39

Через пару недель по Парижу разнесся слух, что на первого министра короля готовилось покушение, но отец Жозеф вовремя узнал об этом. Арман дю Плесси прибыл во дворец Фонтебло, где обитал Гастон, герцог Анжуйский, застав его в постели, и проинформировал, что, если младший брат короля вдруг вздумает поохотиться неподалеку от Флёри, может располагаться там, как у себя дома, но хозяин не сможет его встретить, государственные дела помешают. Поняв, что кардинал Ришельё знает о заговоре, все причастные попрятались в своих замках, а у кого укрытий не было, удалились подальше от Парижа и поближе к границам Франции. Среди последних был и Этьен де Плаке. Он пришел ко мне на обед испуганный и заявил, что так соскучился по восьмой роте, что хочет отплыть в Руан вот прямо завтра.

— А почему бы тебе не поехать в гости к герцогине де Шеврёз⁈ У ее мужа крепкий замок, — подколол я.

— Она не принимает никого из тех, кто связан с графом де Шале. Считает, что это он предал нас, но она неправа! — пожаловался мой друг.

— Вот и радуйся этому. Иначе бы кончил жизнь на плахе из-за этой интриганки, — сказал я.

— Ты тоже не прав. Она прекрасная женщина, — как-то без былой уверенности заявил он.

— Поезжай в полк. Там будет время подумать о том, стоит ли из-за дрянной бабы лишиться головы, — разрешил я.

— Если со мной что-нибудь случится… — начал было он.

— Ничего с тобой не случится. Я прикрою, — пообещал ему.

Этьен де Плаке не очень поверил мне, но ухватился за мои слова, как утопающий за соломинку.

— Куда он вляпался? — после ухода гостя спросила Сюзанна, которая подслушала не всё.

— Одна вертихвостка уговорила его поучаствовать в заговоре. Теперь боится, что останется без головы, — ответил я.

— Бедный Этьен! — произнесла она таким тоном, будто завтра нам идти на его казнь, и доказала, что жена своего мужа: — Если беда минует его, надо будет срочно женить. Я подыщу ему хорошую невесту.

— Ему нужна богатая, — уточнил я.

— Я так и сказала, что хорошую, — с женской логикой произнесла Сюзанна.

Я выехал в полк в середине апреля, за несколько дней до смотра. В «мертвых душах» не нуждался, поэтому и не спешил. В казармах было тихо и скучно. Война на северо-востоке Франции не намечалась. Большая часть солдат ждала приезда интендантов, чтобы разойтись по своим деревням. Весной там много работы.

— Что слышно в Париже? — первым делом спросил Этьен де Плаке, который после смотра станет ансэнем.

— Пока тихо, никого не арестовали, но тебе лучше не появляться в столице, — ответил я.

— Мне нечего там делать, я на службе, — нервно произнес он.

— Успокойся, ты никому не нужен, никто тебя не будет искать, — посоветовал я.

Смотр опять проводил старший интендант Симон де Юше. Одним из младших его помощников был ни кто иной, как Клод де Лоран.

— Сам напросился, чтобы посмотреть, где вы служите, — сказал он. — Признаюсь честно, ожидал худшего.

— Может, выкупишь патент и пойдешь служить в армию? — иронично предложил я.

— Нет уж, спасибо! Как-нибудь без меня! — отмахнулся он. — Мне больше нравится командовать ливрами, пусть и не своими.

После смотра потекли скучные будни, заполненные браконьерством и рыбалкой. Мои подчиненные зорко следили за Сеной, надеясь поймать контрабандистов и стать чуточку богаче. Не получалось. Контрабандист пошел хитрый. Видимо, перегружались намного ниже по течению, где мои солдаты не бывали, и, хотя летние ночи короткие, успевали переправить индиго в Руан до рассвета. Об этом говорило обилие голубых тканей на рынке. Я купил пару рулонов для своей семьи. Здесь они стоят на четверть дешевле, чем в Париже.

В середине июля до Руана добралось известие, что Анри де Талейран, граф де Шале, арестован по обвинению в государственной измене и попытке убийства первого министра. Над ним начался суд. По одним слухам, его сдал крестный Луи де Валансэ, по другим — бывший друг Антуан де Грамон, граф де Лувиньи. Ни Гастон, герцог Анжуйский, ни Мари де Роган, герцогиня де Шеврёз, ни другие знатные заговорщики, ни в чем не были обвинены. Всё разработал и пытался осуществить только граф де Шале, который был приговорен к четвертованию, но король проявил милость и заменил на отсечение головы.

Анри де Талейран был казнен на Гревской площади девятнадцатого августа. Другие заговорщики попытались сорвать казнь, захватили палача. Не дождавшись его, кардинал Ришельё, наблюдавший с помоста, изготовленного специально для этого мероприятия, предложил вору, приговоренному к повешенью, свободу в обмен на обезглавливание государственного преступника. Тот согласился, хотя, как позже выяснилось, никогда не держал меч в руках. Эта казнь запомнилась надолго. Палачу понадобилось двадцать девять ударов, чтобы привести приговор в исполнение. Говорят, граф со слезами умолял не промахнуться в следующий раз. Что называется, удружили ему.

Услышав эту новость, Этьен де Плаке побледнел. Наверное, представил себя на месте казненного.

— Что там тебе обещала герцогиня де Шеврёз? Что всех простят? — поковырялся я в ране. — Ее простили, выслали в Пуату, хотя надо было бы вздернуть первой.

— Сука! — выругался мой друг. — Анри ведь пошел на это ради нее! Он мне сам говорил, что попросила на деле доказать, что любит ее!

— Именно так используют дураков в своих целях, — сказал я. — Вспомни это, когда в следующий раз знатная дама попросит тебя об услуге в обмен на ее любовь. Да и вообще держись подальше от аристократов. Ты никогда не будешь им ровней, что бы они тебе ни говорили. Помни свое место, иначе заплатишь вместо них.

— И отец так говорил нам с братом, — признался Этьен де Плаке. — А я, дурак, решил, что вот он мой шанс, что стану одним из них… — Он замолк ненадолго и произнес мстительно: — Жаль, что она не мужчина! Я бы с удовольствием убил ее на дуэли!

