46

Я успел вернуться домой к Рождеству, отметил его в семейном кругу, порадовав жену. Утром через Этьена де Плаке сообщил отцу Жозефу, что я в Париже, и в полдень встретился с ним на кладбище церкви святого Павла. В канцелярию первого министра меня не приглашают. Как предполагаю, не хочет светить своего суперагента. Скорее всего, он встречался в тихих местах и с другими своими тайными помощниками. Наверняка около кардинала есть осведомители, работающие на королеву-мать, или королеву-жену, или герцогиню де Шеврёз, или Папу Римского, или гугенотов, или сразу на всех вместе, лишь бы платили. В Западной Европе в самом разгаре эпоха интриг и тотального шпионажа. Все хотят знать, как можно больше, и кое у кого — не буду показывать пальцем на своего собеседника — это получается.

Пока я разувался, чтобы прогуляться с ним по подмерзшим аллеям кладбища, Серый кардинал читал письмо. Дойдя, видимо, до того места, где меня сравнивали с ангелом, посмотрел на своего агента, вскинув брови на лоб, покрытый морщинами, сделав их рельефнее. Дочитав, сунул письмо за пазуху и молча пошел по аллее, жестом приказав сопровождать его.

— Я получил голубиной почтой известие об аресте Блеза Косильни, когда уже не было возможности предупредить тебя. Опасался, что тебя арестуют, и всё сорвется. Вместо этого мне сообщили о его побеге. Признаюсь честно, был уверен, что ты ни при чем, что он сумел подкупить охрану, — рассказал монах-капуцин и спросил: — Как ты смог проникнуть в башню?

— Повстречал удачу в образе молодого охранника, который решил привести туда проститутку, — коротко ответил я.

— Надо же! Иногда и грешницы служат праведному делу! — ухмыльнувшись, произнес он. — Завтра, как договаривались, получишь тысячу четыреста ливров за выполнение задания и премию за освобождение моего агента.

Я искренне поблагодарил.

— Не пропало желание выполнять мои задания? — спросил он.

— Почему оно должно было пропасть⁈ — задал я встречный вопрос.

— Тоже верно, — согласился отец Жозеф. — Кардинал иногда называет меня своей рапирой, которая помогает ему наносить уколы врагам. Теперь у нее появилось тайное остриё, которого мне, монаху, так не хватало. — Он повернул к тому месту, где остались мои сапоги и пообещал: — Если понадобится твоя помощь, свяжусь через твоего друга. Он понравился кардиналу своей искренностью и простотой.

Когда вокруг изощренные подлецы и подхалимы, честная посредственность кажется идеалом.

— Не дружу, с кем попало, — не удержался я от самопохвалы.

— А мне приходится… — печально молвил он.

На следующее утро слуга кардинала Армана дю Плесси, разряженный похлеще многих королевских мушкетеров, принес мне домой два векселя: на тысячу четыреста и десять тысяч ливров. Оба были выданы ростовщиком-ломбардийцем Джованни Грассо, который считался самым богатым человеком в Париже и, наверное, поэтому являлся заклятым врагом Ганса Любке. Я показал жене первый, которого хватило, чтобы мне простили многодневную отлучку, а потом отнес оба в контору того, кто их выдал, чтобы не класть оба яйца в одну корзину.

Она находилась на Гревской площади на первом этаже пятиэтажного каменного дома с белыми мраморными атлантами по обе стороны от массивной входной двери. Рядом с каждым стоял алебардист-охранник. Я не вызвал подозрения ни у первой пары, ни у второй. Внутри было намного теплее, чем на улице. Помещение метров пять на четыре. За двумя столиками сидело на стульях с высокими спинками по клерку. Перед каждым по второму стулу для клиентов. На столе лежал абак Герберта, ставшего впоследствии Папой Римским под именем Сильвестр — нынешний вариант счетов. Это прямоугольное деревянное поле шесть на шесть ячеек и сверху два полукруга. Крайняя правая ячейка — единицы, вторая — десятки, шестая — сто тысяч. На каждую кладут жетон с алексом — символом цифры от одного до девяти — и производят математические действия, передвигая их. Поскольку мне легче посчитать в уме или в столбик на листе бумаги, игнорирую абаки.

Поздоровавшись, ближний от двери и более молодой клерк предложил:

— Присаживайтесь, сеньор, расскажите, по какому вопросу пришли к нам.

— Хочу обналичить векселя, выданные вами, — сообщил я, положив оба перед ним.

