Итак, 30 июля того же 1908 года группа американских туристов во главе с чернокожим экскурсоводом, одетым в меховой костюм чукотского охотника, шла неторопливым шагом по сибирской тайге, наслаждаясь чудной безветренной погодой и удивляясь красотам здешней природы. Было жарко. Группа в составе тридцати туристов растянулась чуть ли не на четверть мили. Чарли – экскурсовод и руководитель группы – на ходу махал огромной указкой то влево, то вправо, показывая туристам различные чудеса природы тайги – деревья, кусты, цветы, животных, особенно таких как тигры, медведи, хорьки, белки, бабочки, клещи и т. п.

Не отставали от Чарли только двое. О них стоит рассказать поподробней, так как случайно и неслучайно они станут свидетелями многих важных событий, которым посвящены страницы этого повествования. Это были две совершенно разные личности – различные и внешне, и по характеру. Может быть именно это и делало их везде и всюду неразлучными, словно орел и решка. Правда, если мы назовем одного из них, скажем, Оптимист, то второго все же не стоит автоматически считать Пессимистом. Скорее всего его нужно прозвать Скептиком. Да, пожалуй это более правильно. Ведь каждый раз, когда Оптимист уверенно и с оптимизмом предсказывал благоприятный исход тех или иных событий, строя из неопровержимых своих доказательств целые башни, Скептик одним коротеньким словом, как пинком, выбивал основу всех этих небоскребов, и все кирпичи сыпались на голову бедного Оптимиста. А тот, не сильно расстраиваясь, переходил к другой теме их вечного спора.

Вообще Оптимист любил доказывать свою правоту не только аргументами, но и жестами, движениями, позой, торжествующей улыбкой и особым блеском своих рыже-карих глаз. Он был худой и длинный, годами носил один и тот же, несколько засаленный, но к счастью отвергнутый молью, черный сюртук и такого же типа шляпу-котелок-цилиндр или бог его знает, что это был за странный головной убор. В руках его была несуразная, тонкая и не совсем прямая черная трость.

Скептик же был более элегантен, предпочитал яркие клетчатые сюртуки, бабочку менял по нескольку раз за день. Исключением был лишь любимый кепи – всегда один и тот же, тоже клетчатый, с ушками, пристегнутыми на макушке одной пуговочкой. Он был крепышом, небольшого роста, обладал крепкой, похожей на розовый пенек, шеей. Он не был ни белобрысым, ни черным. Цвет его волос был каким-то правильным – самым подходящим для него. Над верхней губой, лучше сказать под носом, аккуратным квадратиком располагались ухоженные пикантные усики. Крепыш ровнял их ножницами каждое утро. Трость его была крепкой, как и он сам. Она была из дорогого дерева, с ручкой в виде львиной лапы (вряд ли кошачьей).

Скептик ходил всегда только прямо, он и смотрел тоже строго только вперед. Это был образец симметрии, которую нарушала лишь единственная трость. Странно, что не было другой – для симметрии. Его возражения были короткими и прямыми. Он всегда был уверен в своей правоте, даже если ошибался. Если он курил, то его папироса никогда не перемещалась из угла в угол рта, он всегда держал ее ровно посередине, тотчас под своими усами. Когда же он иной раз тремя пухлыми своими пальцами вынимал папироску изо рта, то отводил ее не в сторону, а только вперед и прямо, точно в том направлении, куда двигался сам или смотрел, и куда всегда был направлен его чуть вздернутый округлый кончик носа. Дым, выходящий ровного отверстия чуть вытянутого вперед розового кольца его губ, уходил точно в том же направлении – вперед, опережая хозяина. Даже кольца дыма летели сначала только вперед, по ходу движения Скептика. Правда в этом случае Скептик чуть опускал руку с папироской вниз, чтобы пропустить эти летящие произведения искусства и тем самым не нарушить симметрии.

Вместе же эта пара со стороны выглядела примерно так: вот идет, не поворачивая головы, только прямо, Скептик. Рядом худой, как длинная жердь, Оптимист: он семенит, меняя постоянно скорость и место положения относительно скептика. При этом он забегает то вперед, то оказывается сзади, то с правой стороны от Скептика, то с левой.

Забегая вперед, ему часто приходится двигаться задом наперед, так как он пытается заглянуть в непроницаемые глаза Скептика, надеясь увидеть, наконец, согласие и солидарность. Меняя позы, оптимист становится похожим то на знак вопроса, то на восклицательный знак. Но ничто не помогает. Скептик имеет всегда и на все противоположную точку зрения.