— Может, подвернется шанс, и рассчитаешься не с ней, так с ее сыном, — сказал я в утешение. — Хотя лучше будет, если вычеркнешь из своей жизни герцогиню де Шеврёз. Она из тех, кто приносит горе всем, кто окажется в ее тени, и в первую очередь тем, кто считает ее своим другом или врагом.

40

После осеннего смотра мы с Этьеном де Плаке вернулись в Париж на военной галере вместе с интендантами. Перед отплытием я купил две бочки сидра для своего винного погреба. Одну приговорили по пути за два дня при дружной поддержке офицеров галеры. Теперь можно было с уверенностью говорить, что у восьмой роты не будет проблем во время смотров, пока проверять будет хотя бы один из тех, кто путешествовал с нами из Руана в Париж. Даже помощь Тимоти де Муре не потребовалась бы.

Дома меня ждала заскучавшая жена и немного подросший сын. Если редко и ненадолго покидаешь дом, не замечаешь, как растут дети, а вот после многомесячной отлучки это заметно.

— Сколько получил на службе? — первым делом поинтересовалась Сюзанна.

— Около тысячи ливров. Примерно полторы набежит за зиму, — ответил я. — Доход, как с небольшой сеньории.

— Лучше иметь сеньорию, чтобы ты не уезжал надолго, — возразила она.

С ней не поспоришь, но при нынешних доходах потребуется много лет на приобретение земельной собственности. Проблему долгих отлучек можно решить и по-другому. По пути в Париж Клод де Лоран рассказал нам, что король разрешил своему первому министру набрать личную охрану из пятидесяти конных мушкетеров.

— Попробуй устроиться туда. Говорят, кардинал Ришельё платит щедро, — посоветовал он Этьену де Плаке.

— Туда без рекомендации не возьмут, а за меня некому похлопотать, — обреченно молвил наш друг.

Не стал ему говорить, как сильно ошибается. Подумал, что надо бы и самому попробовать устроиться капитаном роты в охрану кардинала. Доходы, конечно, упадут, зато буду больше времени проводить с семьей и посещать дома богатых аристократов. Глядишь, присмотрю в каком-нибудь плохо приколоченные сокровища.

В воскресенье утром я отправился на кладбище возле церкви Павла. Отец Жозеф в прошлую нашу встречу сказал, что бывает там почти каждый выходной после мессы. Навещает почивших родственников и отдыхает душой и телом. На кладбище ему никто не льстит, не завидует, не пытается нагадить и ничего не просит. С последним пунктом он ошибся.

Погода была, как в Новгороде или Москве в эту пору, в начале ноября — легкий морозец. Грязь на парижских улицах затвердела, превратив их в полосу препятствий, хоть спецназ тренируй. Я отправился на встречу пешком, чтобы порадовать монаха-капуцина. Не был уверен, что застану его, но на входе в кладбище увидел на тонком слое белого снега свежие отпечатки босых ног. Вряд ли в Париже есть третий идиот, который расхаживает по этому кладбищу босиком.

Серый кардинал стоял на коленях перед фамильным склепом. Выглядывавшие из рясы ступни на этот раз были намного чище. Повернув голову на тихий хруст снега под моими сапогами, он трижды перекрестился и поднялся, с заметным трудом разогнув ноги.

После обмена приветствиями, я протянул ему деревянный пенальчик, покрытый золотистым лаком, в котором лежал свернутый трубочкой указ Павла, Папы Римского, о назначении бенефиция якобы моему предку. Захватил его из предыдущей эпохи для подтверждения дворянского происхождения. Снизу в листе плотной бумаги были две дырочки, через которые пропустили желтую нить, скрепленную красновато-коричневой печатью из смеси воска, скипидара, мела и шеллака. На ней с одной стороны монограмма «SPSP (святой Петр, святой Павел)», а на другой «Павел», имя Папы Римского.

— Подписан начальником канцелярии Марчелло Червини, будущим Папой Марцеллом, — пояснил я, садясь на фундамент соседнего склепа и снимая сапоги.

Отец Жозеф перечитал раза три, не меньше, после чего поцеловал печать с обеих сторон, бережно свернул документ и вложил в пенальчик, который вручил мне после того, как я разулся. Мы вместе пошли босыми между склепами по аллее, покрытой нетронутым, чистым, белым снегом, который придавал кладбищу торжественность.

— Ты ведь пришел не только для того, чтобы показать фамильную реликвию, — произнес он, глядя вперед.

Представляю, как его достали всяческими просьбами, а может, ему нравится быть всесильным, помогать другим.

— Конечно, нет, — подтвердил я. — По возвращению из армии, узнал, что первому министру разрешили иметь собственную охрану из пятидесяти конных мушкетеров. Без рекомендации туда не берут. Не похлопочешь ли за моего друга Этьена де Плаке? Он три года прослужил в моей роте, имеет боевой опыт, сейчас занимает должность ансэня.

— Ты ручаешься за него? — задал вопрос отец Жозеф, все еще не глядя на меня.

— Конечно, — подтвердил я и объяснил: — Это от него я узнал о заговоре. Ему отводилась роль тупого исполнителя грязной работы, расходного материала. Он это понял после казни графа де Шале, который был его кумиром, а нет страшнее врага, чем преданный друг и брошенная жена. Теперь он ненавидит герцога Гастона и герцогиню Мари де Роган, даже больше, чем Арман дю Плесси, если такое возможно в принципе.

— Да уж, трудно найти человека, который ненавидел бы эту парочку сильнее, чем кардинал! — весело согласился мой спутник. — Хорошо, пусть придет ко мне, я поговорю с ним. Если окажется именно таким, как ты сказал, порекомендую в охрану, — пообещал он и, скосив на меня детские глаза, спросил: — А ты не хочешь перейти вместе с ним? Должность капитана уже занята. Станешь лейтенантом.

Именно на подобное предложение я и рассчитывал, но метил в командиры, поэтому процитировал на латыни слова Гая Юлия Цезаря:

— Лучше быть первым в Провинции, чем вторым в Риме.

— Я так и думал, что ты знаешь латынь и историю! — радостно произнес Серый кардинал, поворачивая в обратную сторону.