— Подождите немного, сейчас доложу о вас хозяину, — попросил он и, взяв векселя, постучал в дубовую дверь без рукоятки с этой стороны, которая была за его спиной.

В верхней ее части открылось окошко. Убедившись, что угроз нет, лязгнул металлический запор, дверь открылась ровно настолько, чтобы боком протиснулся клерк, и захлопнулась за ним. Минуты через три опять открылось окошко, а потом и дверь, на этот раз шире. Джованни Грассо (Толстяк), вышедший из соседнего помещения, оправдывал свою фамилию. При невысоком росте, не более полутора метров, как бы вросшей в туловище голове и коротких ногах он казался ожившим бочонком, который втиснули в темно-красный камзол с лисьим воротником и такого же цвета штаны. Говорил, немного гундося.

— Сеньор хочет получить наличными? — внимательно оглядев меня, спросил ростовщик.

— Сеньор может оставить их в рост, если предложите хорошие проценты, — ответил я.

— Мы начисляем три процента в год, но, поскольку это наши векселя, дадим три с половиной, — сообщил он таким тоном, точно делал мне большущее одолжение.

— Ганс Любке платит мне четыре. Отнесу ему, — сказал я и протянул руку за векселями.

— Я дам четыре с четвертью, — повысил Джованни Грассо, который, видимо, питал к немцу-ростовщику взаимное чувство.

— За год вам набежит… — молодой клерк, который позвал хозяина, склонился к абаку.

— Четыреста восемьдесят четыре с половиной ливра, — подсчитав в уме, опередил я.

Лица у всей троицы стали такими, будто обозвал их кретинами.

— Сеньор очень хорошо считает, — тяжело вздохнув, будто не удалось обмануть меня, сделал вывод ростовщик, приказал клерку: — Оформи, — и опять повернулся ко мне: — Буду рад принять у вас и другие векселя, не обязательно мои, или наличные.

— Если удача будет благосклонна ко мне, принесу, — пообещал я.

Выйдя из офиса, прогулялся по Гревской площади. На ней ремонтировали виселицу, похожую на футбольные ворота, только повыше, и рассчитанную сразу на несколько вратарей. На воскресенье анонсированы показательные выступления шайки грабителей. Спляшут под перекладиной в последний раз.

47

Возле ратуши я встретил эшевена Пьера Эспозито, который дослуживал третий, последний год. Наверное, поэтому был одет ярче — голубое с алым и на голове шапка из меха бобра.

Увидев меня, он заулыбался и укорил после обмена приветствиями:

— Давненько ты не навещал нас!

— Служба. Только позавчера вернулся в Париж, — произнес я в оправдание.

— Зашел бы к нам на обед в воскресенье с женой и другом, — предложил эшевен. — Как он поживает?

Судя по вопросу, Этьен де Плаке так и не прислушался к моему совету.

— Он теперь служит конным мушкетером в охране первого министра. Как мне сказал вчера отец Жозеф, мой друг понравился им обоим. Его ждет успешная карьера, — прорекламировал я.

Для буржуа Серый кардинал — щедрый работодатель, надежная защита и карающий меч в одном лице, а кардинал Ришельё — проверенный заёмщик, берущий кредиты под восемь-двенадцать процентов годовых и порой для погашения долга дающий на откуп сбор налогов или пошлин, что приносит еще больше. Человек, приближенный к этой паре, даже рядовой мушкетер из охраны — это намного выше, чем армейский ансэнь.

Мой собеседник быстро просчитал это и уведомил:

— Я решил дать в приданое за Луизой четырехэтажный дом на нашей улице. На нижнем лавка, которая приносит четыреста двадцать ливров в год. Можно еще и комнаты на верхнем этаже сдавать. Тогда все шесть сотен получатся.

Переводя на деловой язык, приданое увеличилось до двенадцати-пятнадцати тысяч ливров. Доход с него позволит вести образ жизни небогатого шевалье. С учетом жалованья и подарков от работодателя можно будет шикануть время от времени.

— Поговорю с ним и, если звезды сойдутся, в субботу извещу, — пообещал я.

Звездам, видимо, надоели метания Этьена де Плаке от одной служанки к другой, и они сошлись. То ли очередная простолюдинка послала его, то ли родители знатной дочки, но мой друг был в тоске. Приглашения на обед к эшевену принял с радостью, а услышав, какое приданое дают за Луизой, и вовсе воспрял духом. Сейчас у него почти все жалованье уходит на съем жилья и жалованье слуге. Держится на плаву только за счет подачек брата, который все настойчивее намекает, что пора слезать с хвоста. В случае женитьбы исчезнут расходы на жилье и увеличатся на жену и детей. Он пока не догадывается, что размен будет неравноценен.

