В старые добрые времена пеший люд, бродя по пыльным дорогам и тропинкам, не считал ни километров, ни верст, ни миль пройденного пути, поскольку не знал этих единиц измерения. До тех пор, пока на обочинах не появились полосатые, черные, белые и прочие указатели и столбики, дорога измерялась шагами или, например, трубками – сколько выкурил трубок в пути. А может и чем-то другим подобным. Но ведь каким-то способом и жизнь человеческую тоже мерили? Трубками и шагами ее измерить, пожалуй, очень непросто. Тогда, скорее всего, – гулькиными носами. Именно, именно. А чем же еще?

Так вот… Некому господину, малозаметному серенькому герою этого повествования, жить оставалось всего с гулькин нос. Не более. Он об этом, естественно, и не догадывался, ибо состояние дел его было весьма недурным, а здоровье не вызывало серьезных опасений. Но коварная старуха-смерть уже поставила галочку в свою черную записную книжку напротив фамилии этого господина и потихоньку обдумывала, чем бы его, в каком месте и как. То есть вопрос «когда» уже был решен. Конечно, кто-то ехидно заметит: а это смотря с какой гулькин нос. Другой же спросит: что это, я извиняюсь, такое – гулькин нос, а почему не что-либо иное, хотя бы – мышиный глазок, тараканий ус или лисий хвост? Возможно, что где-то, когда-то использовалось и это и другое. Но все же память человеческая выделила и сохранила почему-то именно ту древнюю, а также наиболее распространенную и удобную единицу измерения жизни наших предков – гулькин нос. Так вот, если правду говорят ученые, изучающие обычаи наших волосатых и грубоватых предков, то ими придуманный гулькин нос – это приблизительно три года человеческой жизни. Согласитесь, ведь это так удобно – измерять жизнь гулькиными носами. Так же, как легче считать трубки, нежели шаги. В шагах то все равно запутаешься. Выходит, значит, что жизнь современного человека в среднем может длиться 25 счастливых гулькиных носов, а ему – нашему герою – сейчас, в 1908 году, оставался только один последний гулькин нос жизни. Всего лишь один. Не дотянет он до 1912-го года, когда произойдут события, описанные в этом романе. Так что и не быть ему героем этой истории. Зато он самый, что ни на есть, главный герой предисловия. Вот какие оказывается бывают. У самых главных героев этих событий впереди еще много счастливых гулькиных носов. О них (о главных героях) чуть позже – в двенадцатом году. А сейчас, в 1908 году, кое-что о нем.

Фамилия – Липсон. Нетипичный американец, ибо не улыбается и не демонстрирует напоказ свои белые, как клавиши рояля, зубы. Что касается типичных американцев, то они улыбаются, хоть их палкой бей, хоть булавкой коли… И бьют, кстати, и колют. Не всех, конечно, избранных. Но улыбаются все. 0, об этих американских улыбках столько понаписано… И песен, и стихов, и прозы. Но вернемся к Липсону, который пока еще был жив и который не улыбался.

На вид лет сорок с жирным хвостом. Был бы женщиной, мы бы заинтересовались размером этого хвоста. А так, чего уж там… Вот ведь и лысеть уже начал. К счастью не с макушки, а где-то со лба. Из двух зол самое меньшее. Но может кто-то предпочитает наоборот. Хотя, какая к черту разница, если жить этому джентльмену оставалось с гулькин нос. А пониже лысины на лбу у него уже появились три морщины – одна над другой, от виска до виска. Было бы пять – можно было бы ноты писать. И это тоже – для зрелого возраста не самое позорное клеймо. И как будто больше ничего примечательного. Профессия – гуманней быть не может – врач. Офтальмолог. Кому не понять – глазник. Сам, правда, вынужден был напяливать на нос пенсне. Что, кстати, под этим подразумевать – сапожник без сапог или наоборот – в сапогах? В остальном был здоров, ничем не болел, если, конечно, не считать мелких неприятностей по мужской части. Но ведь сороковник с хвостом, что тут удивительного.

Все было спокойно, все было тихо и стабильно. Никто убивать его не собирался. Кирпичи и огромные сосульки падать на его голову тоже не изъявляли особого желания. Смертельных болезней не ожидалось. Время мирное. Какого ж дьявола он должен был вдруг раз и загнуться? И уже буквально через какой-то там гулькин нос.

Не из тех ли он сверхчувствительных джентльменов, которые всю жизнь должны бояться укуса пчелы или, скажем, яда тещи? Это к Липсону тоже не имело никакого отношения. А впрочем нет, что-то было как раз на то похоже.

