Мы сидели ещё какое-то время на поляне, освещенные солнцем и слушая пение птиц. Но потом я пришла в себя и задумалась. Серьёзно? Какие у меня планы? Хм...

Я сидела на траве, поджав под себя ноги, и задумчиво кусала губу. В голове — миллион мыслей одновременно, и все они нагло отказывались выстраиваться в очередь.

Какие у меня планы? Серьёзно? Я — девушка, которую похитили. Какие у меня могут быть планы? Сбежать? Но тут кормят. И белки. И эти трое — они, конечно, тёмные лошадки с криминальным прошлым и явными проблемами с личными границами, но... они же только что сидели в траве и смотрели, как я кормлю бельчат. И улыбались. И плакали.

Я перевела взгляд с одного на другого.

Эян — эмоциональный, смешной, готов отдать последний круассан и душу в придачу.

Саймон — умный, наблюдательный, тот, кто всегда держит ситуацию под контролем, но при этом первый предложил чай.

Хасан — сложный, опасный, со своими демонами, но он отдал мне свой платок. И свой бекон. И сидит тут, как побитый пёс, который впервые в жизни видит доброту.

Я вздохнула.

Планы. Планы, планы, планы.

Если честно, единственный план, который у меня сейчас есть — это наслаждаться моментом. Потому что такие моменты — с белками, с солнцем, с тремя странными мужчинами, которые внезапно оказались людьми — случаются не каждый день.

Я снова кусаю губу.

Но сказать-то им что-то надо. Они ждут. Вон как смотрят — Эян с надеждой, Саймон с любопытством, Хасан... Хасан с чем-то тёмным и глубоким, чему он сам пока не придумал названия.

Я шумно выдохнула, поправила рукава свитера и на секунду прикрыла глаза. Думай, дура. Думай. Хоть что-нибудь, кроме «мяу».

Нет, нет, нет, говорить ничего нельзя. Пусть ещё повосхищаются. И покормят. И смотрят с обожанием.

Я открыла глаза. В них — уже знакомая им ангельская невинность с лёгкой примесью лукавства. Я пожала плечами — мол, какие планы? Нет у меня планов — и загадочно улыбнулась. Потом поднялась с травы, отряхнула джинсы и медленно, ни на кого не глядя, направилась обратно к дому.

За спиной — тишина. Потом шорох, возня и приглушённый шёпот.

— Она улыбнулась, — Эян вскочил, отряхивая траву с волос. — И пожала плечами. И пошла к дому. Что это значит? Она остаётся? Она уходит? Она хочет ещё круассанов?

— Это значит, что она всё ещё молчит, — Саймон поднялся, отряхивая брюки. — И всё ещё загадочна. И мы всё ещё ничего не знаем. И, кажется, именно это держит нас на крючке.

Хасан встал последним. Его глаза следили за моей удаляющейся фигурой — свитер, джинсы, растрёпанные волосы.

— Она идёт к дому. Не в лес. Не к дороге. К дому. Значит, остаётся. Пока что.

— Ангел, подожди! — Эян уже бежал за мной. — Я сейчас! У меня там ещё оладьи остались! И я могу сделать какао! С маршмеллоу! Ты любишь маршмеллоу? Конечно любишь, кто не любит маршмеллоу! Я сейчас всё сделаю! Лучшее какао в твоей жизни! Клянусь белками!

Саймон и Хасан шли медленнее. Саймон улыбался в землю. Хасан смотрел мне в спину. Что-то в нём изменилось за это утро — что-то неуловимое, но важное. Будто я нечаянно нажала на какую-то кнопку, о которой он сам не знал.

Ну вообще я продолжала думать, что с ними делать. Не собиралась я их очаровывать. Вообще я надеялась — да, надеялась! — когда меня похитили, что это начало интересного эротического романа, которые я обожаю. Что они в первый же вечер мной завладеют, а я буду кайфовать. И если бы я вчера говорила, то они бы точно услышали: «А вы меня трахать будете по очереди или одновременно?» Ну а что? Я не боюсь не потому, что мне не страшно, а потому что я извращенка. Тоже мне, горе-похитители. Даже похитить нормально не смогли. Ну что такое. И что мне теперь с ними делать, когда они меня чуть ли не на ручках носить готовы?

Я зашла в дом, всё ещё погружённая в свои мысли. Эян уже суетился на кухне, звенел посудой, что-то напевал. Саймон зашёл следом и сел за стол, достал книгу — делал вид, что читает, но косился на меня. Хасан замкнул процессию — он остановился в дверях кухни, опёрся плечом о косяк и просто наблюдал. Как всегда.