Услышав, что в воскресенье поедем обедать к Пьеру Эспозито, моя жена тут же засуетилась. Новое платье пошить не успеет. Значит, надо перекроить старое, чем она и занялась с помощью Тетери и приглашенной швеи.

— Не забывай, что ты не должна выглядеть наряднее невесты, иначе нас неправильно поймут, — предупредил я.

— Сама знаю! — огрызнулась Сюзанна, но прыть поубавила.

Я договорился с Клодом де Лораном, который одолжил нам свою карету для такого важного мероприятия. Она с гербом — серебряный меч на красном поле — на трех сторонах кабины, но без рессор, так что мы точно узнали, сколько колдобин по пути до дома эшевена. Зато на козлах сидел кучер, одетый в новый камзол, благодаря которому выглядел наряднее многих шевалье. Служба интендантом намного доходнее капитанского патента. Мы заехали за Этьеном де Плаке, жившим неподалеку от дома будущих родственников. Можно было бы и пешком дойти, тем более, что подморозило, и грязь на улицах затвердела. Понты важнее. По моему совету он, как положено хозяину кареты, первым вышел из нее, когда остановились у нужного дома, и подал руку моей жене, помогая. Мы зашли в дом, а транспортное средство будет стоять у входа до окончания обеда. Все соседи должны полюбоваться, какая важная птица прикатила к Пьеру Эспозито.

Он встретил нас на лестнице, одетый в красно-синий камзол с отложным длинным белым кружевным воротником, явно фламандским, то есть ценой в две-три сотни ливров, а то и дороже, и коричневые штаны, подвязанные под коленями красными лентами, поддерживающими чулки в красную и синюю горизонтальную полоску. Жена и дочери были в верхних платьях из узорчатого муара: на Луизе алого цвета, на Жаде голубого, на Амбер коричневого. Отложные белые кружевные воротники и манжеты. В разрезы рукавов проглядывали белые рубахи из атласа. Под сиськами платья перехвачены широкими шелковыми оранжевыми лентами, завязанными бантом. В ушах золотые сережки с драгоценными камнями, на шее цепочки, на пальцах перстни: у дочек по одному, а у матери три, и все на левой руке. С нашей стороны на их уровне роскоши выступала только Сюзанна.

На этот раз других гостей не было. Вопреки обычаю чередовать мужчин и женщин, первых опять усадили по одну сторону стола, вторых по другую. Каждый напротив своей жены, настоящей или будущей. Только Жаде заняла место возле матери на противоположном конце, подальше от сестры, чтобы не отвлекала потенциального жениха. Трое слуг в одинаковых коричневых ливреях подали нам восемь перемен. Начали с паштета из фазана и свиной печени. Далее были голуби и говядина с кисло-сладким соусом на основе агресто — сока из терпкого, зеленого винограда, высушенного на солнце. За ними густой рыбный суп, напоминающий провансальский буябес, и жареный лосось с морковью и сельдереем. Следом пошли пироги с мясом и рыбой. На десерт подали разные сыры и вафли в форме сердечек со сливовым вареньем, которое сейчас вошло в моду.

Вот тут-то и пришло время Этьена де Плаке. Он поведал о своей службе гвардейцем кардинала. Она, само собой, трудна, но почетна. Ему приходилось видеть короля вот как нас. Однажды удалось подать ему оброненный, кружевной платок, сильно пахнущий духами, явно женский, который монарх еще раз потерял. Говорят, после охлаждения к жене он и к другим дамам относится пренебрежительно. Первому министру королева нравится, но она игнорирует его. Поэтому все свободное время кардинал Ришельё посвящает кошкам, которых у него четырнадцать, но помнит каждую по имени, никогда не путает.

Последнее утверждение позабавило меня, потому что и наблюдатель должен помнить имена кошек и не путать их. Не уверен, что мой друг способен на это. С кошками у него отношения складываются примерно так же, как со служанками: поесть приходят, а потом убегают к дворовым гасконцам. Главное, что хозяева слушали его с открытыми ртами. Завтра его байки расползутся по всей «простолюдинской» части Парижа. Знать и так в курсе.

Если у Пьера Эспозито оставались какие-либо сомнения, то услышав рассказы о короле и первом министре, тут же вымел их из своего холодного, расчетливого ума. После обеда он уединился с Этьеном де Плаке, после чего оба остались довольны друг другом.