Дело оказывается заключалось вот в чем: Липсон был удачливым дельцом, тайным миллионером (почти), удобно прикрывающимся своей гуманной работенкой. Но в его душе таилась любовь и самая настоящая, которой он остался верен на всю жизнь. Этой первой и единственной любовью его была… то есть были – деньги. На каком месте была жена, трудно сказать. Но деньги были точно на главном первом месте. И если их отобрать у Липсона, то все его стабильное (не считая уже появившейся вышеупомянутой мужской части) здоровье, подогреваемое любовным пламенем, в две секунды превратилось бы в то, что стало бы с воздухоплавателем, потерявшим свой горячий воздушный шар. Это несовместимо с жизнью. Пока с Липсоном такого не случалось. Но что будет через гулькин нос? Кто может про это знать? Вспомним для сравнения каких-нибудь шекспировских и прочих героев. Самые чувствительные, лишившись возлюбленного или возлюбленной, заканчивали труды своих писателей-создателей добровольным летальным исходом. Но не сразу, а лишь спустя некоторое время, предварительно жестикулируя руками, закатывая к небу глазные яблоки и произнося трагические монологи о своих чувствах и переживаниях в этот прискорбный момент судьбы. Приблизительно так повел бы себя и Липсон, если бы его лишили предмета любви. Правда чувство его было бы наверняка настолько сильным, что и руки-то на себя ему вовсе не пришлось бы накладывать и тем более произносить слезливые монологи – загнулся бы тотчас на месте. Но пока бог миновал. Его зазноба – накопленные денежки – хранилась в надежном месте, и никто не пытался его лишить предмета своей любви.

Он практиковал, но однажды, случайно совершив с какими-то бумагами удачный подлог, решил, что и в дальнейшем не стоит отказываться от мелких афер и подтасовок. Как-никак – дополнительный доход. Так потихонечку доктор Липсон стал наполнять свои кубышки деньгами и даже кой-какими камешками (пока что камешки, а не камни – но все равно денег стоят) – такими вот дополнительными способами в нерабочее время. Банки, конечно, он грабить не собирался, предпочитая более тонкие, чистые и интеллектуальные способы обогащения. Как он это делал – отдельная тема. Все шло в ход – акции, векселя, доверенности, справки, подделанные подписи и печати, и прочие бумажные аферы. Да мало-ли что еще может придумать умная холодная голова и влюбленное горячее сердце. Последнее время он получал доходы от такого рода махинаций так же часто, как часто и регулярно иные принимают пищу или опорожняют кишечник.

Внешне он старался быть безликим и незаметным, не увлекался светскими развлечениями, не тратил денег на дорогие безделушки. Предметы роскоши его почти не интересовали. Липсон любил собственно деньги, жил и наслаждался чувством обладания ими. Жена не имела понятия об истинных его доходах и вела сравнительно скромную жизнь супруги рядового врача, в тайне мечтая о большем.

Однажды он понял, что обладает способностями чувствовать запах денег, а иными словами стал ощущать, как какой-то внутренний орган ему подсказывает, в какую авантюру можно ввязаться, а от какой стоит держаться подальше. Прислушиваясь и доверяя этому неизвестному доселе органу чувств, Липсон еще быстрее стал обогащаться. Правда поначалу ему пришлось избавиться от своих старых долгов (задолжал он каким-то японцам и, кажется, арабам), что было весьма болезненной необходимостью для дальнейшего продвижения к наивысшим радостям и блаженству. И вот только недавно он действительно стал чувствовать себя независимым и богатым человеком. Липсон, однако, и теперь все так же не лез выше головы и не бросался заработанными деньгами. Способности чувствовать запах денег были необъяснимы. Скорее всего, они сродни паранормальным явлениям, вроде полтергейста, телепатии или левитации.

Вот и тогда, 30 мая 1908 года, он проснулся в своей Нью-Йоркской квартире с зудящим внутри чувством, что ему необходимо поехать куда-то далеко. И не на юг, не в Европу, а еще дальше – в те места, о которых Липсон даже не имел представления, и это пахло какими-то бешеными сокровищами. Чувство беспокойства не покидало его весь день.

Следующей ночью гномик в полосатом колпаке напрасно потел и злился, швыряя лопатами желтый песок в открытые глаза незасыпающему Липсону. Глазник не сомкнул их до самого утра. Супруга, чувствуя это, несколько раз просыпалась, томными тихими вздохами и будто бы случайными прикосновениями мягкими частями своего роскошного тела, попыталась произвести разведку, а не наступил ли тот самый момент. Напрасно стучало ее любящее сердце, ибо Липсон лежал бронзовой статуей, твердый и холодный, и остался бы в эту ночь таким с любой самой привлекательной женщиной. Под ложечкой у него разливалось теплом что-то тревожное и сладкое, обещая нечто (откуда только у нас ложечки в организме появляются?). Так же, наверно, юный Ромео предчувствовал сердечной мышцей главное событие своей жизни, еще даже не увидев за поворотом судьбы мерцания света – ауры четырнадцатилетней Джульетты.

