33

Границы между государствами сейчас чисто условные. Люди пересекают их свободно. Кто-то побывал на той стороне и рассказал о нашей победе. Видимо, командир подразделения, в которое входил разгромленный отряд, решил отомстить и послал второй в ту же деревню. К нам опять прискакал охлюпкой Жак, вооруженный укороченной аркебузой. Рота быстро собралась и отправилась на выручку. Я предположил, что враги могут устроить нам засаду на подходе к деревне, поэтому двигались медленно, проверяя лес по обе стороны от дороги. К нашему прибытию в деревне их уже не было. Как рассказали крестьяне, действовали солдаты испанской армии быстро, уложившись, самое большее, в час. Изнасиловали, кого поймали, убили, кто сопротивлялся, похватали, что успели, и угнали овец, которые паслись на скошенных полях возле деревни.

Мы отдохнули там до вечера. Я предположил, что вражеский отряд, даже если организовал засаду на дороге, дожидаясь погони, с приближением сумерек отправится домой. Никакой нормальный человек не попрется по лесу ночью. Они не учли, что преследовать будет, так сказать, представитель альтернативного мнения о том, что такое норма. Вдобавок крестьяне деревень, мимо которых будем проходить, не поскачут в город Бапом с вестью о нашем приближении. Именно там квартировал конный полк, совершавший налеты на территорию Франции.

Ночь была теплая, насыщенная запахами сухих трав и криками ночных птиц. На небе ни тучки, а звезд без счета. Через маленькие, в десяток-два домов, деревни проходили молча и без остановок, облаиваемые собаками. Кто-то убегал в лес, заслышав их, а потом возвращался, гадая, наверное, что это за солдаты и зачем идут в сторону города? Раз не напали, значит, не французы.

Часа через три мы добрались до полей и виноградников возле города Бапом. Как рассказали ограбленные крестьяне, он примерно такого же размера, как Альбер. Имеет форму неправильной трапеции. Обнесен крепостной стеной высотой метров шесть. Башни прямоугольные. Пять из них — надвратные. Возле юго-западного, срезанного угла находится замок с четырьмя круглыми башнями. Неподалеку от него главный городской собор с высоким шпилем, заметным даже ночью. Дальше виден еще один на ратуше.

У меня не было четкого плана действий. Решил осмотреться на месте и нанести удар по тем, кто подвернется под руку, отомстить за налет. Люди во все времена хорошо понимают язык силы. Когда их бьют больно, даже в дурной голове появляются умные мысли. Я рассредоточил солдат на краю леса так, чтобы не были видны с дороги, запретил разводить костры и разрешил поспать до рассвета. Следующий день предполагался насыщенным. Сам тоже прилег на ложе из наломанных веток, оборудованное слугой, положив под голову седло. Солдат должен видеть, что командир находится в тех же поганых условиях, что и он, с небольшой поправкой на чин.

Меня разбудили в конце навигационных сумерек. День был будний, не базарный, никто поутру в город не спешил. Ворота открылись, когда стало совсем светло. Из них повалили коровы, козы и овцы общим стадом под охраной трех пеших пастухов и такого же количества собак. Направлялись сперва в нашу сторону, чтобы, миновав пригородную слободу, повернуть на скошенные поля или пойти куда-то дальше. Тут у меня и появилась дерзкая идея.

— Седлаем лошадей, у кого есть, и выезжаем на дорогу! — крикнул я. — Остальным подойти к ней и приготовиться к бою!

Рассчитывал на то, что никакому командиру не придет в голову, что засаду устроят прямо возле города. В нем ведь есть, кроме расквартированного отряда, еще и ополчение в несколько сот человек. Маленьким отрядом нападать глупо, а передвижение большого заметили бы и приготовились.

Я разместил солдат вдоль дороги с одной стороны, чтобы друг друга не перестреляли, и вместе с лейтенантом Хлодвигом де Обри, ансэнем Луи дю Жарденом, сержантом Этьеном де Плаке, своим слугой Бруно Шабролем, ехавшим на запасном коне, и проводником Жаком, которому в его деревне одолжили старое седло, направился к городу. Двигались медленно и спокойно, словно мирные путешественники.

Стадо как раз вышло за пределы предместья, начало поворачивать направо на скошенное поле.

— Скачи и заворачивай коров к лесу, — приказал я Жаку, который держал наготове укороченную аркебузу, подаренную мной.

Мне мертвые пастухи ни к чему. Я предупредил, чтобы зря не убивали, но пацану позарез надо отличиться, чтобы было, чем похвастаться перед корешами. Укокошит мирного нищего работягу он, а стыдно будет мне.

— Отгоняем пастухов, — приказал я сопровождавшим меня офицерам и сержанту.

Подскакал к ближнему первым и, пригрозив саблей, приказал:

— Бегите в город! Кричите, что французы напали!

Это был пожилой худой мужичок с затюканным выражением лица, покрытым длинной, наполовину седой щетиной. Для вразумления шлепнул его плашмя клинком сабли по мятой соломенной шляпе с узкими обвисшими полями. Вот тут-то до него и дошло наконец. Собаки и те начали гавкать раньше. Еще одного пастуха хлестнул рапирой лейтенант Хлодвиг де Обри. Третий оказался самым умным, удрал до того, как до него доскакал Этьен де Плаке. Мы погнали стадо ускоренным темпом к лесу.

Там эстафету приняли два солдата с длинными ветками. Помогали им Бруно Шаброль, которому я передал своего коня, и проводник Жак, но последний, проехав крайнего солдата, завернул в лес, привязал к дереву свою клячу и пристроился за соседним с аркебузой наготове. Я понял, что такого отважного солдата не остановить. Пусть поиграет в войнушку.