— Завтра подпишем брачный контракт, а после того, как я испрошу и получу короткий отпуск, назначим день свадьбы, — поделился друг со мной и Сюзанной, когда карета развозила нас по домам.

— Скоро у тебя начнется новая жизнь! — радостно заявила моя жена.

«Скоро у тебя начнется новая жизнь», — с сочувствием подумал я.

И мы оба были правы.

48

Весной я отправился на службу один, но лошадей взял обеих. Буду по очереди ездить на них на охоту. В роте без изменений, если не считать уход Этьена де Плаке и возвращение ансэня Луи дю Жардена. Не понравилось ему у земляка. Почему — не говорил. Да я и не спрашивал.

Смотр проводил старший интендант Симон де Юше. Помощником у него был Клод де Лоран. Я заранее знал, что будет именно так, поэтому не набирал «мертвые души». В роте было немногим более сотни солдат, но по ведомости оказалось сто девяносто шесть — больше, чем в других ротах. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, уже привык к тому, что у меня, небогатого капитана, есть влиятельные родственники в Париже, которые в меру сил помогают по службе мне и заодно ему. Непотизм (продвижение родни) сейчас считается правилом хорошего тона.

После смотра я нашел красильщика, который выкупил арестованный нами индиго. Как я узнал через сержанта Жака Дрю, звали его Квентин Юло. Имел две красильные мастерские: маленькую в городе и большую за крепостными стенами на берегу реки. Вторая огорожена каменным забором высотой метра три с половиной и с дубовыми воротами из толстых досок. Отдельно была калитка арочного типа с окошком в верхней части, чтобы посмотреть, кто приперся в гости. Когда я подошел, она как раз открылась, выпуская двух работяг, которые несли на плечах жердь с подвешенным к ней посередине дубовым бочонком литров на пятьдесят. Я пропустил их и не позволил закрыть калитку худому старику с многодневной седой щетиной на худом морщинистом лице.

— Сюда нельзя! — попытался он остановить меня.

— Мне надо поговорить с хозяином, — оттолкнув старика, сказал я.

Двор был просторный. В нем вкопано много деревянных столбов с перекладинами сверху, между которыми натянуто много веревок. На них сушились ткани разного цвета, в том числе ярко-голубого, так сказать, контрабандного. Рабочие, помешивавшие небольшими веслами что-то, наверное, ткани, в больших емкостях, похожих на вагонетки, в каких в годы моей юности вывозили породу и прочие отходы из шахт на терриконы, только колес не было. Кто-то из них, заметив меня, позвал хозяина, который вышел из помещения. На этот раз был одет скромненько, не намного лучше своих рабочих. Увидев меня, скривился, как от зубной боли, и что-то тихо сказал им, после чего красильщики прекратили работать, замерли с веслами в руках.

— Доброе утро, капитан! С чем пожаловали? — спросил он, стараясь скрыть раздражение.

— Для начала прикажи своим людям продолжить работу, иначе мои солдаты перестреляют здесь всех, начав с тебя, — порекомендовал я.

Потупив прищуренные глаза, он обернулся и крикнул, махнув рукой:

— Работайте!

— Есть место, где можно поговорить без посторонних ушей? — задал я вопрос.

— Пойдем, — показав в сторону двери в левом от входа крыле.

Помещение было небольшим. Солнечный свет попадал в него через окошко в стене, выходившей во двор, образуя на земляном, утрамбованном полу искривленный четырехугольник. В центре стоял грубый прямоугольный стол, по обе стороны от которого по добротной лавке. На дальней половине столешницы нарисован абак и лежал тряпичный черный мешочек с жетонами. Дешево и сердито для офиса богатого человека. Наверное, важные переговоры ведет в городской мастерской.

Сев за ближний край стола, я перешел к делу:

— Одному парижскому суконщику нужен индиго в товарных количествах. Заплатит хорошо. Договариваться с ним будешь сам. Он пришлет своего помощника.

— У этого суконщика есть имя? — спросил Квентин Юло.

— Пьер Эспозито, — ответил я.

Судя по уменьшению прищура, имя ему знакомо.

— Почему он сам не обратился? — задал красильщик следующий вопрос.

— Потому что не знал, к кому, — ответил я. — Он выдал дочь замуж за моего друга, который участвовал в операции. Тот похвастался тестю, который и попросил меня свести вас.

— Только свести? — продолжил он допрос.

— Нет. Мои солдаты будут охранять доставку груза в Париж. Не бесплатно, — объяснил я.

— Надо подумать, — произнес он.