Я села на диван, поджала ноги, обняла колени. Внутри бурлил коктейль из противоречий: разочарование, что похищение пошло не по сценарию любимых романов, и странное умиление от того, как эти трое вокруг меня пляшут.

Ну серьёзно. Я ждала горячего эротического триллера. Я была готова. Я мысленно репетировала эту сцену: как они берут меня — грубо, жадно, по очереди или все сразу — а я выгибаю спину и шепчу непристойности, от которых у них сносит крышу. Я ради этого, блять, не стала сопротивляться! Я специально дала себя похитить!

А что в итоге? Они кормят меня круассанами. Ищут белок. Предлагают чай. Отдают свои свитера и платки. И смотрят. Смотрят так, будто я — чёртова Мона Лиза, а они — искусствоведы, которые пытаются разгадать её улыбку.

Я перевела взгляд на Хасана. Вот он — самый перспективный. У него и взгляд тёмный, и руки сильные, и аура опасности. Вчера ночью он чуть не сорвался — был на грани. Но даже он сдулся. Сидит теперь, смотрит на меня как на хрустальную вазу, которую страшно трогать.

Эян поставил передо мной кружку какао с маршмеллоу и сел напротив, сияя как начищенный самовар. Слишком милый. Слишком нежный. Из таких получаются мужья, а не герои эротических романов.

Саймон... Саймон умный. Он мог бы быть хорошим партнёром в интеллектуальных играх и острых диалогах. Но не в том, что мне сейчас нужно.

Я вздохнула. Горе-похитители. Даже похитить нормально не смогли. И что теперь? Самой лезть к ним в трусы? Так они, кажется, решат, что у меня стокгольмский синдром, и начнут лечить. Чаем и пледами.

Я сделала глоток какао. Вкусно. Маршмеллоу таяли на языке. Эян, заметив, что я пью, расплылся в счастливой улыбке.

— Вкусно? Я старался. Там ещё корица и чуть-чуть ванили. И сливки. Ты же любишь сливки? У тебя такое лицо было, когда ты ела мусс...

Он замолчал, потому что Саймон выразительно кашлянул. Мол, не дави, не будь слишком навязчивым. Эян сдулся, но продолжил смотреть на меня с тем самым щенячьим обожанием.

А я думала.

Думала о том, что ситуация патовая. Я хотела, чтобы меня взяли — жадно, без спросу, втроём. А они взяли меня в плен и окружили заботой. Я хотела грязи и животной страсти, а получила пледик и какао с маршмеллоу. Это как заказать хардкорное порно, а получить рождественскую открытку. Мило? Да. Но не то, что я хотела, чёрт возьми.

Я смотрела на Хасана поверх кружки.

Вот он. Самый мрачный. Самый опасный. В нём есть тьма — я чувствовала её, она плескалась в его глазах, пряталась в складке губ, в том, как он сжимал кулаки, когда думал, что никто не видит. Если бы он вчера не отпустил меня у стены... если бы Эян не вмешался, а Саймон не отправил его в душ... всё могло бы быть иначе.

Хасан поймал мой взгляд. Его бровь чуть приподнялась — вопросительно, настороженно. Он будто чувствовал, что я думаю о нём. О чём-то не ангельском. О чём-то, от чего у него самого вчера темнело в глазах.

Я медленно облизала губы — там осталась капелька какао. Невинный жест? Или провокация? Он дёрнулся. Почти незаметно, но я видела. Его пальцы сжались на предплечье скрещённых на груди рук.

Эян продолжал щебетать про какао. Саймон читал. Хасан смотрел. А я... я начинала разрабатывать новый план. Потому что если эти горе-похитители не могут сделать первый шаг, возможно, мне придётся их немножко... подтолкнуть. Не словами, конечно. Словами нельзя. Но разве у меня нет других инструментов? Я улыбнулась — на этот раз не ангельски-невинно. А медленно, уголками губ. И сделала ещё глоток какао.

Я поставила пустую кружку на стол и потянулась — медленно, как кошка, которая только что проснулась. Свитер задрался, открывая полоску живота. Я заметила, как три пары глаз одновременно приковались к этому участку кожи. Эян замер с открытым ртом. Саймон забыл перевернуть страницу. Хасан... у Хасана темнели глаза.

Я встала с дивана. Подошла к столу, где лежала забытая колода карт — видимо, парни играли до моего похищения. Взяла её, стасовала с видом полной невинности. Потом села обратно на диван, скрестила ноги, положила колоду перед собой.

— Ты хочешь играть? — Эян очнулся первым. — В карты? С нами?