Ждать пришлось часа полтора. Зато из города выехало не меньше трех сотен всадников, рейтар и конных аркебузиров и мушкетеров, причем скакали резво. У испанцев всегда были проблемы с конницей. Набирают, кого ни попадя. Впереди на игреневом жеребце скакал обладатель немодной, широкой, черной бороды, облаченный в вороненые шлем-морион и панцирь. Наверное, командир полка. Обычно в любом подразделении имперской армии офицеры, если не все, то старшие — испанские идальго, не имеющие высокого титула и поместья и вынужденные служить, а рядовые могут быть, откуда угодно.

Я выстрелил, когда весь его отряд втянулся в засаду, но до меня оставалось еще метров семьдесят. Побоялся, что Этьен де Плаке опять пальнет раньше. В прошлый раз это не заметили или сделали вид, что не заметили, потому что мы были рядом. Если во второй раз не накажу за такое, на мои приказы начнут забивать. Идальго дернулся, будто укололи снизу в задницу, и медленно, я бы сказал, театрально прилег на игреневую шею коня. Проехав метров двадцать, выпал из седла налево, но нога застряла в стремени. Конь, испуганный выстрелами, понесся по дороге, волоча труп хозяина, с головы которого слетел шлем, открыв длинные черные волосы, завязанные хвостом.

Всё это я наблюдал краем глаза, перезаряжая винтовку и выбирая следующую жертву. Всех перебить первым залпом не удалось, потому что врагов было больше раза в полтора. Уцелевшие задние начали поворачивать коней, и им наперехват выскочили на дорогу пикинеры. Передние отстреливались. Командовал ими на испанском языке, размахивая палашом, юноша лет семнадцати с едва заметными черными усиками на узком вытянутом лице. Он был ко мне в профиль и вертелся, поэтому угодил ему рядом с левым ухом. Пуля как-то запросто вышибла юного идальго из седла, словно была весом с полкило. Его подчиненные, услышав четкие приказы, собрались было оказать сопротивление, но после его гибели рванули, кто вперед, кто назад. И тех, и других расстреливали мушкетеры из леса, а вторых еще и пикинеры встречали. Я успел завалить пытавшегося пролететь мимо всадника в скромном матерчатом гамбезоне. Скакавший за ним чуть не проскочил между долбанными, но все-таки получил пулю от нашего юного помощника.

— Это я убил его! — послышался радостный крик Жака.

На дорогу начали выходить мои солдаты, добивать раненых, собирать трофеи. На этот раз добыча была богаче. Одних лошадей взяли сотни три, причем ловили их долго. За некоторыми пришлось гнаться почти до предместья. Каждый солдат сел на ту, что поймал. Делить будем, когда вернемся в Альбер. Назначив десять всадников во главе с ансэнем Луи дю Жарденом в передовой дозор и два десятка во главе с лейтенантом Хлодвигом де Обри в арьергард, остальных разделил на две половины. Первой командовал сам, и двигалась она перед табуном лошадей, навьюченных трофеями, и захваченным стадом, а второй — Этьен де Плаке, подгонявший их сзади.

Стрельба была слышна далеко, поэтому крестьяне из деревень на нашем пути благоразумно убегали в лес, угоняя свой скот и унося ценное барахло. Мы проходили без остановок. Я был уверен, что в Бапоме больше нет крупных воинских подразделений, особенно конных. Спешил побыстрее вернуться в Альбер, искупаться в реке, поесть и отдохнуть нормально.

В разоренной французской деревне расстались с проводником Жаком. Я приказал выделить ему пару коров и по пять коз и овец. Солдаты были даже щедрее, добавив ему лишнюю пару козу и трех баранов. Весь отряд знал, что Жак уложил вражеского всадника, выстрелив с обочины дороги чуть ли не в упор. Теперь место в восьмой роте ему обеспечено. Как-никак брат по оружию.

34

Боевые действия на отдельно взятом участке пикардийской границы на этом и закончились. Язык силы поняли, выводы сделали. Недели через две в Альбер приехал Жюльен де Милленкур, хозяин дома, в котором я проживал вместе с офицерами роты, и после очень вкусного и сытного обеда, приготовленного его талантливым поваром, зазвал меня в садовую беседку. Ковыряясь в зубах раскладной костяной зубочисткой, состоявшей из пяти спиц и пластинок разной формы на одной оси вместе с чехольчиком в виде вытянутой буквы П, рассказал мне о недавнем визите его кузена, обитавшего по ту сторону границы в городе Бапом.

— Пожаловался мне, что вы угнали много скота, принадлежавшего видным людям города, и похвалил, что перебили почти весь конный полк, обосновавшийся у них. Не знали, как от него избавиться. Чувствовали, что накличет беду. Уцелевшие умотали в Аррас. Горожане надеются, что больше не вернутся. Если такое случится, им объяснят, как надо себя вести. Не поймут — сообщат вам, где и когда встретить. Только без грабежа мирных жителей, — рассказал Жюльен де Милленкур. — Я пообещал ему, что поговорю с тобой. Мол, ты человек благородный и разумный, согласишься.

— Все правильно, — подтвердил я. — Не будут нападать они, не будем нападать и мы.

— Так и передам ему, — заверил хозяин дома, сложив зубочистку и спрятав в кошель из красной кожи, висевший на широком ремне из того же материала и с золоченой бляхой в виде свернувшегося тюленя, которых пока что много на побережье Ла-Манша и в устьях рек, впадавших в пролив.