— Мама хотела, чтобы окончил университет и стал юристом, — соврал я.

— А моя, чтобы стал военным, — сообщил он. — Я им побыл недолго, поучаствовал в осаде Амьена, после чего ушел в монахи.

— Если не начнется война, до весны буду в Париже, — поменял я тему разговора. — Делать мне будет нечего, а деньги нужны постоянно. Могу выполнить разные поручения, не обязательно бретёрские или военные. У меня способности к языкам. Кроме латыни, знаю испанский, немецкий, голландский, датский, английский, португальский. Немного говорю на шведском и польском.

Про восточные языки и аборигенов Южной Америки умолчал. Не хочу переться туда.

— Я буду иметь тебя в виду, — пообещал отец Жозеф.

41

В прошлом году Этьен де Плаке, связавшись с графом Шале, отдалился от нас, а в этом не пропускает ни одного постного обеда у меня и скоромного у Клода де Лорана. Во время очередного я и сказал ему, чтобы в ближайшие дни оделся скромно и наведался в канцелярию первого министра, нашел там его помощника отца Жозефа.

— Скажешь, что ты служишь в моей роте. Он поговорит с тобой, задаст несколько вопросов. Отвечай честно. Он знает о твоем… о твоей дружбе с Анри де Талейраном. Если понравишься ему, будешь зачислен конным мушкетером в охрану кардинал Ришельё и окажешься, как ты любишь, в кругу аристократов, — проинструктировал я.

— А меня не арестуют? — испуганно спросил он.

— Кому ты нужен⁈ Будь скромнее! — иронично молвил я и разъяснил серьезно: — Если бы хотели, давно бы арестовали в Руане и казнили. Иди спокойно. Веди себя достойно и помни, что ты враг Гастона и Мари, что жизнь отдашь за Армана дю Плесси.

— Если возьмет на службу, конечно, отдам! — подбодрившись, пообещал Этьен де Плаке.

Видимо, отец Жозеф быстро понял, что перед ним бедный и не шибко умный, но исполнительный и верный дворянин, для которого близость к кардиналу и королю, даже в роли охранника — цель жизни. Да, интриганка сбила с пути, но осознал, раскаялся, больше не повторится. Как говорят французы, за одного опытного двух неопытных дают.

Придя ко мне в очередной «рыбный» день, пока Сюзанна наверху наряжалась к обеду, Этьен де Плаке похвастался, захлебываясь от счастья:

— Я зачислен конным мушкетером в охрану первого министра! Занял последнее, двадцатое место! Буду получать десять су в день, как армейский ансэнь, ничего не потеряю в деньгах!

— Поздравляю! — произнес я.

— Мне выдали бесплатно вороного коня с черным седлом. У нас у всех будут одной масти. Еще облегченный мушкет и два пистолета с кремнёвым замком, палаш, дагу и верхнюю одежду: черную широкополую фетровую шляпу с белым страусовым пером, казак красного цвета с белым греческим (прямым равнопалым) крестом спереди и сзади и черные длинные ботфорты, — продолжил он.

Кардинал Ришельё оказался щедрым. Во всех остальных подразделениях, включая королевских гвардейцев, каждый сам покупает оружие и снаряжение. Кто что хочет, на что хватает денег. Единой формы тоже нет, в том числе голубых плащей-казаков, в которых будут показывать королевских мушкетеров в фильмах. Наверное, появятся позже, но для кино такие неточности — дело житейское. Судя по тому, что будут похожи на форму гвардейцев кардинала, у них и позаимствуют.

— Серый кардинал что-нибудь спрашивал обо мне? — задал я вопрос.

— Да, но ничего существенного: когда, где и как мы познакомились, с кем еще ты общаешься. Я, как ты сказал, ответил честно, — без запинки ответил он. — Еще о Сюзанне спросил, кто были ее родители? Я ответил, что она сирота, родственница де Биношей, а больше ничего не знаю, — и спросил неуверенно: — Я что-то не так сказал?

— Нет-нет, всё верно, не волнуйся, — успокоил я. — Просто мне надо было понять, что ему хочется узнать обо мне.

— А как ты на него вышел? — поинтересовался Этьен де Плаке.

— Через Тимоти де Муре, родственника Сюзанны, — сообщил я.

В это время на лестнице появилась легкая на помине жена, и я сам спросил, уходя от ненужной мне темы:

— Ты давно был у эшевена Пьеро Эспозито?

— Уже не помню, когда, — честно признался он.

— Если вдруг пригласит на обед, сходи, — посоветовал я. — Гвардейцу кардинала пристало быть женатым и обитать в своем доме, а не снимать комнаты. К таким больше доверия, чем к легкомысленным юнцам, которых сбивают с пути праведного опытные интриганки.

— Он, наверное, уже забыл обо мне, — отмахнулся мой друг.

Таки забыл, но я напомнил через ростовщика Ганса Любке, как бы между прочим сообщив, что мой друг будет служить гвардейцем у самого первого министра. Для буржуа кардинал Ришельё важнее короля.

— У тебя есть на примете другая девушка? — полюбопытствовал я.

— Нет, но… — начал друг, глянув на мою жену.

— Я подыскиваю ему невесту, — призналась она.

— С приданым в десять тысяч ливров? — задал я вопрос.

— Нет, с таким большим трудно найти… — начала она оправдываться.

— Тогда не мешай, — посоветовал я. — Этьен теперь гвардеец первого министра. Ему нужна жена с богатым приданым.

И твердым, расчетливым характером, а не избалованная пустышка, но об этом ему говорить не стоит.

— Ой, тебя взяли⁈ — радостно всплеснула руками Сюзанна.

— Да! — в тон ей выпалил он и зашел на второй круг хвастовства.

42

Исходя из безразличия, с каким отец Жозеф выслушал мое предложение выполнить другие задания, я был уверен, что мне поручат, в лучшем случае, убить на дуэли еще одного гугенота. Каково же было мое удивление, когда рано утром, мы еще завтракали, доедали пойманную и приготовленную вчера рыбу, пришел слуга, молодой и довольно прилично одетый, и сказал, что меня ждут, сам знаю, где, и чтобы поторопился.