Утром, не притронувшись к кофе и не раскурив, как обычно, своей трубки, он первым делом разрезал страницы свежей Х-Таймс и, пропустив все ненужное, попал сразу в точку: в одной из рекламных статей любителям экзотических путешествий предлагалось посетить Сибирь. Вот оно. Он уже знал, что ему надо ехать. Именно туда. Не за запахом тайги и красотами природы, а за деньгами.

Наспех одевшись и не поцеловав разочарованной пустыми ночными ожиданиями жены, он ринулся вниз по широкой мраморной лестнице, схватив на ходу из рук прислуги (а также медицинской сестры по совместительству – экономия) черный свой плащ и такого же цвета зонтик (и плащ и зонтик изготовлены были в одной мастерской, из одного и того же материала и обошлись Липсону весьма недорого). Прием больных на сегодня был предварительно отменен.

Солнце с ухмылкой посмотрело и на плащ и на зонтик появившегося джентльмена. Но Липсону было наплевать на свою рассеянность и на весеннее светило тоже. На улице доктор поймал первое попавшееся такси. Впрочем, такси того времени – это не обязательно то, пока еще редкое, чудо двадцатого века – движущийся с помощью мотора внутреннего сгорания экипаж. Увы, это была простая тощая лошаденка, выкрашенная, как и небольшой шестиместный фаэтончик-кибитка, в ярко-желтый цвет. На боках лошади, как обычно, были пририсованы черные шашечки, такие же, как и на дверце кибитки. Правда тощие ребра лошади несколько изменили форму шашечек, да к тому же лошадь глубоко и часто дышала, то раздувая эти квадратики, то сморщивая их до неузнаваемости.

Когда-то эта лошадка, а звали ее Роза, была совершенно нормальной, молодой, здоровой и полненькой кобылкой. Шашечки тоже выглядели, как надо, согласно принятому городскими властями стандарту. Но со временем лошадь постарела и изрядно похудела в результате изнурительного труда, а возможно и депрессии (жизнь такая) или может быть какого-нибудь другого лошадиного заболевания. Водитель такси (извозчик) попался из эмигрантов – венгерский цыган. Он говорил со странным экзотическим акцентом, все время чесался и от него пахло вчерашним чесноком. Липсону и на это было наплевать. Не взглянув на водителя такси, он сел в желтую карету-кибитку, проигнорировал ремень безопасности, только назвал адрес. Венгр включил предварительно счетчик и завел компактный стереограммофон в две трубы с венгерскими народными, а может цыганскими песнями. Затем через открытое переднее окно он со всей силы хлестнул вожжами по ребрам одной лошадиной силы своего таксомотора и, наконец, взялся за руль. Роза успела уснуть и от удара не открыла своих лошадиных очей, однако проснулась, как только услышала пулеметную очередь громких, но до боли знакомых слов и выражений на языке своего хозяина в его собственном исполнении. Лошадка, видимо, со временем уже приобрела кой-какие языковые навыки и, понимая основные команды, выполнила требование хозяина – тронулась с места.

Если бы Роза была более разумным существом и серьезно занималась иностранными языками, то непременно приобрела бы венгеро-английский словарь (всего каких-то 60 центов). И каково было бы ее удивление, если бы она не смогла найти в словаре ни одного подобного словца из тех, что знала в течение многих лет. Хотя большинство из этих слов и выражений можно было бы отыскать в каких-нибудь специальных филологических словарных изданиях, предназначенных скорее для научных целей, а не для широкой читательской аудитории.

Итак, медленно набирая скорость, желтое средство передвижения повезло Липсона в туристическое агентство. Под конец заданного маршрута желтое такси даже умудрилось обогнать похоронный катафалк. Липсон ехал молча, прислушиваясь то к цоканью копыт, то к стуку своего сердца, путая их. Песен он не слышал, будто они не звучали. Последних вздохов уходящей весны за окошком он не замечал, будто она уже не дышала. В кабине еще чем-то пахло – скорее козлом, чем лошадью. Липсону было все равно – хоть куриным пометом, хоть навозом. Он чувствовал только запах денег, а не тот, что стоял в воздухе. Запах, правда, исходил опять же от водителя, который не мылся всю зиму – ждал хорошей погоды. И дождался, но решил все-таки еще немного повременить и дождаться лета.