Восьмая рота пробыла в Альбере до конца октября. Все это время на вверенном нам участке было тихо и спокойно, Я охотился, рыбачил и потихоньку, не сбрасывая цену, продавал лошадей, полученных в счет моей доли трофеев. Их пасли мои солдаты. Я ничего не тратил на содержание. Не удалось заработать на «мертвых душах», зато еще больше поднял на трофеях. При удачных раскладах воинская служба становится очень прибыльным делом. В последний день месяца прискакал гонец из Амьена с приказом прибыть туда на смотр. Интендантам негоже шляться по всей Пикардии.

Жюльен де Милленкур устроил офицерам прощальный ужин. Его повар постарался на славу, наготовив семь перемен блюд из рыбы, потому что день был постный, канун Всех святых. Поутру ротная колонна отправилась в столицу региона, провожаемая безутешными вдовами и девицами. Многие солдаты обзавелись временными, а кто и постоянной, подругами жизни. После смотра вернутся. Уже похолодало, по ночам заморозки, а в такую погоду приличные люди, к которым относили себя и французы, и фламандские имперцы, не воюют.

Старшим интендантом опять был Симон де Юше. Восьмую роту записали без проверки, хотя я был не против, потому что все сто девяносто шесть человек были налицо. При этом у многих оружие стало лучше за счет трофейного. Я проследил, чтобы захваченные мушкеты достались именно тем, у кого была аркебуза или плохой собственный, и несколько пикинеров поменяли профессию. После смотра будут получать на пол-ливра больше.

— Говорят, ты разгромил целый конный полк испанцев, — сказал мне старший интендант, дойдя до восьмой роты.

— Так получилось, — скромно молвил я. — Удача выехала нам навстречу, и мы не упустили свой шанс.

— Кампмейстер очень хорошо отзывается о тебе, — поделился он.

Странно было бы, если бы говорил плохо. Ни за что ни про что ему обломилась почти сотня верховых лошадей. Сидишь себе дома, палец о палец не ударил, а тут какой-то подчиненный приносит тебе в клювике около десяти тысяч ливров. Более того, после разгрома имперского полка Оноре де Альберу, герцогу де Шольну, пришла благодарность из Парижа от короля Людовика Тринадцатого за мужественную защиту Пикардии.

— Пожалуй, запишем, что в твоей доблестной роте полный состав, все две сотни солдат. До весны все равно никто проверять не будет, — предложил Симон де Юше.

Я не стал отказываться.

После смотра я распустил всех, у кого были дела в других местах, кроме казарм в Руане, и отправился туда с оставшимися. Деньги, сэкономленные на отсутствующих, помогут мне безбедно пережить холода в теплом доме в Париже. До наступления весны боевые действия в этих краях не намечались. Это в центре Европы сейчас идет круглый год с небольшими передышками рубилово католиков с протестантами, которое историки назовут Тридцатилетней войной. Самое забавное, что у обеих конфессий будут перебежчики. На самом деле это не религиозная война, а передел Европы после ослабления испанцев, как стержня Священной Римской империи, которая, оставшись без твердой опоры, рассыпается на части.

35

По возвращении в Париж я первым делом заглянул к ростовщику Гансу Любке, закинул деньги на счет, оставив на расходы до весны тысячу ливров. Жена не должна знать, как много у меня денег, иначе быстро придумает, куда их расфинькать, и выест мне мозг, пока не добьется своего. Я хочу купить сеньорию неподалеку от столицы, чтобы наведываться в нее по делам, а все остальное время жить в экологически, духовно и морально чистом месте.

Сюзанна, повисла у меня на шее, когда вошел в дом. Прямо таки собачья радость. У меня сперва зародились нехорошие предположения, но ее физиология убедила в обратном. Жена не могла знать, когда я вернусь, так что ждала и терпела, по крайней мере, последние недели. Значит, действительно, заскучала, потому что замужней женщине все еще не пристало ходить в гости одной. Разве что к близким родственникам, а таковых у нее только кузина. С теткой и кузеном отношения не плохие, но и не хорошие. То есть, чем дальше, тем родней.

Примостив голову на моей груди, Сюзанна сообщила самую важную для нее новость:

— Заходил твой друг Клод де Лоран. Он купил отель на нашей улице рядом со своим тестем. Приглашал в гости. Зиму проведут всей семьей в Париже. У них дочка родилась, — и помечтала: — Хорошая пара для нашего Лео.

Жениху чуть больше года, а невесте несколько месяцев. При нынешней высокой детской смертности мечта подходящая.

— Даже если мы к тому времени станем намного богаче него? — задал я каверзный вопрос.

Жену перемкнуло ненадолго, после чего задала не менее мудреный:

— А мы станем?

— Если ты не будешь мешать, — ответил я.

— Ты много денег там получил? — тут же просекла она.

— Не так много, как хотелось бы, но за один раз толстым не станешь, если ты не женщина, — отшутился я.

Сюзанна поняла шутку по-своему:

— Хочу дочку.

— И сразу начнем копить приданое для нее, — подсказал я.

— Можно не сразу, а лет через десять! — хихикнув, разрешила жена.

На следующее утро я отправился к Клоду де Лорану вместе с Этьеном де Плаке, который зашел ко мне, чтобы сообщить, где снял жилье — там же, только на втором этаже, где комнаты больше и стоят дороже. Может себе позволить, благодаря трофейной доле в два раза большей, чем у солдата. В следующем году станет ансенем и будет получать три доли. Я договорился с Луи дю Жарденом, что весной перейдет в десятую роту, которой командует его земляк-бретонец.