— Кому это ты потребовался так срочно? — спросила жена.

— Очень важному заказчику, — ответил я и предупредил: — Не спрашивай, больше ничего не имею права говорить.

Раззадорил еще больше. У Сюзанны даже аппетит пропал, кусок в горло не лез. Ничего, доест завтрак после моего ухода

Поскольку дело срочное и была оттепель, грязь на улицах по уши, поскакал на коне. На Новом мосту попал в пробку из арб и телег, с которых собирали, в зависимости от груза, по одному-два су за проезд. Именно из-за этого — нежелания платить в два раза больше — и застопорилось движение. Я с трудом протолкался и поскакал дальше.

Отец Жозеф прогуливался по аллее кладбища. Она была покрыта прошлогодней травой, короткой, скошенной последний раз осенью, но ступни все равно были грязные. Наверное, так теплее.

— Не разувайся, дело спешное, — потребовал он. — Надо срочно отвезти кое-что в Ла-Рошель. Это около ста пятидесяти лье (немногим менее пятисот километров) от Парижа.

— Когда надо доставить? — спросил я.

Он задумался, подсчитывая, наверное, минимальный срок на преодоление такой дистанции.

— Вчера? — шутливо подсказал я.

— Пожалуй, это самый точный ответ! — улыбнувшись, произнес он. — Хотя бы за десять дней. Сможешь?

— Да, — ответил я.

Монах-капуцин достал из-за пазухи плоскую светло-коричневую кожаную прямоугольную подвесную сумочку размером сантиметров восемнадцать на двенадцать, висевшую на черном шелковом шнурке, передал мне со словами:

— Тут письмо и десять именных векселей на пять тысяч ливров каждый. Их надо передать с глазу на глаз купцу Блезу Косильни. Он живет рядом с башней церкви святого Варфоломея. Это все, что от нее осталось. Теперь на ее месте протестантская. В письме турский купец Жан Пико благодарит за выданный кредит и возвращает его в срок. Ты будешь проезжать через этот город. Если тебя вдруг схватят, говори, что наняли за десять ливров отвезти. Ты всего лишь курьер.

— Меня наняли потому, что гугенот, — подсказал я.

— Можно и так. Говори, что хочешь, посещай их капища, я отмолю все твои грехи, — пообещал он. — Если доставишь за десять дней, получишь тысячу ливров. Если опоздаешь, за каждый день минус сотня.

— А если привезу раньше, плюс сотня? — поинтересовался я.

— Согласен. Так будет справедливо, — ответил он.

Я повесил сумочку на шею, спрятав ее за пазухой, и пообещал:

— Заеду домой, соберу вещи и сразу отправлюсь в путь.

— С богом, сын мой! — перекрестив, благословил отец Жозеф.

Я перекрестился в ответ и вскочил на коня. Надо было поспешить, чтобы вернуться домой к Рождеству. Это семейный праздник. Сюзанна не простит, если будет встречать без меня. Уже есть примета: с кем встретишь этот праздник, с тем и год проведешь. Моя жена верит в нее.

— Ты надолго? — с беспокойством спросила она, когда я начал собираться в дорогу.

— Постараюсь вернуться до Рождества, — пообещал я.

Она надула губы, раздумывая, зареветь или нет?

— Ты хочешь быть богатой? — задал я вопрос, на который знал ответ лучше нее. — Я для нас стараюсь, для тебя и сына. Надо потерпеть. Иначе так и проживем всю жизнь в этом доме.

Она вздохнула, смирившись. По лицу было видно, что уже привыкла к нашему дому и не прочь провести в нем отмеренные ей годы, но и богатой тоже хочет стать.

Я выехал, ведя на поводу второго коня, оседланного. Буду скакать весь короткий световой день, пересаживаясь с одного на другого. Так они будут меньше уставать. При среднем темпе смогу одолевать километров семьдесят-восемьдесят в день и заработаю премию. Лишь бы моя задница выдержала.

43

Первый день был самым тяжелым. Давненько я не скакал так долго. В сумерках, одолев километров пятьдесят, добрался до городка Этамп, который сейчас столица одноименного герцогства. Французские короли дарят его своим любовницам. Остановился на ночлег в трактире неподалеку от большой круглой башни. Ноги мои гудели. Проследив, чтобы лошадям выдали по двойной порции овса и немного сена, наскоро перекусил поджаренной, вкусной, сочной, кровяной колбасой с пшеничным хлебом и красным вином средней паршивости и отправился на боковую в холодный номер на втором этаже. Спал одетым, укрывшись поверх толстого шерстяного одеяла, от которого воняло прелью, еще и камзолом, и кожаным плащом с капюшоном, который сшил прошлой зимой после боевых действий в Пикардии. В нем почти не бывает плохой погоды.

Утром меня разбудили с трудом. Ноги казались чужими. Я словно бы втиснулся в них и начал с трудом переставлять. Превозмогая боль, сделал зарядку. Немного полегчало. На завтрак подали ту же кровяную колбасу, но на этот раз с яичницей и хлебом из смеси пшеничной и ржаной муки, еще теплым, только из пекарни принесли. Я посолил два куска и угостил ими лошадей. Съели с удовольствием, хотя заметно было, что сыты. Первые полчаса из-за боли во всем теле проклинал вчерашний день, когда согласился на это задание. Потом втянулся и перестал замечать ее.

Еще засветло добрался до Орлеана. По пути останавливался в деревне, пил утреннее молоко с хлебом. Город показался мне знакомым и незнакомым одновременно. Такое со мной частенько бывает. Кажется, что никогда раньше не был в этом месте, и вдруг — бац! — натыкаюсь на что-то удивительно знакомое или наоборот. Переночевав в трактире в предместье, утром по рекомендации его хозяина, которому сказал, что спешу в Пуатье, всего за два ливра пристроился с конем на торговую галеру. Она за световой день отвезла нас в Тур, расположенный на левом берегу Луары, до которого по суше около тридцати пяти лье (сто пятнадцать километров). Моя задница в кои-то веки поблагодарила голову за сообразительность.