Я кивнула. И добавила короткий, двусмысленный взгляд — на Хасана. Потом на колоду. Потом снова на Хасана.

— Интересно, — Саймон отложил книгу. В его глазах зажглась искорка интереса. — И во что? Покер? Блэкджек? Дурак?

Я пожала плечами. Мол, выбирайте сами. Но в моих глазах было что-то такое, от чего у Саймона чуть заметно приподнялась бровь. Он умный. Он чувствовал подвох. Но не понимал, какой именно.

— На интерес? — Хасан отлип от косяка и сделал шаг вперёд. Его голос был низким, осторожным. — Или на раздевание?

Повисла тишина. Эян аж присвистнул. Саймон покачал головой, но не протестовал. Хасан смотрел на меня в упор — и в его взгляде был вызов. Он проверял меня. Ждал, что я снова сбегу, закроюсь в комнате, надула губки.

А я... я медленно кивнула. И моя улыбка стала чуть шире.

Хасан выдержал мой взгляд. В его глазах было что-то тёмное и горячее — то самое, что было там вчера ночью в коридоре. Но теперь он не отступал. Он принимал вызов.

— Раздевание, — сказал он медленно, с нажимом. — Проигравший снимает одну вещь. Без возражений.

Он сел на стул напротив меня, положил руки на стол. Эян с энтузиазмом плюхнулся рядом, потирая ладони:

— О, я согласен! Я в деле! Саймон, ты с нами? Будет весело!

— Чувствую, это плохая идея, — Саймон вздохнул, но пошёл к столу. Сел, поправляя воротник. — Но я не могу отказаться от социологического эксперимента. Раздавай, ангел.

Я стасовала карты. Мои движения были плавными, уверенными. Я не выглядела как человек, который не умеет играть. Саймон это заметил и слегка нахмурился, но промолчал.

Я раздала по пять карт. Покер. Простая версия — без сложных комбинаций, на удачу и умение блефовать.

— Ну-с, начнём, — Эян заглянул в карты, и его лицо выдало его с головой — у него было что-то хорошее. — Кто первый?

Я положила свои карты на стол — лицом вниз. И сделала жест рукой: мол, начинайте. На моём лице — невозмутимость ангела. Никто не знал, что у меня в картах. Никто не знал, что у меня в голове.

Первый раунд прошёл быстро. Эян, слишком эмоциональный для покера, проиграл с парой десяток против скромной комбинации Саймона. Он драматично вздохнул и стянул футболку через голову, оставшись в одних джинсах. Я заметила, что он хорошо сложен — поджарый, с рельефными мышцами, которые не ожидаешь увидеть под мешковатой одеждой.

Эян поймал мой взгляд и замер, чуть покраснев.

— Честно проиграл — честно разделся.

Саймон только хмыкнул, собирая карты для следующей раздачи.

Второй раунд. Я сбросила три карты и добрала новые. На моём лице — ни единого движения. Саймон смотрел на меня поверх своих карт, пытаясь прочитать, но я для него была закрытой книгой. Хасан играл агрессивно, повышал ставки, но в итоге проиграл мне. У меня был стрит. Я вскрыла карты молча, с лёгкой улыбкой.

Хасан посмотрел на мои карты, потом на меня. Его ноздри раздулись. Он медленно, не отрывая от меня взгляда, расстегнул рубашку — пуговицу за пуговицей. Снял. Под ней было тело, которое явно знало насилие и физический труд: старые шрамы на рёбрах, татуировка на левой груди, рельефные мышцы. Он не позировал, не играл на публику. Просто положил рубашку на спинку стула и вернул взгляд ко мне.

— Продолжим, — сказал он спокойно, но с вызовом.

Эян присвистнул. Саймон задумчиво стасовал колоду.

Я невинно улыбнулась, и мы продолжили игру.

Третий раунд. Саймон раздал карты. Я посмотрела в свои — ничего особенного, но я уже поняла: эти трое не умеют читать моё лицо. Я для них — загадка. И я этим пользовалась.

Я блефовала. Подняла ставку взглядом — лёгкий наклон головы, ресницы в пол. Эян, увидев это, тут же сбросил карты:

— У неё что-то есть! Я пас! Я не хочу проиграть последние штаны!

Саймон колебался дольше. Он изучал меня, прищурившись, но в итоге тоже сбросил:

— Рискованно. Я лучше сохраню то, что на мне.

Хасан не сбросил. Он смотрел на меня в упор. Его глаза — тёмные, цепкие — искали в моём лице намёк, подсказку, что угодно. Но я смотрела на него с той же ангельской невинностью, что и всегда. Он стиснул челюсть и выложил карты. Две пары. Неплохо.