Жил Клод де Лоран в трехэтажном доме с двумя крыльями, ограждавшими с боков большой двор, посередине которого была клумба для цветов, сейчас припорошенная снегом, выпавшим ночью. Вовремя мы умотали из Пикардии. Там еще холоднее. В свое время я как-то сказал другу, что в отелях место в центре двора пустует, хотя можно было бы разбить клумбу, как делают в Риме, ведь кареты разворачиваются по дуге. На самом деле римляне о таком не догадываются, но кто их спросит⁈ Он запомнил мой совет и претворил в жизнь. Теперь по всему Парижу разлетится, а потом, глядишь, и до Рима доберется. Внутри было много дорогой мебели на кривых ножках и гобеленов с библейскими сюжетами на стенах. Всё дорого и не сказать, что совсем уж безвкусно. За то время, что мы не виделись, наш друг начал округляться, что лицом, что телом, что характером. Можно сказать, что стал менее колючим, конфликтным, хотя и раньше умел ладить с людьми. Жена, довольно властная особа маленького роста, счесала его острые углы, точнее, большую их часть. Мы расположились в большом зале у горящего камина со стеклянными бокалами, наполненными красным вином: мой гренашем, их бургундским. Клоду де Лорану рассказывать было нечего, потому что жизнь в сельской местности скучная, однообразная. Болтал без умолку Этьен де Плаке, расписывая наши воинские подвиги. Получалось у него даже лучше, чем у меня в детстве.

— Не забудь рассказать, как ты отбивался от службы в моей роте, — иронично произнес я.

— Не отказывался, а не сразу согласился. Все-таки в гвардейской роте служить престижнее, — отмахнулся Этьен де Плаке и перешел на собственные подвиги — совращенных служанок в городе Альбер.

Этих он завалил еще больше. Меня удивляло, почему при таких талантах он абсолютно равнодушен к рыбалке. Вот где смог бы раскрыться в полной мере.

Приближался обед, и Клод де Лоран послал ко мне домой карету, чтобы привезла Сюзанну с сыном. Его жене Дафне захотелось посмотреть на нашего наследника и показать свою наследницу. Женщины с детьми ушли в спальню хозяев, где померялись детьми и до трапезы поболтали о вечной женской проблеме — бестолковых мужьях.

Повар у них был хороший, без фантазии, но и без заскоков. Особенно ему удался десерт — прозрачно-оранжевый орлеанский котиньяк. Это желе из перетертой айвы, белого вина и сахара.

— Его делают со времен Жанны д'Арк, — заверил нас хозяин дома.

Теперь понимаю, почему она бросилась вызволять осажденный англичанами Орлеан.

Во время десерта Дафна и подкинула мужу информацию:

— Сюзанна сказала, что свекор ее кузины крупный чин в интендантском ведомстве.

— Это так? — спросил он меня.

— Всё верно, — подтвердил я. — Благодаря ему, смотры проходят для моей роты безболезненно.

— А ты не мог бы замолвить ему словечко за меня? — попросил Клод де Лоран. — Хочу устроиться на службу. В сеньории скучно, особенно зимой. Мы решили обосноваться в Париже. Чтобы и здесь не скучать, подыскиваю какое-нибудь занятие. Армия не для меня. Вот думаю, может, в чиновниках себя попробовать?

— Из тебя получится, — заверил я. — Поговорю с ним, когда пригласит на обед.

36

На следующий день Сюзанна наведалась в гости к Адель рассказать о возвращении мужа. От кузины известие добралось до ее свекра, который и пригласил нас с женой на обед в воскресенье. Его подчиненный старший интендант Симон де Юше поведал о моих подвигах в Пикардии. Тимоти де Муре захотелось послушать их от самого героя. Запомнив версию Этьена де Плаке, я выдал более красочный вариант, чем обычно, и произвел впечатление на все семейство. Моей жене, как понял по выражению ее лица, больше понравилось рассказанное другом.

После обеда мы перешли в кабинет хозяина дома. Пока что такое помещение в жилом доме имеют только чиновники, привыкшие к ним на службе. Остальные принимают гостей в спальне, иногда лежа в кровати или на застеленной. В кабинете, как и в столовой, был камин, только поменьше. Мы расположились возле него с бокалами кисловатого белого вина, которое нравится Тимоти де Муру. Камин в нынешних французских домах — сакральное место в холодное время года. Он согревает хозяев и гостей лишь немного слабее, чем деньги.

Я собирался заговорить о Клоде де Лоране, но никак не мог придумать, с чего бы начать, чтобы не долбануть прямо в лоб и сразу получить отказ.

Хозяин дома опередил меня, предложив работенку:

— Одному очень важному человеку нужен очень хороший фехтовальщик, чтобы победил другого, не менее хорошего. Обещает тысячу ливров.

— Я в деле, — без раздумий согласился я.

Если выполню задание, можно будет попросить о Клоде де Лоране. Тогда труднее будет отказать мне.

— Тебя не интересует, с кем придется сражаться? — спросил он.

— Ты же сказал, что с очень хорошим фехтовальщиком, — ответил я.

— Его считают лучшим в Париже. На его счету десятки побед, — проинформировал Тимоти де Муре.

— Победа победе рознь. Можно завалить десяток гасконцев и погибнуть от первого выпада среднего фехтовальщика, — возразил я.

— Тоже верно, — согласился он. — Я порекомендую тебя Серому кардиналу.

— Кто это такой? — поинтересовался я.

— Ты не знаешь, кто такой Серый кардинал⁈ — воскликнул удивленно хозяин дома.

— Я не шибко религиозный. В нашей семье церковные дела лежат на жене, — ответил я.

— Он больше занимается мирскими делами. Во Франции сейчас два главных человека после короля: кардинал Ришельё и Серый кардинал. Первый сейчас в фаворе у короля, — начал Тимоти де Муре издалека.

— Об этом я слышал, можешь не продолжать, — перебил я.

— Начальником канцелярии у него служит отец Жозеф, монах-капуцин, который ходит в старой серой рясе. От нее и прозвище, — продолжил хозяин дома.