Утром я прогулялся по городу, нашел лавку купца Жана Пико, расположенную на рыночной площади. Торговали в ней специями и другими заморскими товарами, включая табак, который сейчас считается лекарством. Купец имел такую плутоватую морду, что мне странно было, что кто-то ведет с ним дела. Я бы не связывался, даже если бы собирался вместе с ним кого-нибудь кинуть. Интересно, его знакомые и деловые партнеры догадываются, что он агент Серого кардинала? Я запомнил, как Жан Пико выглядит и его скрипучий голос. Если спросят, опишу.

После чего вернулся на постоялый двор и продолжил путь верхом. Тело почти не болело. Лошади тоже вошли в ритм. Мне даже показалось, что им нравится скакать весь день по незнакомым местам, щипать во время коротких привалов зеленую траву, которой становилось все больше. Чем ближе к океану, тем мягче и более влажным становился климат. Поняв, что до Пуатье не дотяну, остановился на ночь на юго-западной окраине Шательро на левом берегу реки Вьенна, левого притока Луары.

Во второй половине следующего дня миновал без остановки Пуатье. Здесь должна была находиться в ссылке Мари де Роган, герцогиня де Шеврёз, но дивным образом оказалась в Лотарингии, а потом в замке Дампьер в Шампани, принадлежавшем ее мужу. Это около пятидесяти лье от Парижа, а не около сотни, как из Пуатье.

Уже в сумерках добрался до городка Сен-Максан, расположенного в долине между холмами. Мне показалось, что там теплее, чем в Шательро. Это последний «католический» город. Дальше начинаются земли гугенотов. Здесь уже чувствовался запах войны. Я не могу описать его. По большей части состоит не из ароматов, а из поведения людей, чувства тревоги, которое они излучают. Хотя страх тоже пахнет. Хищные животные чуют его и нападают в первую очередь на тех, кто боится.

На ужин мне подали вареных голубей и козий сыр, оказавшийся удивительно вкусным. Я распорядился, чтобы дали его на завтрак и пару фунтов с собой вместе с караваем свежего хлеба. Съем на привале в полдень, чтобы не останавливаться надолго в трактире. Остался последний отрезок в примерно двадцать льё (шестьдесят пять километров). Если доберусь, то уложусь в шесть дней и заработаю четыреста ливров премии. Впрочем, дело не только в деньгах. Я докажу, что могу выполнить поручение быстрее других, а значит, лучше.

Город Ньор я проскочил без остановки. Как мне сказали в Сен-Мексане, у гугенотов на дорогах пошаливают. Так это или нет, не знаю. Может быть, это обычное расчеловечивание врага, а может, так оно и есть, ведь в Ла-Рошели собираются все те, кто хочет повоевать за, по их мнению, истинную религию кальвинизм, как одно из течений протестантизма. Среди них должно быть много авантюристов, которым не важно, кого грабить и насиловать. На меня никто не напал. То ли сочли сложной добычей, то ли из-за погоды, потому что ближе к полудню пошел снег с дождем

К Ла-Рошели я подъехал с северо-востока в вечерние сумерки и остановился на постоялом дворе в предместье. Мне показалось, что бывал в нем раньше или побываю позже. В голове уже начинает путаться прошлое с будущим и настоящим. Лошадей разместили в каменной конюшне. Утром вручу подвесную сумочку и поскачу в обратную сторону.

Хозяин заведения, толстый и неторопливый, как морж, громко сопя, лично проводил меня по деревянной лестнице на второй этаж. Она так скрипела, что я боялся, что сломается под нами. Высота небольшая, но если на меня рухнет «морж»…

— Зачем приехал? — спросил он, сделав остановку на полпути и не оборачиваясь.

— Наняли доставить кое-что кое-кому, — туманно ответил я.

— Не Блезу Косильни? — задал он следующий вопрос, продолжив движение.

— Нет, — соврал я. — А кто это такой?

— Купец. Шпионил в пользу католиков, — ответил он.

— Я с врагами нашей веры дел не имею, да и с купцами не якшаюсь, только с благородными людьми, — как можно презрительнее молвил я.

Комната оказалась холодной, темной и маленькой. В нее влезла только неширокая кровать и в углу у входа стояла табуретка с дыркой в центре, под которой размещают ночную посудину с водой. Я засунул свой баул под кровать, а на нее кинул перевязь с рапирой в ножнах. После чего подождал, когда хозяин спустится по стонущей лестнице на первый этаж и сбежал за ним следом,

На первом этаже в столовой, объединенной с кухней, я сел за один из четырех тяжелых прямоугольных столов с толстенными столешницами, порезанными ножами, из-за чего напомнили мне деревянные школьные парты из моего детства. За двумя соседними сидели три и пять человек, пили местное пино-де-шаранта, одни белое, вторые красное. Голландцы веками закупали в Ла-Рошели вино, которое порой скисало во время плавания. Вот они и додумались перегонять его здесь в спирт и у себя дома разводить водой. Так требовалось меньше места для перевозки алкоголя. Это у южноевропейцев вино — еда, а у североевропейцев у него другое предназначение. Потом кому-то пришло в голову добавлять спирт в вино, что резко увеличивало крепость и срок хранения. У меня появилось подозрение, что гугенотские войны — это результат употребления крепленых вин и разбавленного спирта. Уж слишком много буйных среди них.

Я заказал пот-о-фё (котелок на огне). Это два блюда в одном: сперва подают бульон, в котором сварили мясо или, как здесь, рыбу с овощами (морковь, пастернак, репа, лук, чеснок…), а потом на отдельном блюде всё остальное, круто посоленное. Океан рядом, соль не жалеют. Увидев на кухне ведро с устрицами среднего размера, которые сейчас пища бедняков и употребляются вареными, попросил подать мне дюжину свежих после главного блюда. Вскрывал обычным ножом и вместо лимона использовал сухое кислое белое вино. Сёрбнув, проглочу из створки скользкое мясо с солоноватой жижой, пахнущей морем, и запью глотком из глиняной кружки. Пьяницы за соседними столами, хозяин с хозяйкой и слуги молча наблюдали, как я расправляюсь с устрицами. Уверен, что после моего ухода на боковую, обязательно повторят. Теперь я знаю, кто научил французов правильно употреблять этот морепродукт,

44

На завтрак устриц не осталось. Хозяин пообещал, что закупит для меня на обед или ужин. Я сказал, что не знаю, когда вернусь. Может быть, накормят те, к кому приехал. Отправился на рынок. Там сейчас что ни продавец, то журналист-международник, и что ни продавщица, то из отдела светской хроники. Подвесную сумку и деньги взял с собой. Уверен, что мои вещи проверят, хотя бы из любопытства. Там нет ничего подозрительного и особо ценного, только сменная нижняя одежда. Кстати, рубаху и портянки поменял, а грязные отдал в стирку.