Я перевернула свои. Ничего. Флэш даже близко не стоял. У меня была старшая карта — десятка. Полный блеф.

Эян ахнул. Саймон усмехнулся и покачал головой. Хасан... Хасан смотрел на мои карты, и я видела, как в его глазах загорается что-то опасное. Не злость. Чистое, незамутнённое возбуждение. Я переиграла его. Я, молчаливая ангельская девочка, только что раздела его блефом.

— Ты блефовала, — сказал он низко, с хрипотцой.

Я пожала плечами и сделала невинное лицо.

— Что ж, — Хасан медленно встал. Его пальцы легли на ремень джинсов. — Уговор есть уговор.

Он расстегнул ремень. Медленно. Глядя мне прямо в глаза.

Когда он расстегнул и приспустил штаны, я как бы случайно опустила взгляд — совсем мельком, на долю секунды. Охренеть. Вот это... масштаб. У них у всех такой, интересно?

Мой взгляд — быстрый, почти незаметный — скользнул вниз, задержался ровно настолько, чтобы оценить, и тут же вернулся к лицу Хасана. Но он заметил. Ещё бы он не заметил — он же следил за каждым моим движением, за каждым вздохом.

Его зрачки расширились. Ремень замер в руке.

— Ты посмотрела, — сказал он тихо, с опасной интонацией.

Это был не вопрос. Констатация факта. Он положил ремень на стол — медленно, не отрывая от меня взгляда. Его джинсы всё ещё были на нём, но расстёгнуты, и ткань натянута так, что мой мимолётный взгляд был более чем оправдан.

— Она посмотрела? — Эян ничего не заметил и всё ещё переживал из-за своего проигрыша. — Куда посмотрела? На что? Хасан, ты о чём?

— Эян, заткнись, — Саймон заметил всё. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и наблюдал с интересом. — Там происходит что-то интересное.

Хасан обошёл стол. Медленно. Его шаги — тяжёлые, уверенные. Он остановился за моим стулом, и я почувствовала жар его тела — он стоял слишком близко, почти касаясь моей спины. Его дыхание коснулось моего затылка.

— Ты целый день ходишь тут, молчишь, улыбаешься, кормишь белок, — его голос был у самого уха, интимный, низкий, вибрирующий. — А сейчас — смотришь. Туда. Я видел. Хочешь посмотреть поближе, ангел? Или, может, уже хватит игр? Может, скажешь что-нибудь? Хотя бы слово.

Эян на другом конце стола замер с открытым ртом. Саймон медленно отодвинул карты в сторону — игра явно была окончена. Теперь это была другая игра.

Ну уж нет. Ничего не скажу. Если скажу, то они меня не трахнуть захотят, а убить. Мой словесный понос — то ещё разрушение. Я просто подняла на него голову и невинно похлопала ресницами. Мол, я не при делах. Вообще не понимаю, о чём ты.

Хасан смотрел на меня сверху вниз — на эти невинные глаза, на хлопающие ресницы, на лицо ангела, который якобы вообще не понимает, о чём речь. Его грудная клетка вздымалась. Кадык дёрнулся.

А потом он сделал то, чего никто не ожидал.

Он засмеялся. Коротко, хрипло, будто пробуя забытый звук. Провёл ладонью по лицу и покачал головой.

— Ты невозможна. Ты просто невозможна.

Он отступил на шаг. Не ушёл — просто дал мне пространство. Но его глаза всё ещё горели тем самым тёмным огнём.

— Бля, Хасан, ты меня напугал, — выдохнул Эян с облегчением. Он явно думал, что сейчас будет драка или что похуже. — Я думал, ты её прямо на столе разложишь.

— Мне кажется, она этого и добивается, — сказал Саймон спокойно, но с многозначительной улыбкой. — Просто мы пока не поняли, как именно.

Я продолжала сидеть с невинным лицом. Саймон смотрел на меня — долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Хасана. Потом на Эяна. И сказал задумчиво:

— Знаете, парни, по-моему, мы имеем дело с весьма необычной ситуацией. Она не боится. Не убегает. Не просит отпустить. Она сидит с нами, играет в карты, раздевает нас и хлопает ресницами, когда Хасан готов взорваться. Это не жертва. Это... я даже не знаю, как назвать.

— Я знаю! — жизнерадостно объявил Эян. — Это судьба! Она — наша судьба! Мы её похитили, а оказалось, что это она нас похитила! У нас теперь есть ангел! Я считаю, надо её оставить. Навсегда.

Он смотрел на меня с надеждой. Хасан молчал, но его молчание было красноречивее любых слов.