Обычно монахи этого ордена, ветви францисканцев, носят рясы бурого цвета. Наверное, застиралась или на солнце выцвела. Второе вероятнее, потому что чистоплотность капуцинам не запрещена, однако и не рекомендована. Им не положено иметь собственность и работать, только балаболить и побираться. Этому повезло найти приличное место для сбора подаяний.

— Это немного осложняет дело, — сказал я. — Дуэли запрещены. Мне говорили, что первый министр просит короля ужесточить наказания за них. Как бы мне после дуэли не оказаться в ссылке, а то и на плахе.

— Ты сам знаешь, что законы писаны не для всех. Я уверен, что в данном случае никто не узнает, с кем дрался погибший, даже если дуэль произойдет у ворот Лувра, — иронично произнес он.

— Тогда сведи нас, — согласился я.

Отец Жозеф выбрал место встречи церковь святого Павла, расположенную неподалеку от Бастилии, начальником которой был его брат. Наверное, чтобы далеко не ходить. Как мне рассказал Тимоти де Муре, передвигался капуцин строго пешком и босиком. Правда, кардинал Ришельё время от времени освобождал его от обета, если надо было добраться быстро. На площади перед этой церковью казнили приговоренных, содержавшихся в Бастилии. Символичное место для заказа преступления. Если бы не знал, что выберусь из этой эпохи с головой на шее, а не подмышкой, призадумался бы, стоит ли там встречаться?

Сооружение было скромное, построенное еще в двенадцатом веке, и при нем большое кладбище. Деревянных конфессионалов (исповедален) в церкви было две. Обе одинаковые, украшенных резьбой с изображением животных, олицетворяющих грехи: свинья — чревоугодие, змея — зависть, козел — похоть, лев — гнев, павлин — гордыню, улитка — лень, жаба — алчность, обезьяна — хвастовство, позерство. Мне нужна была дальняя. Подойдя к ней сбоку, встал на колени на подставку. Моя голова оказалась на уровне решетки с мелкими ячейками. Кто внутри — не разглядишь.

— Падре, исповедуй дуэлянта, — тихо произнес я пароль.

— Отпускаю тебе все грехи, сын мой, прошлые и будущие — послышался за решеткой сухой голос. — Неподалеку отсюда на улице Сен-Жерве в доме с барельфом кентавра проживает гугенот Тьерри де Пюэль. Он человек герцога де Рогана. Высок ростом, хорошо сложен и владеет искусно рапирой, которой погубил много истинных христиан. Хорошо, если дуэль пройдет в людном месте, будут свидетели. Если он погибнет, тебя не будут искать. Деньги получишь через своего родственника. Аминь!

— Аминь! — молвил и я, вставая с подставки.

С детских лет не стоял на коленях. Почему-то любой религии обязательно надо унизить человека.

Выйдя из церкви, я направился на улицу Сен-Жерве, чтобы найти дом с кентавром и гугенотом, который служит герцогу де Рогану — лидеру нынешних представителей нетрадиционной духовной ориентации. Улица была покрыта снегом, примятым людьми, лошадьми и разными транспортными средствами. Температура около минус десяти. Представил, как по хрустящему, покалывающему снегу шлепает босыми ногами отец Жозеф. Я ходил запросто, но вырос в более суровом климате. Поделом ему! Судя по просьбе устроить дуэль в людном месте, Серый кардинал не верит в мою победу и платить не собирается, поэтому и пообещал так много. Ему нужен повод отправить гугенота в распоряжение своего брата, коменданта Бастилии. Говорят, тот еще сукин сын, за взятки оказывающий любую услугу заключенным.

Дом с кентавром я нашел быстро. Он был в самом начале улицы Сен-Жерве. Деревянные дома в Париже должны быть покрыты штукатуркой, чтобы не слишком быстро возгорались. Видимо, по просьбе хозяина между первым и вторым этажом был вылеплен барельеф в виде кентавра с натянутым луком и покрашен в красный цвет. На весь Париж один такой, знают все, кто живет в городе давно. Я теперь тоже буду знать.

Остановившись напротив массивной дубовой двери с кольцом для оповещения о своем желании войти внутрь, осмотрелся. Собирался найти длинный язык, который поведает мне о нужном жильце дома с кентавром. Обычно парижане от рассвета до заката торчат на улице, особенно те, у кого дома много работы, а в этот день никого, если не считать служанку, которая вышла из лавки с корзиной с покупками и метнулась через улицу, чуть не шлепнувшись на скользком месте, и исчезла за дверью соседнего дома. В такую погоду не до прогулок и болтовни на воздухе. Трактира или винного погребка тоже не было рядом. Я решил пройти дальше и найти какое-нибудь распивочное заведение, как вдруг увидел, что открывается нужная мне дверь.

Судя по длинной густой черной бороде, которые сейчас в моде у гугенотов назло бритым католикам, высокому росту, военной выправке и длинной рапире, это Тьерри де Пюэль. На нем тяжелая бобровая шапка, заставлявшая гордо держать голову, длинный толстый шерстяной темно-красный плащ и ботфорты с тупыми носами и подвернутыми голенищами, красными с внутренней стороны. От неожиданности я замер, перебирая в голове варианты, как придраться, спровоцировать на дуэль. В голове лезло из детства: «Бабуля, закурить не найдется?». Жертва сама помогла мне, шмякнувшись на спину так, что ноги подлетели вверх и свалилась и покатилась, как бы прихрамывая, по белому снегу темно-коричневая бобровая шапка. Я захохотал от души. Обычно меня не торкает чарличаплиновский уровень юмора «Торт в рожу», но тут вставило.

