, матерью, бабушкой, то есть тем, кем хотели бы его видеть те или иные прихожане.
Пассажиры пока еще были рядом с провожающими и зеваками или среди них, поэтому трудно было определить, кто летит, а кто остается. Вот Джеймс – он точно летит. Он опоздал и пришел опухшим после вчерашнего. А глаза его, в том числе и искусственный, светились неким промежуточным светом – не понятно вспыхнут или потухнут в скором времени. Он облизывал сухие губы и часто дышал. Растирая потными пальцами горло, будто на нем был зуд, он резко менял положение головы, глядя периодически здоровым глазом то вправо, то влево, то куда-то вдаль и даже на небо (как священник). Протез, хоть и был с алмазом, а все ж отставал иногда от здорового глаза. Джеймс хотел найти в толпе своего нового одноглазого приятеля Тома. И все не видел нигде его лица. Зато из-за белой колонны здания аэровокзала показалась серьезная, как у прокурора, физиономия другого человека с повязкой на лице.
Это был Гастлер. Действительно, левый орган его зрения был закрыт черной повязкой. Другой же, свободный от повязки глаз сначала долго вглядывался в лицо Джеймса, вернее в тот его глаз, который в отличие от здорового родился не в утробе матери Джеймса Гордона, а был произведен на свет искусственным путем – в кабинете доктора Липсона и отчасти на неизвестной нам планете. О да, глазной протез Джеймса сверкнул опять голубой звездочкой. Гастлер тут же достал из внутреннего кармана своего сюртучка маленькую синюю коробочку и осторожно приоткрыл. Там на белой шелковой подушечке с ямкой посередине лежал превосходно сделанный каким-то талантливым мастером (уже не Липсоном, это точно – Липсон умер) глазной протез голубого цвета (цвета морской волны). В этот ответственный момент Гастлер стал лихорадочно переводить взгляд поочередно то на искусственный глаз Джеймса, то на протез в синей коробочке. Некоторое сомнение на долю секунды промелькнуло в прокурорском глазу Гастлера (кстати от слов «прокурор» или «судья» Гастлер всегда вздрагивал и начинал потеть и испытывать сердцебиение, а если кто-то произносил при нем слово «адвокат», то гангстер как-то сразу расслаблялся и переставал потеть, высыхал и начинал облегченно улыбаться). Так вот – сомнение. А дело было в том, что Гастлеру не хватало второго своего глаза, который был прикрыт черной повязкой. Пришлось временно снять черную ткань с лица и убедиться в сходстве глазных протезов еще раз как следует и двумя глазами.
Когда он снял повязку, всем на обозрение появился свеженький чернильного цвета финдал, расположенный аккуратно вокруг левого глаза, в котором в свою очередь также аккуратно вблизи темно-коричневой роговицы сверкал кроваво-красный след от удара железным предметом (вчерашнее несовершенство двигателя внутреннего сгорания). И вот только теперь, поработав двумя своими глазами, Гастлер вздохнул, сомнения мгновенно рассеялись и лицо его засияло теплым адвокатским светом. Он быстро закрыл похожую на бонбоньерку коробочку и сунул ее во внутренний карман сюртучка, а из другого достал мобильный свой телефонный аппарат. Антенна выскочила сама собой и привычно, взлетела вверх точно через дырочку в полях шляпы Гастлера, будто дрессированный дельфин прыгнувший из воды в безопасный просвет горящего обруча.
– Шеф, все в порядке. Ой, шеф, комар носа не подточит. Хороший попался специалист. Протезик получился славный – один к одному, даже цвет. Значит продолжаем все по сценарию варианта С. Короче, ближайшей ночью подмена будет сделана, а утром клиент вставит новый глаз и, клянусь, ничего не заметит. Что? Ну шеф, ну опять вы… Ну я же сказал… Из Европы я вернусь тем же аэропланом, шеф. И со мной будет… да шеф, будьте уверены… голубой-голубой… ха-ха-ха… А? Что? Ну, обижаете, право… Да что вы, никуда я не денусь и не беспокойте ваших людей.
Поговорив со своим Боссом и не до конца успокоившись, Гастлер вздохнул и натянул обратно на глаз черную пиратскую повязку. Перепутал, правда – поставил на здоровый.