— Что тут думать⁈ Тебе останется только перегрузить ночью индиго с корабля на галеру и получить свои деньги, немалые. Риск уменьшится в разы, никому не надо будет платить здесь. Будешь красить вайдой, как все, и никого не бояться, — сказал я.

— Я никого не боялся, пока не появился ты, — возразил он.

— Тогда наладь поставку индиго в разы больше, чтобы хватало и тебе, и ему, — посоветовал я.

— Это небыстрое дело, но можно будет, — сразу приободрившись, произнес Квентин Юло. — Сообщи ему, чтобы прислал своего человека, поговорим.

На следующий день я отправил в Париж послание Пьеру Эспозито. Через три дня оттуда прибыл его помощник с такими же хитро прищуренными глазами, как у красильщика. Они договорились, потому что недели через три с половиной ко мне пришел человек от Квентина Юло, который приглашал на ночную рыбалку.

Я вызвал сержанта Жака Дрю и предложил ему:

— Нужны шесть надежных и неболтливых солдат с командиром, чтобы сопроводить галеру в Париж. У вас будет бумага, что везете имущество Нормандского полка. Если она не поможет, что вряд ли случится, придется вступить в бой с таможенниками или городским ополчением. За три дня солдаты получат по десять ливров, ты — двадцать.

— Я согласен, и люди такие есть, — тут же произнес он, а потом спросил: — Это не такой же груз, как мы ночью захватывали?

— Наверное, он, — усмехнувшись, ответил я, — но ты ничего не знаешь. Тебе приказали сопроводить — ты выполнил.

Вечером отряд из семи человек с оружием и боеприпасами отправился в красильную мастерскую на берегу Сены. Вернулись через три дня очень довольные, привезли мне письмо от Пьера Эспозито, в котором сообщалось, что мой подарок он получил и вернул долг в пятьсот ливров, которые, как договаривались, будут храниться у Ганса Любке.

49

Двенадцатого июля английская эскадра из восьмидесяти кораблей с шестью тысячами десанта под командованием Джорджа Вильерса, герцога Бекингема, без объявления войны напала на остров Ре, который находится через узкий пролив напротив Ла-Рошели. Наверное, надеялся, что горожане поддержат его, что справится быстро, разожжет новое восстание гугенотов, навредит Франции, а потом отправится в Бордо, чтобы вызволить задержанный там английский флот с годовым запасом кларета для всего королевства. Без вина англичане не могли быть сильными и даже умными. С самого начала всё пошло не так. На острове в городке Сен-Мартен был сильный гарнизон из тысячи двухсот пехотинцев и двухсот кавалеристов с опытным командиром Жаном дю Кайларом, маркизом де Туар, который дал отпор, уже во время высадки уничтожив полторы сотни врагов, включая инженера-фортификатора, как сейчас называют командира саперов. В итоге командовать осадными работами стало некому. Вторым провалом был отказ ларошельцев участвовать в осаде Сен-Мартена. Мэр Жан Гиттон заявил, что горожане присоединятся к англичанам только в том случае, если те захватят остров Ре. Видимо, не зря я старался. Деньги, привезенные из Парижа Блезу Косильни, дошли до адресатов, помогли ларошельцам сделать правильный выбор. Точнее, они пожалеют о нем, но будет уже поздно.

Герцог Бекингем не рискнул атаковать крепость, решил взять измором, плотно обложив его. Время работало не на англичан. Французы начали подтягивать к Ла-Рошели воинские подразделения. Туда отправился король, заболевший по пути. Его сменил первый министр Арман дю Плесси, выделивший на войну полтора миллиона ливров собственных денег и занявший у ростовщиков еще четыре миллиона. Сразу нашлось много желающих повоевать на его стороне.

Пришел приказ и Нормандскому полку следовать к Ла-Рошели. Мы отправились своим ходом через Алансон, Ле-Ман, Сомюр, по пути пополняя роты до штатного состава. В день преодолевали километров двадцать пять-тридцать. В каждом крупном городе нас поджидали королевские интенданты и выдавали провиант на несколько следующих дней. Брали его у горожан. Что-то покупали, но большую часть получали в счет будущих налогов. Переход занял восемнадцать дней. Зато к приходу в Ла-Рошель во всех ротах было ровно столько солдат, сколько было указано во время смотра. Правда, с оружием не все в порядке, но это ведь дело наживное.