Не знаю, что больше не понравилось Тьерри де Пюэлю, падение или мой смех. Встал он с рожей, красной от бешенства, и уставился на меня налитыми кровью глазами. Видимо, я должен был перестать смеяться и даже извиниться, но он был так похож на разъяренного быка, что я не смог остановиться.

— Я заткну твой смех тебе в рот! — раздраженно произнес он, доставая рапиру из ножен.

Гугенот напал первым и этому наверняка есть свидетели, хотя я никого не видел. Смягчающее обстоятельство. Даже если Серый кардинал соврал о прощении будущего греха, максимум, что мне впаяют — это высылка. Впрочем, возможны варианты. Французский суд во все времена отличается желанием угодить начальству.

Я выхватил рапиру и встал в защитную стойку. Противник вышел на среднюю дистанцию и произвел простую атаку с шагом вперед и уколом прямо по верхней внешней линии. Я легко отбил средней частью своего по слабой его и уколол в ответ. Мимо. Гугенот сделал вольт вправо и тоже уколол в ответ с таким же результатом, потому что я отшагнул в уступающей защите. Вот тут и случилось то, над чем я ранее смеялся, потому что нога заскользила. Я шмякнулся на спину не так эффектно, как Тьери де Пюэль, потому что успел сгруппироваться. Рапиру не выронил, но защищаться, пытаясь встать — это сложная задача. Будь мой соперник менее зол или более умен, он бы без опаски уколол меня в ногу или в обе, а может и в живот, и удовлетворил уязвленное самолюбие. Ему, видимо, надо было кровь из носу всадить клинок мне в рот, как обещал. Отводя мою рапиру, он приблизился, готовясь нанести смертельный удар — и тут я зацепил его переднюю, правую ногу сзади своей левой стопой, а правой ударил в район колена, повалив гугенота на спину и одновременно встав без опаски. По нынешним дуэльным правилам, точнее, отсутствию их, разрешены любые удары руками и ногами и даже борьба в партере. Я поднялся быстрее и успел сделать два шага вперед, пока мой соперник выпрямлялся, оттолкнувшись руками от покрытых снегом булыжников. Целил ему в рот, но Тьерри де Пюэль наклонил голову — и мой клинок вошел ему в правый глаз, уперевшись в заднюю стенку черепа. Я выдернул рапиру и произвел второй укол в шею справа, потому что соперник продолжал вставать, а потом в район печени. Только после третьего укола в гугеноте словно бы сломался стерженек, и он тяжело осел на задницу и сразу завалился на левый бок.

Вытерев клинок о черный плащ, я спрятал его в ножны и пошел быстро по улице Сен-Жерве к Гревской площади, пока не подоспели городские ополченцы, падкие на деньги. Пусть шмонают покойника. К тому же, ходьба помогала мне успокоиться, унять мандраж, начавшийся с запозданием. На ум опять приходило, как я лежу практически беспомощный, а Тьерри де Пюэль приближается, скаля кривые желтоватые зубы и собираясь выбить несколько моих. Уверен, что это будет сниться мне часто в ближайшие ночи.

37

Сюзанна почувствовала, что у меня был тяжелый день. Обращалась со мной, как с выздоравливающим. Как ни странно, ничего не спрашивала. Я несколько раз объяснял, что ее длинный язык может довести меня до тюрьмы, а ее до нищеты. Если первое жена как-нибудь пережила бы, то второе ее пугало сильно. К тому же, очень хотелось стать богатой, а, кроме меня, не было желающих дать ей такую возможность.

Зато Этьен де Плаке ничего не заподозрил. Он заскочил к нам по пути к Клоду де Лорану, у которого обедает почти каждый день. Ужинает у другого человека. Кто-то вывел его на Анри де Талейрана, графа де Шале, конюшего Гастона, герцога Анжуйского. младшего брата короля и пока наследника престола, потому что у старшего нет детей. Впервые попав на такой высокий уровень, мой друг ошалел от счастья.

— Я им рассказал, как… мы разбили конный полк испанцев. Им так понравилось! — поведал он, чуть не приписав победу только себе.

Я решил, что семнадцатилетнему наследнику престола, которого считают трусоватым, нравится слушать байки «опытных» вояк. Пусть развлекаются.

Я ждал, что гонорар за проделанную работу принесет слуга, но Тимоти де Муре решил вручить лично, пригласил нас с женой на обед в воскресенье. Мы теперь бываем у него чаще, чем невестка Адель. Накормили нас на славу, лучше, чем в трактирах. На десерт подали гипокрас с вафлями. Изобретение этого напитка приписывают Гиппократу. Я употреблял его в Древней Греции и Древнем Риме. Это обычно красное вино с добавлением меда или сахара и самых разных пряностей. Их настаивают не менее суток, после чего раствор очищают от твердых частиц, пропустив через гиппократово сито (рукав) — конический фильтр из плотной ткани. Лечит от всех болезней, включая алкоголизм, и — куда без этого! — повышает потенцию.

Повысив ее, мы с хозяином дома отправились в его кабинет, где мне был вручен кожаный мешочек с сотней золотых пистолей, равных тысяче ливров.

— Серый кардинал восхищен тобой. Сказал, что ты далеко пойдешь, — сообщил он.

— Главное, чтобы не до Бастилии, — шутливо произнес я.

— Туда ты точно не попадешь. Отец Жозеф теперь твой должник, не даст в обиду. Он третий человек во Франции после короля и первого министра, — рассказал хозяин дома.

— Я как раз хотел попросить за своего друга Клода де Лорана. Он хочет устроиться интендантом, потому что в военные не годится, статью не вышел, но связей в этом ведомстве нет. Клод состоятелен, образован, умеет ладить с начальством, — выложил я.