Мои глаза расширились: в смысле навсегда? Они сейчас серьёзно?

Я переводила взгляд с Эяна на Саймона, потом на Хасана. В голове — белый шум. Я ожидала чего угодно: угроз, допроса, может быть, наконец-то горячего секса вчетвером. Но не этого. Не «давай оставим её навсегда». Это уже не эротический роман. Это какая-то рождественская сказка про одиноких мужчин, которые нашли в лесу фею и решили её приютить.

Эян, заметив мои расширенные глаза, начал оправдываться, размахивая руками:

— Ну, не в смысле «в клетку посадим»! В смысле... ну... ты тут, с нами. Тебе же нравятся белки? У нас их много! И круассаны! Я каждый день буду печь круассаны! И какао! И вообще что захочешь! Мы тебя не обидим. Мы... мы... ну, ты сама видела. Мы не такие уж и плохие. Ну, похитители, да, но... блять, Саймон, помоги!

Саймон, который всё это время сидел с непроницаемым лицом, откашлялся и подался вперёд. Его голос был спокойным, рассудительным, но в нём слышалась непривычная мягкость:

— Эян имеет в виду, что мы не хотим тебя отпускать. Не в смысле «ты пленница до конца дней». А в смысле... нам с тобой хорошо. Впервые за долгое время нам с кем-то хорошо. Ты не боишься, не осуждаешь, не пытаешься нас изменить. Ты просто... есть. И этого почему-то достаточно. Я понимаю, это странно звучит от людей, которые тебя похитили. Но мы никогда не утверждали, что мы нормальные.

Хасан не произнёс ни слова. Он просто смотрел на меня. Его глаза — тёмные, глубокие — говорили больше, чем любые речи. В них не было угрозы. Было что-то другое. Что-то, похожее на голод. Не только физический. Он хотел, чтобы я осталась. Но он не умел просить. Поэтому он молчал — но его взгляд был прикован ко мне, как будто я была единственным источником света в этой комнате.

Боже, они неисправимы. Надо вывести их, чтобы перестали быть такими милыми и стали извращёнными похитителями. Но так, чтобы не догадались, что я этого хочу, — тогда вся концепция рушится. Что же делать...

Я сидела, обхватив колени руками, и в моей голове крутилась одна мысль: «Боже, они неисправимы». Я хотела горячего похищения с элементами жёсткого порно, а получила трёх плюшевых медведей, которые готовы носить меня на ручках до конца моих дней. Это мило. Это даже трогательно. Но это совсем не то, чего я ждала.

Надо как-то расшевелить их. Разбудить в них тех самых тёмных, опасных мужчин, которые загнали меня в тупик под дождём. Но как? Если я заговорю — мой словесный понос разрушит всё. Они узнают, что я не ангел, а озабоченная извращенка с отличным аппетитом и отсутствием фильтра между мозгом и ртом. И вместо секса они, скорее всего, просто выгонят меня в лес. Или убьют. Или, что хуже, продолжат кормить круассанами, но уже без обожания во взгляде.

Нет, говорить нельзя. Но что-то сделать нужно.

Я прикусила губу. Мысли скакали. Провокация? Какая? Слишком явная — они заподозрят неладное. Слишком тонкая — они не поймут. Эти трое, при всей их опасности, в бытовом плане оказались на удивление... невинными. Они не считывали сигналы. Я им глазами в пах уставилась, а Хасан просто спросил, хочу ли я посмотреть поближе. Не взял. Не заставил. Спросил!

Я перевела взгляд на Эяна. Он сидел без футболки и смотрел на меня как на чудо. Если я сейчас подойду и сяду к нему на колени, он, наверное, расплачется от счастья и предложит мне ещё какао. Не то.

Саймон? Умный, наблюдательный. Если кто и поймёт мой план, то он. И, скорее всего, решит, что это стокгольмский синдром, и начнёт меня лечить разговорами.

Хасан? Самый перспективный. У него уже есть этот голод во взгляде. Но даже он сдерживается. Боится спугнуть ангела.

Я вздохнула. Тяжело быть извращенкой среди джентльменов.

Но я не сдаюсь. Кажется, у меня начинает созревать план. Не словами. Словами нельзя. Но разве у меня нет других инструментов?

Я перевела взгляд на Хасана. Он всё ещё стоял без рубашки, и его глаза всё ещё смотрели на меня с тем самым голодом. Вот он. Ключ. Если кто и способен на то, чего я хочу, — это он. Осталось только сделать так, чтобы он перестал думать, что я хрустальная.

И я, кажется, знаю как.

Надеюсь, сработает.