К нашему прибытию вокруг города шли серьезные земляные работы по всем правилам нынешнего фортификационного искусства. Копали рвы, апроши, окопы, блиндажи. Возводили равелины, куртины, бастионы, форты. Предыдущие попытки взять штурмом Ла-Рошель заканчивались провалом. В придачу к крепостным стенам город защищен двенадцатью бастионами, на которых установлены полторы сотни орудий разного калибра. Воинов в нем вместе с ополчением около семи тысяч человек. Атаковать такую укрепленную твердыню — погубить армию. Поняв это, первый министр, в юности изучавший античную историю, решил последовать примеру Александра Македонского во время захвата Тира. Нашему полку достался отрезок севернее города метрах в пятистах от берега океана. Главным оружием стали лопата, кирка и тачка. Осадный инженер сделал разметку, вбив колышки, объяснил, какая есть наша задача, после чего появлялся каждый день, проверяя и подгоняя. Шанцевого инструмента не хватало, солдаты работали по очереди, не перенапрягаясь. Если бы то же самое делали на гражданской стройке, получали бы в полтора-два раза меньше.

Гарнизон в Сен-Мартене все еще держался. Англичане выстроили между островом Ре и материком заграждение из кораблей и рыбачьих баркасов, связанных канатами, но шторм разметал его, и удалось завезти в цитадель боеприпасы и продовольствие. Теперь готовились переправить на остров подкрепление. Утром пятнадцатого октября кампмейстер Оноре де Альбер собрал командиров рот на совещание. Он обитал в двухэтажном деревянном доме в деревне северо-восточнее Ла-Рошели. Хозяев то ли выгнали, то ли сами спрятались за городскими стенами. В небольшую столовую на первом этаже набилось почти два десятка человек. Герцог де Шольн, майор Бартель ван дер Ихтегем, оба священника, казначей, каптенармус и два капитана, приехавшие первыми, сидели за столом. Остальные командиры, включая меня, стояли возле него.

— Пришел приказ первого министра выделить из нашего полка, Пьемонтского и Шампанского по четыре роты. Они войдут в состав десанта, который под командованием маршала Анри де Шомберга высадится на остров Ре, — сообщил кампмейстер. — Кто-нибудь желает принять участие в этой операции?

Я был уверен, что все дружно захотят прославиться, поэтому не суетился. Оказалось, что желающих нет. Для многих сухопутных воинов, не умеющих плавать, сражение на море — это сразу два боя: с врагом и со стихией. Второй намного страшнее.

Пауза неприлично затянулась, и я прервал ее:

— Восьмая рота сочтет за честь.

— Я так и предполагал! — улыбнулся мне Оноре де Альбер и сказал остальным капитанам строго: — Будете тянуть жребий.

Казначей, сутулый мужчина с узким и длинноносым, птичьим лицом, положил в свою серую кроличью шапку девять жестяных жетонов от абака и объявил:

— Кому достанется от единицы до тройки, тот и выиграл.

По мнению тех, кто тянул жребий, тот и проиграл. «Счастливчиками» оказались капитаны второй, пятой и девятой рот.

— Командовать вами будет майор Бартель ван дер Ихтегем. Его заместителем назначаю капитана восьмой роты Александра фон Гофмана, — объявил герцог де Шольн.

Обычно старшинство идет по номерам рот, начиная с первой. Получается, что я обошел семерых или, как минимум, двоих из тех, кто примет участие в высадке десанта. Такое порой служит причиной вызова на дуэль. Не думаю, что кто-нибудь из них отважится, потому что видели, насколько мой уровень фехтования выше, но обиду затаят.

Два дня ушли на сборы и ожидание высокого прилива. Нас распределили по торговым галерам, рыбачьим баркасам и лодкам. Офицерам разрешили взять по одному коню. Я выбрал худшего из своих, серого, предположив, что при затянувшейся осаде пойдет на мясо. На третью ночь поступила команда выдвигаться к берегу океана. Было темно, сыро и зябко. Мой кожаный плащ быстро покрылся каплями. Только начался отлив, и вода стояла высоко. Грузились неподалеку от Маячной башни. Лошадей завели на галеру еще днем. Теперь на нее по узкой деревянной сходне поднимались пехотинцы. Она не скрипела, а стонала почти по-человечески под их весом. Я перебрался на бак, расположился рядом с трехфунтовым фальконетом. Его обслуга, три человека, сидели рядом, закутавшись в один кусок брезента.

— Вы откуда? — спросил я.

— Из Бреста, — ответил один из них таким тоном, что у меня пропала охота задавать им вопросы.