— Такой ерундой не стоит беспокоить Серого кардинала, я помогу. Пусть твой друг зайдет ко мне в понедельник на службу. У меня как раз есть одно местечко для начинающего интенданта, а там, как себя покажет, — предложил Тимоти де Муре то, что я от него и ждал.

После обеда я отвел Сюзанну домой, оставил там деньги, вид которых, как обычно, возбудил ее. Я заметил у французов, что в будущем, что сейчас, прямую связь между количеством денег и либидо. Проявляется она по-разному. У моей жены сразу раздвигаются ноги.

Вечером сходил к Клоду де Лорану, поужинал сытно и сообщил приятную новость.

— Сделал, что мог. Дальше сам, — закончил я.

— Спасибо! Большего и не надо! — поблагодарил он и поинтересовался: — Как твой родственник одевается? Как относится к духам?

— Одевается дорого, но не очень броско, и духами не пользуется, — ответил я.

— Очень важно для первой встречи произвести хорошее впечатление, надо учесть любую мелочь, — поделился он.

— Тимоти де Муре раздражает грубая, напористая лесть. Будь настолько тонок, насколько сумеешь, или молчи. Дай ему выговориться. Он это любит, — подсказал я.

— Я теперь умею слушать с открытым от восхищения ртом. Жена приучила, — как бы в шутку признался мой друг и поменял тему разговора: — Говорят, кто-то убил на дуэли известного гугенотского бретёра, чуть не погибнув.

— Да, из-за скользкого льда Сюзанна могла стать вдовой, — подтвердил я.

— Так и подумал, что его убил ты, — сказал Клод де Лоран. — Не люблю дуэли. В них слишком много неопределенностей. Даже при более высоком уровне мастерства можешь погибнуть из-за какой-нибудь ерунды, поскользнувшись или споткнувшись.

— Именно эта непредсказуемость и делает дуэли притягательными, — произнес я, хотя в моем случае было обратное: меня точно не убьют, только ранить могут и то легко.

В понедельник Клод де Лоран встретился с моим родственником по жене и произвел хорошее впечатление, судя по тому, что был принят на службу. Теперь будет заниматься распределением денег, собранных налоговыми инспекторами, и контролем за их расходованием. В том числе проверять комплектацию рот в королевских полках. Если в его ведении окажется Нормандский полк, мне можно будет выходить на смотр только с офицерами, но все равно запишут полный состав. Жителям столицы нужные связи достаются при рождении, поэтому не шибко дорожат ими, а провинциалам приходится карабкаться вверх, помогая друг другу.

Еще через две недели был подписан мирный договор между королем Людовиком Тринадцатым и городом Ла-Рошель, неофициальной столицей гугенотов. В обмен на религиозную свободу им пришлось уничтожить свой военный флот и снести форт в Тасдоне. Не знаю, повлияла ли на подписание договора смерть Тьерри де Пюэля. Думаю, что да, потому что в политике случайных совпадений не бывает. Просто для большинства его смерть останется непознанной закономерностью.

38

Оставшаяся часть зимы прошла спокойно. Мне больше никто не предлагал помериться рапирами, а сам я не напрашивался. Падение во время последней дуэли навело меня на мысль, что борзеть тоже не стоит. Убить не убьют, но дырок в теле могут наделать, а это больно и подрывает репутацию.

Я собирался, как только появится зеленая трава — корм для лошадей, древний сигнал, что можно приступать к боевым действиям, отправиться в Нормандский полк на службу. Предполагал, что имперцы за зиму подтянули силы к границе, чтобы начать наступление. Пришлось корректировать планы, потому что пятого марта в арагонском городе Монсон был подписан мирный договор с Испанией. Франция, как обычно, предала союзников, выгадав для себя неучастие в войне, идущей в Западной Европе. Для этого не было ни средств, ни, как следствие, большой армии. Кардинала Ришельё ругали все, кому не лень, что внутри страны, что за границей. Все хотели впечатляющих побед, не веря в катастрофические поражения.

Поэтому я не сильно удивился, когда, отобедав у меня в постный день, Этьен де Плаке произнес хвастливо:

— Скоро будет новый первый министр, и я помогу в этом!

— Как именно? — поинтересовался я, догадавшись, что не шибко умного друга втянули в заговор.

— Мы вместе с Гастоном, герцогом Анжуйским, поедем охотиться рядом с замком Флёри, когда там будет кардинал Ришельё, попросимся остановиться на ночь. Он не сможет отказать брату короля. Там мы с ним и разделаемся, — поведал он. — Так что мне придется задержаться в Париже. В полк приеду к смотру.

— И король простит убийство первого министра? — усомнился я.

— Конечно! Он же не будет наказывать своего брата! — без сомнений выпалил Этьен де Плаке.

— Брата не будет, а всем остальным отрубят головы, — подсказал я.

— Нет, Гастон не даст нас в обиду! Герцогиня де Шеврёз заверила меня, что никто не будет наказан! — пламенно воскликнул он.

Молодого лоха приготовили на заклание ради своих интересов. Представляю, какое на него произвело впечатление общение с такой знатной дамой, бывшей фрейлиной королевы. Кстати, в первом браке ее мужем был Шарль де Альбер, старший брат кампмейстера Нормандского полка. Говорят, именно она организовала «случайную» встречу королевы и герцога Бекингема, которая закончилась скандалом. Заднеприводный ухажер, поднявшийся благодаря обслуживанию по ночам английского короля Якова, к тому времени почившего, попытался грубо завалить королеву. Тут же из неоткуда появилась свита и зафиксировала тайную связь, окончательно рассорив короля и королеву.

— Женить тебя пора, — шутливо произнес я, как бы не придав значения услышанному.