Перед городскими стенами новые земляные бастионы и каменные равелины. Запах войны здесь еще сильнее. При этом в самом городе течет медленная, мирная жизнь. Ла-Рошель все такая же белая, построенная из местного светлого известняка. Я прогулялся до колокольни разрушенного католического собора. Не для того, чтобы отыскать дом купца Блеза Косильни. За ним наверняка приглядывают, чтобы захватить сообщников. На месте разрушенного собора теперь протестантская церковь. Она проще, скромнее, похожа на деревенскую девку в дешевом платье. На открытую паперть ведут три длинные каменные ступени. Вход через башню. Перед ним стоял пожилой староста храма, обладатель длинной, седой, библейской бороды, одетый в черное, который отслеживал, чтобы никто не входил с оружием. Зная об этом обычае, я оставил рапиру в трактире.

— Кинжал спрячь под одежду, — обратился он ко мне.

Я кивнул и выполнил просьбу.

Церковь была однонефная. Внутри все скромно, ни икон, ни статуй. Вместо амвона кафедра. Типа профессор лекцию прочитает на тему, как жить праведно, оставаясь грешником. Служба уже закончилась, все разошлись. Я постоял там минут пять, после чего вышел, задержавшись и перекрестившись на паперти. Пусть как можно больше горожан увидят, что я не какой-то там зажравшийся католик.

Затем уже прогулялся между рядами рынка. Основной товар — рыба и другие морепродукты. Все свежее, пойманное ночью. Как ни странно, не воняло тухлой рыбой. Может быть, потому, что температура немногим выше нуля. Я переходил от одного торговца к другому, задерживаясь там, где стояли и разговаривали несколько человек. Таки нашел тех, кто обсасывал арест Блеза Косильни. Если отбросить ругань и пожелания ему скорой смерти, католический шпион сейчас ждет казни в Маячной башне, которую используют еще и как тюрьму. Места в ней много — не пустовать же помещениям⁈ Она на берегу моря и приметная. Как-то заглядывал ради праздного любопытства. Пошел посмотреть на нее еще раз.

Был отлив. Океан медленно отступал, утягивая за собой мусор, прихваченный на берегу. По открывшемуся серому песчаному дну, ровненькому, приглаженному, ходили люди с маленькими деревянными грабельками или лопаточками и ведерками, раскапывали в песке ракушек двух видов: кок и палурд. Считаются пищей бедняков. Впрочем, богатые тоже не брезгуют. И те, и другие ракушки маленькие. Надо набрать несколько десятков, чтобы наесться. Их жарят, варят, но надо продержать в морской воде несколько часов, чтобы вышел песок. Можно есть сырыми, сладковатые на вкус,

В Ла-Рошели есть три башни, которые за городскими стенами. Две — Цепная и святого Николая — на входе в гавань. Между ними натягивают толстую железную цепь, перекрывая вход для судов. Третья — Маячная или Фонарная — на отшибе. Из-за высокого острого шпиля на круглом мощном основании напоминает готическую церковную колокольню. Я прогулялся до нее с видом любопытного туриста. Снаружи охраны не было. Входная дверь толстая и закрыта изнутри. Стены сложены из крупных блоков известняка, забираться по которым легко. В верхней части основания что-то типа выступающих наружу машикулей, напоминающих испанский воротник — препятствие, пусть и несложное. В нижней части шпиля окно, обращенное в сторону океана. За ним внутри разводят костер. Есть окна и в основании, но зарешеченные. Альпинистского снаряжения у меня с собой нет. Даже ботинки не додумался захватить. Придется лезть в ботфортах. Внутри башни разуюсь и прогуляюсь босиком, чтобы меньше шуметь.

Вернувшись к обеду на постоялый двор, уведомил, что меня пригласили на ужин. Там, наверное, и переночую. Номер оплачу, как и постой и кормежку лошадей.

— У кого, если не секрет? — спросил хозяин постоялого двора.

— Не имею права говорить, — ответил я.

— А-а! — ухмыльнувшись, выдал он, словно точно знает, к кому я приехал.

В каждом городе и даже квартале есть особа, которой завидуют все остальные бабы. Именно к ней приезжают незнакомцы и у нее пропадают по ночам их мужья. Эту шлюху ругают на чем свет стоит, но каждая бы согласилась взвалить на себя ее бремя. Я не стал разочаровывать хозяина постоялого двора. Баба так баба — уважительная причина, чтобы не ночевать на постоялом дворе.

Обед начал с дюжины свежих устриц. Вчера я дал понять, что устрицы повышают потенцию. Теперь это работало на мое алиби — готовлюсь к бурной ночи. За мной наблюдали выпивохи с соседних столов, которых набралось десятка два. Видимо, весть о пожирателе сырых устриц разнеслась по предместью, сбежались все, кому нечего делать. Побаловал их зрелищем. После обеда лег спать. Ночь предстоит долгая и трудная.

45

С океана дул холодный сырой западный ветер. Вроде дождя нет, но время от времени я вытирал рукой крупные капли с лица. Небо затянуто тучами, ни черта не видно дальше десяти метров. Я присел у основания башни, прижавшись к ней правым плечом. Жду, когда в ней заснут. Сомневаюсь, что по ночам охранники строго несут службу. Наверняка закрылись и попадали по кроватям до утра.

Вот тут-то мне и улыбнулась удача. Недооценил я охранников. Послышался шум отодвигаемого засова, и входная дверь вдруг открылась наружу. В тусклом свете, падавшем изнутри, появился темный мужской силуэт в длинном плаще с капюшоном.