Погрузка закончилась, галеру столкнули на воду. Гребцы, работая веслами враздрай, развернулись на месте. Подгоняемая отливным течением, она понеслась к острову Ре. Уже не сосчитать, сколько я раз бывал на нем в разные эпохи. Не знаю, почему испугались другие командиры рот. В самом узком месте, где будет мост, до острова менее трех километров. С полчаса беспокойства — и ты опять на суше. Может быть, не хотели отправляться на остров Ре потому, что боялись попасть в плен. Давно уже ходили слухи, что гарнизон Сен-Мартена вот-вот сдастся.

Мы одними из первых вошли в гавань цитадели, приткнулись к каменному причалу. Планширь галеры был вровень с его верхним краем. Сразу десятка три солдат перепрыгнули на причал, из-за чего судно сильно накренилось на один борт, а потом на другой. Я последовал их примеру, но не пошел к открытым воротам, возле которых горел костер и стояло около сотни воинов с мушкетами, алебардами и пиками, а подождал, когда с берега на кормовую часть галеры подадут широкую сходню и начнут выводить лошадей. Забрал своего серого и повел на поводу к воротам.

— Нормандский полк? — опознав во мне офицера, спросил командир караула у ворот и, не дожидаясь ответа, распорядился: — Налево до казармы.

Я пошел в указанном направлении вслед за солдатами и вскоре добрался до массивного каменного прямоугольного трехэтажного здания, узкий двор возле которого ограждали с трех сторон одноэтажные конюшня, сеновал и сараи. У входа уже стоял майор Бартель ван дер Ихтегем и разговаривал с каким-то офицером, видимо, представителем гарнизона. Рядом находился солдат с горящим факелом. Ветер колыхал пламя, оранжевые блики которого бегали по лицам командиров, придавая им что-то дьявольское.

— Отведи коня в конюшню и подмени меня. Будешь отправлять солдат нашего полка в ту дверь, — приказал майор, показав на третью от входа во двор.

Мало кто из солдат умеет считать хотя бы до десяти, а читать и писать — и вовсе единицы.

Дежурить мне пришлось с полчаса. Все четыре роты нашего полка переправились быстро и в полном составе. Офицеры разместились на первом этаже, где имелся камин, но не было дров. Ночи пока не очень холодные, потерпим.

50

Цитадель Сен-Мартена была звездной крепостью, сооруженной по всем правилам нынешней фортификационной науки. Восьмую роту разместили утром на пятиугольном бастионе в южной части. Это направление считается самым опасным. Мы сменили там подразделения гарнизона, которые отошли в резерв. Я распределил мушкетеров между пушками разного калибра. Видимо, их специально так перемешали, чтобы в деле постоянно была какая-нибудь. Пикинеров поставил там, где могла прорваться вражеская пехота.

На следующее утро, двадцатого октября, англичане пошли на штурм. До рва, защищавшего цитадель, шагали баталиями, несмотря на обстрел наших пушек. Впрочем, неточность французских артиллеристов нивелировала глупость английских командиров. Приказав своим мушкетерам не стрелять, пока враги не дойдут до рва, на прицельную дальность, для себя сделал исключение. Расположившись на левом фасе, подождал, когда баталия приблизится метров на триста. По бокам ее и сзади ехало по конному офицеру. Все трое в панцирях и шлемах с высоченным гребнем, помеси мориона с кабассетом. Усы и борода по французской моде, только не черные, а русые или рыжие. Я решил, что старший тот, у которого самый высокий гребень, и в промежутке между пушечными выстрелами, чтобы не сбили прицел, начал со скакавшего на левом фланге баталии. Пуля попала ему в лицо. Дернув головой, наездник плавно наклонился вперед, а потом резко съехал вправо и свалился с вороного коня, который тут же остановился, принялся щипать зеленую траву, которая поперла после осенних дождей. Вторым стал скакавший на правом фланге. Получив пулю в район рыжих усов под носом, он припал к холке остановившегося, гнедого коня, как к телу любимой женщины, свесив руки по бокам ее. На этот раз мои подчиненные соединили звук выстрела и смерть вражеского офицера в логическую цепочку и поздравили-подбодрили меня криками. Когда после третьего выстрела с коня свалился последний конный офицер баталии, заорали почти все и довольно громко. Даже артиллеристы поддержали их.

Дальше я начал убивать англичан из первой шеренги баталии. Выбирал тех, у кого есть панцирь и/или шлем-морион. Это или младшие офицеры, или сержанты, или опытные воины. Новичок покупать дорогие доспехи не будет, походит в кожано-тканевых, потому что приятнее пропить такие деньги. Зато ветеран мог оставить себе трофейный. Пока баталия добиралась до рва, успел хлопнуть еще четверых под радостные крики своих подчиненных. Теперь они будут знать, что их капитан не только великолепный фехтовальщик, но и стрелок из мушкета лучший в полку. Такому приятнее подчиняться, чем какому-нибудь рукожопу.