— Герцогиня обещала найти мне достойную пару, — похвастался он, не догадываясь, что она имела в виду плаху.

— Ты давно был у эшевена Пьера Эспозита? — поинтересовался я.

— Нужен мне этот торгаш! — легкомысленно бросил Этьен де Плаке, уже, наверное, считавший себя мужем богатой знатной дамы.

Я не стал переубеждать его. После ухода гостя отправил слугу Бруно Шаброля к Тимоти де Муру с запиской, в которой была просьба устроить мне срочную встречу с монахом по делу, очень важному для последнего. Родственник по жене правильно понял меня и передал через слугу, что поможет. Вечером я получил записку с советом прогуляться на следующее утро по кладбищу церкви святого Павла. Я слышал, что отец Жозеф большой оригинал, но не ожидал, что настолько.

Приехал туда на лошади, потому что была весенняя распутица. На некоторых улицах столицы грязь по щиколотку человеку. Месить ее у меня не было желания. Добравшись до кладбища, пошел пешком, ведя коня на поводу. Дорожки между склепами и могилами были не затоптаны, покрыты прошлогодней травой. Сюда редко ходят люди, потому что места для новых могил давно уже нет, только подзахоранивают в склепы.

Отец Жозеф стоял на коленях перед мраморным склепом с двумя статуями ангелов на крыше. Одет в коричневато-серую рясу с капюшоном, из которой торчали босые грязные ноги. Заслышав наши шаги, перекрестился трижды и встал. Ему сорок девять лет, но выглядит старше, потому что высокий лоб и лицо густо изрезаны морщинами. Длинный нос, густые темно-русые усы и средней длины борода с сединой. Поражали глаза, голубые и удивительно детские. Такое впечатление, что за тобой подглядывает ребенок, сумевший спрятаться в черепе взрослого человека.

— Заодно и родителей проведал, — произнес он после обмена приветствиями и признался: — Я представлял тебя другим.

— Мы оба ошибались, — шутливо молвил я.

— Отпусти коня, пусть попасется, — предложил монах и вдруг спросил: — Не хочешь прогуляться босиком?

Видимо, это у него тест на лояльность или надеется, что босой человек врёт реже.

— Почему нет⁈ — произнес я, садясь на выступ заброшенного склепа, кое-где покрытого темно-коричневым мхом, и снимая сапоги с ботфортами. — Тренируюсь в своем дворе босиком в любую погоду зимой и летом. Так лучше чувствуешь оружие.

— Обувь ненадежна, легко поскользнуться, — с легкой иронией молвил монах-капуцин.

Значит, ему подробно рассказали о дуэли.

После того, как я разулся, мы пошли медленно по аллее между склепами вслед за конем, который шумно скубал сухую траву. Серый кардинал, от которого сильно несло немытым телом и гноем, сперва косился на мои босые ноги, светлые и пока чистые, проверяя, действительно ли я тренируюсь босиком. Говорят, у него на затылке есть место, которое время от времени прижигают по его просьбе раскаленным железом, чтобы отогнать плотские желания, поэтому не снимает капюшон даже в теплых помещениях. Как хорошо быть мазохистом.

— Что ты хотел мне сообщить? — спросил отец Жозеф, убедившись, что я спокойно иду босиком по холодной земле.

— О заговоре на первого министра, — ответил я и изложил то, что услышал от Клода де Плаке.

Выслушали меня очень внимательно и спросили:

— Насколько можно доверять тому, кто тебе это рассказал?

— Полностью. Он из бедных дворян, второй сын. Служит в моей роте. Человек недалекий и подверженный влиянию знатных особ, в первую очередь дам. Сам такое сочинить не сумел бы, — ответил я и потребовал: — Он не должен пострадать.

— Меня безмозглые исполнители не интересуют, — пообещал монах-капуцин. — Говорил я, что надо удавить эту суку, когда из-за нее у королевы случился выкидыш!

— Без меня. С бабами не воюю, — на всякий случай предупредил я.

— Это я понял, — произнес он и спросил: — Сколько ты хочешь за эту информацию?

— Нисколько, — соврал я, потому что у меня теперь есть влиятельный должник, слово которого стоит дороже золота.

— Почему тогда помогаешь нам? — задал он вопрос, внимательно отслеживая мою реакцию.

Потому что знаю, что кардинал Ришельё будет править Францией до своей естественной смерти.

— Мой род всегда служил Церкви. У меня хранится семейная реликвия — бенефиций моему прадеду за борьбу с сарацинами от Папы Римского Павла Третьего на апельсиновый сад в две тысячи двести деревьев возле Рима, — выдал я более понятную ему версию.

— Принеси его на следующую нашу встречу, — приказным тоном попросил отец Жозеф и задал вопрос: — А как ты оказался в Париже?

— Отец погиб, когда я был маленьким. Финансовое положение нашей семьи и так было шатким, а стало еще хуже. Мама потратила много денег на мое образование, как военное, так и светское. Когда я вырос, те, кто помнил отца, ушли из власти или сделали вид, что забыли. Я убил на дуэли сына влиятельного человека, и никто из них не решился помочь мне. Пришлось бежать за границу. Мне подсказали, что хороший фехтовальщик всегда заработает деньги в Париже. Так оказался здесь и не прогадал, — рассказал я легенду, придуманную по пути сюда.

— Теперь понятно, почему ты не похож на бравого вояку, но при этом о тебе, как о бретёре и командире роты, хорошие отзывы, — сделал он вывод из услышанного.

Сейчас широко распространена уверенность в наследственной предрасположенности. Сын короля по рождению умеет управлять государством, сын полководца — командовать армией, сын купца — торговать, сын вора — воровать. Наверное, у католических священнослужителей не должно быть детей для того, чтобы мошенников стало меньше.