— Не закрывай, я быстро, — произнес он кому-то внутри башни, захлопнул дверь за собой и торопливо пошагал в сторону ворот, ведущих из порта в город. Они старые и высокие, сложенные из светлого известняка и заметные даже в такую темень.

Звук задвигаемого засова я не услышал, поэтому подождал, когда вышедший удалится подальше, и бесшумно подошел к двери. В правой руке у меня рапира, в левой — кинжал. Я не знал, сколько внутри охранников и чем они вооружены. Ручка двери была деревянная и мокрая. Я плавно потянул ее на себя. Дверь бесшумно подалась. Открыл ее рывком и влетел внутрь башни. Там было тепло, сухо и светло, благодаря стеклянной лампе, стоявшей на полке камина, в котором горели поленья. Рядом с ним на корточках сидел мужчина спиной ко мне, поправлял поленом горевшие. Слева от входа под деревянной лестницей, ведущей на следующий уровень, стоял узкий стол с кувшином, двумя глиняными кружками и тарелкой с жареной рыбой. Справа был широкий топчан с матрацем, набитым сеном, и серым толстым шерстяным одеялом, но без подушки. Дальняя часть помещения была отгорожена стеной с двумя дверьми.

Отправив полено в топку, охранник спросил, вставая:

— Что так быстро? Не пришла? — и увидел меня.

Ему лет сорок. Невысок и широкоплеч. Черные волосы подстрижены под горшок. Густые усы и борода. Одет в камзол и штаны коричневого цвета и полосатые — черно-белые — чулки. На ногах деревянные сабо. Он даже успел малость наклониться к поленнице дров, собираясь, видимо, схватить одно для защиты. Я броском опередил его, всадив рапиру в живот. Выдернув клинок, толкнул оседавшее тело, чтобы не упало в камин.

Я вернулся к входной двери, закрыл ее. Две другие в стене вели в небольшие кладовые: в одной стояли у стены стекла в деревянных рамах и лежали брусья разной толщины и свернутые в бухты канаты, в другой были наколотые дрова и чурка с всаженным в центр ее топором. Я поднялся по лестнице, которая шла вдоль стены, изгибаясь вместе с ней, до верха и увидел там еще одну дверь, запертую на засов с моей стороны. Своего коллегу вряд ли бы там закрыли. Значит, охранников всего двое. Я спустился вниз, затащил убитого в кладовку с дровами. На полу осталась лужа крови и размазанный, кровавый след. Туда же отнес два коротких копья, стоявших у стола, прислоненными к стене, и два палаша, висевших на деревянных колышках рядом с длинным черным шерстяным плащом и шляпой с узкими полями. Сам расположился в соседней кладовой, сев на бухту каната, сплетенного из пеньки. Рапиру держал в руке, водя острием по стеклу в деревянной раме, которое паскудно скрипело.

Минут через десять послышались звук открываемой двери и молодой мужской голос:

— Заходи, у нас здесь тепло!

— Ой, как здесь хорошо! — воскликнул радостно женский.

Хлопнула закрываемая дверь, проскрипел засов. В этот момент я и вышел из кладовой. Второму охраннику было не больше семнадцати. Видимо, попал по блату на непыльную работенку. Одежда черного цвета, какую любят носить кондовые протестанты. Русоволос и высок ростом. Усы и бороденка на треугольном лице жиденькие. Голубые глаза круглые. Может быть, от испуга. Он как раз снял плащ и кинул на топчан, когда увидел меня. Точнее, взгляд был направлен на острие рапиры, которое приближалось быстро. Охранник метнулся к входной двери и успел открыть засов. В этот момент рапира вошла в его правый бок немного ниже ребер. Тело осело на пол, немного приоткрыв дверь. Я закрыл ее на засов под истеричный, на одной ноте, визг женщины, немолодой, под тридцать, и как по мне, страшненькой. Обратил внимание, что проститутки всегда не ахти. Если лицом более-менее, то тело желает лучшего, и наоборот. Красотки предпочитают обслуживать одного богатого клиента, а не десятки бедных.

— Заткнись, дура! — рявкнул я.

У нее дернулась голова, будто получила по морде, и закрылся рот, но продолжила тихо скулить, как щенок.

— Убивать не буду, — успокоил я. — Посидишь в кладовой до утра, — и кивнул на открытую дверь помещения, из которого вышел. — Шагай туда.

— Ага, — покорно молвила она и засеменила в кладовую.

Наверное, ей кто-то сказал, что такая походка возбуждает мужчин, или просто сжимала бедра, чтобы не описаться от страха. Подогнал ее, шлепнув плашмя клинком по заднице. В Западной Европе уже вовсю гуляет сифилис, который лечить пока не научились. Америка нанесла ответный удар. Проститутки — ее воины-камикадзе в этой необъявленной биологической войне.

Закрыв за женщиной дверь на засов, взял с каминной полки стеклянный фонарь, заправленный, судя по запаху, конопляным маслом. На втором этаже каменная стена отгораживала большую часть помещения. В ней были три темные дубовые двери без окошек, закрытые снаружи на массивные засовы. Я начал с крайней левой. Рапиру держал наготове. Изнутри шибануло сортиром. Вонь шла из деревянной бадьи, стоявшей в углу у входа. Дальше на толстом слое соломы лежали трое, одетые по-летнему, босые, с длинными нечесаными волосами и бородами, смотрели на меня удивленно. Скорее всего, по ночам к ним редко наведывались гости и были непохожи на меня.

— За что здесь оказались? — спросил я.

— Мы были корсары, — произнес с английским акцентом лежавший посередине.

— Давно вы здесь? — задал я вопрос на английском языке, хотя ответ и так был понятен по их внешнему виду.

— С начала лета, — ответил он. — Ждем, когда за нас заплатят выкуп.

— А кто в соседних помещениях? — поинтересовался я.

— Через стенку мои матросы, а в дальней какой-то местный католик, — сообщил он.

Я не стал радовать их раньше времени, вышел в коридор, закрыв дверь на засов, и отправился к дальней. Там тоже воняло сортиром из параши, но на соломе лежал всего один человек. Ему не меньше пятидесяти. Полноват, лицо круглое холеное, без морщин. Одет в черное. Смотрел на меня испуганно. Видать, решил, что визит в ночное время грозит ему резкими переменами в жизни. Так оно и было, но не к худшему, а к лучшему.