Как раз в тот момент, когда Чарли тыкал своей указкой в очередного хищного зверя (кажется это была рысь), между Оптимистом и Скептиком завязался следующий разговор:

– Эх, как славно в этих местах смотрелись бы жирафы. Вы не находите? – начал Оптимист. – Представляете, этакая пятнистая длинношеяя тварь на фоне этих чудных сосен. Красотища!

– Сдохнут.

– Простите, что вы сказали?

– Я говорю, сдохнут.

– То есть, как это сдохнут? Да здесь жарища не хуже африканской.

– Зимой сдохнут.

– Ну, знаете ли… Ну, хорошо, ну не жирафы, но эти, как их… двухвостые-то?.. То есть слоны. У них же шкура, как… я не знаю…

– И слоны сдохнут.

– Да отчего же слоны-то?

– Мамонты сдохли и слоны сдохнут.

Таких тем для спора во время экскурсии у Оптимиста и скептика нашлось превеликое множество, ибо богата и разнообразна природа Сибири, и нет у просторов сибирской тайги ни конца, ни края. Редкий джентльмен способен добраться до середины… Простите, кажется это уже где-то использовалось.

Однако есть и середина, и край у живой цепочки – группы американских туристов, растянувшихся, как уже говорилось, на добрую четверть мили.

Последним (замыкающим) в ее хвосте плелся усталый Липсон. Его не интересовали звери. Его интересовали деньги, которых он здесь в тайге уже целую неделю в упор не видел. Да и откуда им в этих сибирских джунглях появиться? Шкуры что ли звериные везти в Нью-Йорк? И он вспомнил бесконечную тошнотворную качку на вонючем пароходе «Джордж Вашингтон» и монотонный стук колес скорого сибирского экспресса «Анна Каренина», на котором пришлось еще трое суток пить чай, потеть и бить перечитанными газетами сумасшедших мух – безбилетных путешественниц.

Впервые он усомнился в своих способностях. И мысль о том, что он зря потратил доллары на этот никому ненужный туризм, да еще так бездарно использовал драгоценный свой летний отпуск, постепенно превращалась в головную боль, недомогание, а также очередное ухудшение работы мочевыделительной системы (правильнее сказать мочеполовой, но вторая часть этого сложного слова здесь в лесу среди зверей отпадала как-то сама собой; другое дело там в Нью-Йорке, когда жена дышит тебе в затылок и не дает спать).

В конце концов ему пришлось отойти в сторонку от туристической тропы, чтобы в очередной раз попытаться избавиться от дискомфорта внизу живота, как вдруг знакомое чувство приказало ему оторваться от созерцания слабой, соломенного цвета струи и забрызганных в связи с этим желтых заграничных (английских) ботинок. Что-то заставило поднять голову и всмотреться в небо, в котором с утра как будто ничего не было видно, кроме ярко палящего солнца и бездонной синевы. Но он увидел сразу то, что нужно было увидеть – звезду на фоне стерильного дневного неба.

– Господи, не мешок же это с деньгами летит прямо на меня? – пробормотал Липсон, забыв про ботинки и вспомнив почему-то опять про деньги.

Удивительно, но его мочевой пузырь в этот момент, видимо под влиянием нового небесного светила или каких-то иных космических явлений, заработал вдруг в полную силу, как у десятилетнего мальчика. Появление звезды на дневном синем небе каким-то странным образом повлияло не только на физиологию американца, но и всколыхнуло всю окружающую природу. Откуда ни возьмись резко подул сильный ветер, тревожно зашелестели листьями таежные деревья, а в небо взлетели стаи перепуганных птиц. Да, действительно, струя на удивление стала описывать ту самую, забытую с детства дугу, все дальше и дальше удаляясь от дорогих желтых английских ботинок Липсона. Но этот, возникший вдруг из ничего, проклятый ветер… Он был таким сильным и дул прямо в лицо Липсону и в низ живота тоже… Впрочем всего этого доктор уже не замечал.

В это же время, наблюдавшие за странным космическим явлением Оптимист и Скептик вели очередной спор. Как всегда начинал Оптимист:

– Вот ведь удивительная погода стоит уже столько дней. Ни облачка. Даже звезду средь бела дня стало видно, поглядите. Уверен, что грома в ближайшее время не будет.

– Грянет, вот увидите.

– С чего же это грянет, простите, ведь ни облачка же на не…

В этот момент звезда, в течение нескольких секунд превратившаяся в дымящийся шар, вдруг упала где-то совсем рядом в лесу. И загремела, и сотряслась земля.