Добравшись до рва, баталия распалась. Солдаты начали прыгать в него. Было самое начало прилива, и вода только начала заполнять ров. Откуда-то появились лестницы. Наверное, их несли в глубине строя, чтобы крайние шеренги могли отразить контратаку, если таковая будет. Длины лестниц хватило, чтобы выбраться из рва, но были коротковаты для крутых склонов бастиона. Приходилось карабкаться с подключением рук. Вот тут-то и порезвились мои солдаты, что мушкетеры, что пикинеры. Первые начали стрелять, когда враги подошли ко рву. На такой дистанции промазать было трудно, выкосили много врагов. Дальше стало еще легче, потому что порой стреляли с нескольких метров. Мощность мушкетов на короткой дистанции была такова, что пуля отшвыривала человека. Трупы скатывались в ров, быстро заполняя его. Врагам, пришедшим в задних шеренгах баталии, приходилось прыгать на тела своих соратников. Впрочем, к тому времени желающих атаковать уже не осталось. Уцелевшие выбирались изо рва на ту его сторону, откуда спрыгнули, и довольно резво убегали в свой лагерь. Спастись удалось не более, чем половине баталии. Мои пикинеры спустились ко рву, а потом и в него, добили раненых, собрали трофеи. По моему приказу мушкеты отдали тем, у кого была аркебуза или пистолет, забрав взамен их оружие. Вот теперь моя рота готова к смотру, который должны провести, когда вернемся с острова Ре. Я не был уверен, что старшим интендантом приедет к Ла-Рошели Симон де Юше, подстраховывался. Вдобавок погибли два солдата и шестеро ранены, могут не вернуться в строй.

На рассвете на бастион пришел со свитой человек в двадцать маршал Анри де Шомберг, граф де Нантёй. Ему пятьдесят два года, но молодится. В волосах на голове, усах и бороде ни единого седого волоска. Наверное, подкрашивает, потому что имеют неодинаковый цвет, с темными «мазками» в разных местах. Кончики усов боевито загнуты вверх. Он паркетный маршал. Звание получил, шаркая по кабинетам. Четыре года был суперинтендантом финансов в кабинете кардинал Ришельё и прямым начальником моего родственника Тимоти де Муре, который отзывался о нем сухо, потому что хвалить не за что, а ругать опасно. Как догадываюсь, Арман дю Плесси продвигает своего протеже, дав ему возможность проявить себя, когда стало понятно, что англичане ослабли.

— Здесь даже больше набили, чем королевские мушкетеры! — радостно сделал вывод маршал.

Король Людовик Тринадцатый собирался сам отправиться на остров Ре, чтобы поддержать своим присутствием гарнизон. Его с трудом отговорили, предложив отправить туда охрану, от которой будет больше толка. Выбор пал на Роту королевских легких кавалеристов, среди которых были и мушкетеры. Они защищали бастион через один от нашего. В армии популярностью не пользовались. Видимо, Анри де Шомберг хотел и королю угодить, и мушкетеров опустить по делу. Мол, армейские круче, но и королевские ничего.

— Теперь на первом месте ты! — объявил он. — Как тебя зовут?

— Александр фон Гофман, капитан восьмой роты, — представился я.

— Германец? — спросил он уже без былого энтузиазма, потому что большинство представителей этого народа перешли в протестантизм.

— Католик из Рима, — ответил я.

Анри де Шомберг опять заулыбался и приказал кому-то из следовавших за ним:

— Запиши его.

Вместе со свитой он отправился дальше и не задержался там. Видимо, результаты не впечатлили. Обратно маршал пошел другой дорогой, обходя бастионы.

Где-то через час к нам наведался майор Бартель ван дер Ихтегем, поведал:

— Маршал похвалил наш полк и тебя, как самого результативного. Обещал сообщить королю, — после чего добавил пессимистично: — Как бы нашего кампмейстера не забрали на повышение…

Его можно понять. Новый командир может прибыть со своим заместителем или назначить другого. Кстати, должность официально называется не майор, а второй кампмейстер. Если полком командует не король, тогда заместителя обычно называют кампмейстером или лейтенантом-полковником (подполковником). Для тех и других обязательного трудоустройства не существует. Если есть деньги, покупай патент командира полка или хотя бы командира роты и командуй дальше на здоровье, если нет, ищи сам, кому нужен опытный майор (подполковник).