— Блез Косильни? — спросил я.

— Да, — тихо молвил он.

— Привез тебе послание от отца Жозефа и еле нашел, — шутливо произнес я. — Вставай. Надо убираться отсюда поскорее.

— Ты кто? — не врубился он.

— Какая тебе разница⁈ — ответил я вопросом на вопрос. — Мне надо получить от тебя расписку, что доставил тебе послание и векселя, иначе мне не заплатят. Здесь писать нечем, так что придется выбраться наружу. Поторапливайся!

До Блеза Косильни наконец-то дошло, произнес:

— Так ты… — запнулся от переполнивших его чувств и довольно резво вскочил.

Когда шли к лестнице, я спросил:

— Тебе есть, где спрятаться за городом?

— Есть, — ответил он, а потом сказал: — Теперь уже нет.

— Могу отвезти тебя в Сен-Мексан, — предложил я, спускаясь по лестнице.

— Было бы хорошо, — согласился он.

На первом этаже я показал ему на одежду на колышках:

— Оденься, возьми оружие в левой кладовой и второй плащ с топчана. Будешь изображать моего слугу.

— Хорошо, — согласился Блез Косильни, быстро напялил на себя плащ и шляпу, снятые с колышек, и, заглянув в кладовую, спросил: — Оружие все забирать?

— Возьми себе для обороны, — ответил я.

— Тогда копья хватит. Палашом я все равно не умею, — решил он.

— Жди здесь, пока выпущу остальных узников, — приказал я и отправился на второй этаж.

На этот раз трое узников сидели и глядели на меня без страха, с надеждой. Они слышали, как я увел вниз одного узника, и, наверное, сделали выводы.

— Забирай своих людей, и идите, куда хотите, — сказал я сидевшему посередине. — В кладовой внизу закрыта проститутка. Заберите ее с собой. Она слишком много видела.

— Сделаем, сеньор! — радостно пообещал он, вставая.

Блез Косильни торопливо, жадно ел жареную рыбу из тарелки на столе, запивая вином из кружки.

— Пойдем, — позвал я, поставив лампу на стол.

— Угу, — промычал он набитым ртом, допил вино и, опираясь на копье, как на посох, потопал за мной.

Опять был отлив. Мы пошли по открывшемуся дну, огибая порт и защитные укрепления у восточной стороны города. Миновав их, вышли на дорогу, ведущую на север. Мой спутник, не привыкший подолгу ходить пешком, кряхтел, но держался. Добравшись до дороги, по которой я приехал в Ла-Рошель, прошли по ней с километр до деревни, сожженной год назад во время очередного обострения отношений между гугенотами и католиками. Уцелел только деревянный оштукатуренный сарай, в котором мы и спрятались. Мне надо дождаться рассвета, когда откроют городские ворота, и якобы вернусь от дамы, а моему спутнику — когда приеду на лошадях и заберу с собой.

Мы сели рядом на старую солому в углу, укрывшись вторым плащом. Все равно было зябко.

— Семья осталась в городе? — поинтересовался я.

— Нет, я овдовел год назад. Жена умерла от горячки. Детей нет. Хотел еще раз жениться после Рождества… — печально поведал он.

— Давно работаешь на Серого кардинала? — поменял я тему разговора.

— Третий год пошел, — ответил Блез Косильни.

— Ты католик? — задал я вопрос.

— Нет. Деньги нужны были, — признался он. — В итоге все потерял.

— Получишь назад, когда католики захватят Ла-Рошель, — уверенно заявил я.

— Думаешь, захватят? — усомнился он.

— Мне прозорливый сказал, — выдал я.

Прозорливыми во Франции называют предсказателей. Среди них много шарлатанов, но люди верят всем подряд. Так было, есть и будет.

На постоялый двор я вернулся сразу после открытия городских ворот. Выглядел усталым, невыспавшимся, но довольным — именно то, что надо было в подтверждение их версии, где и как я провел ночь. Наскоро перекусив и захватив с собой каравай теплого хлеба и большой кусок свиного окорока, я расплатился за постой и отправился в путь. К тому времени новость о побеге узников еще не добралась до постоялого двора.

Забрав Блеза Косильни из сарая, поскакал дальше по раскисшей дороге. Навстречу попалась всего одна арба, нагруженная бревнами, которую медленно тащила пара волов. Возница посмотрел на меня, а на слугу, скакавшего правее с надвинутым на лицо капюшоном, не обратил внимания. Так, скорее всего, и скажет, если спросят, что встретил конного сеньора, а про слугу даже не упомянет. Ни сбежавшие корсары, ни Блез Косильни на сеньора не тянут.

Несмотря на скуление моего «слуги», быстро уставшего, скакали мы до темноты, пока не добрались до города Ньор, причем остановились на постоялом дворе в восточном предместье, будто едем из Пуатье. Спал он, как положено слуге, на полу возле кровати, на которой разместился я. Утром с трудом переставлял ноги и жаловался, что не сможет сесть в седло. Таки смог, когда я рассказал, что случается с человеком, когда его вешают за шею. Заряда бодрости ему хватило на последние километров двадцать пять до города Сен-Мексан, где начиналась территория под властью католиков.

Там Блез Косильни остановился в лучшем трактире в центре города, сняв самую большую и дорогую комнату. Я вручил ему послание отца Жозефа, полное иносказаний, и десять векселей на пять тысяч ливров каждый. Взамен получил письмо на трех страницах, исписанных с двух сторон. Оно было не запечатано, так что прочитал из любопытства. В послании излагались злоключения автора и имелся подробный перечень моральных и материальных убытков, понесенных на службе короне, и заверение, что поручение всё равно будет выполнено, присланные деньги попадут из Сен-Мексана в Ла-Рошель к тем, кто поможет королю и его первому министру. Заодно я узнал, что был ангелом, явившимся в преисподнюю и вытащившим бедолагу прямо из котла с водой, соленой от его слез, который вот-вот должны были повесить над костром.