28

Две бандитские баржи, ошвартованные лагом, стояли ниже причальной линии на правом берегу Сены. Обе водоизмещением тонн пятьсот. На корме деревянная будочка для рулевого. Возле нее лаз в единственный трюм, у которого два грузовых люка. Комингсы выше главной палубы примерно на полметра. Оба закрыты лючинами и обтянуты брезентом, чтобы не сквозило. Из кормовой части второго выходит каменная труба, в которую вставлена железная высотой метра полтора. На крышках трюмов сложены поленницы наколотых дров. Видимо, какой-то торговец расплатился товаром. Запасы основательные. Дров должно хватить до наступления тепла, несмотря на то, что целый день из труб идет сизый дым. Как догадываюсь, в трюмах сложили что-то типа каминов, которые топят усердно, особенно с наступлением сумерек. Дрова не жалеют потому, что по ночам мороз градусов пятнадцать, а в баржах обитают члены банды, которых около полусотни, включая нескольких потасканных женщин, наверное, проституток. Первое судно ошвартовано к двум деревянным сваям, вбитым в дно метрах в трех-четырех от берега. Связь с ним по деревянной сходне с перилами с одной стороны, которую опускают и поднимают с помощью нехитрой грузовой стрелы. Попасть без приглашения можно, только подплыв на лодке. Мы со слугой были единственными, кто сделал это. Приплывали на разведку. Надо было уточнить, насколько плотно закрывают на ночь крышки люков, ведущих в трюм с кормы. Оказалось, что вода свободно протекает через щели.

Я ждал очень холодную ночь и готовился. В Париже есть в продаже нефть. Привозят из Эльзаса и Прованса. Ее используют для пропитки корпусов речных и морских судов и как лекарство: обрабатывают раны, принимают внутрь при болях в желудке, смазывают больное горло… Кому-то помогает. Мне она была нужна, чтобы получить компоненты для изготовления чего-то среднего между «греческим огнем» и напалмом. В полученные перегонкой бензин и керосин, кроме селитры, серы и негашеной извести, добавил еще и магний, извлеченный из доломита, чтобы горело ярче. Разлил загустевшую смесь по двум большим винным кувшинам с узкими горлышками, которые поместил в корзины. Жена все эти дни ходила кругами, пытаясь выведать, что и, главное, зачем делаю? Сказал, что это средство для протравки досок, из которых мне изготовят новую лодку.

— А зачем тебе новая лодка? — спросила она.

— Ты же постоянно жалуешься, что старая протекает, — ответил я.

Действительно, бухтела пару раз, что промочила туфли, поэтому больше не надоедала.

Морозы долбанули за день до того, как все было готово. Температура упала сильно ниже двадцати, судя по тому, как мерзли мои уши. На операцию отправился на лодке около двух часов ночи. В это время и «жаворонки» и «совы» спят одинаково крепко. На веслах сидел Бруно Шаброль, облаченный не в светлый нагольный тулуп, а в несколько темных одежд. С собой захватили толстое одеяло из черной шерсти. Я-то привычный к морозам. Могу к ужасу Сюзанны походить по заснеженному двору босиком и голым по пояс, а слуга нет. К тому же, я буду двигаться, согреваясь, а ему придется ждать, сидя неподвижно, чтобы не шуметь.

Плыть недалеко, всего лишь пересечь реку наискось. Вышла почти полная луна, видимость хорошая. Подошли с кормы, чтобы случайно не удариться лодкой о баржу. В трюме звук будет такой, что разбудит даже мертвого. Я зацепился за фальшборт выкованным по заказу, трехжальным якорьком на толстом кончике с мусингами, подтянул лодку ближе в барже и быстро забрался на нее. С помощью линя поднял наверх обе корзины с полными кувшинами. Показались намного тяжелее, чем когда поднимал, обхватив руками. Наверное, из-за того, что линь врезался в ладони.

Я начал с ближней от берега баржи. Содержимое кувшина медленно и осторожно вылил в щели по периметру люка. То же самое проделал и на дальней. Вроде, никого не разбудил. После чего долго чиркал кремнем по кресалу, высекая снопы искр, но тряпочка, смоченная в жидкости из кувшина, загораться не спешила. Затем вдруг полыхнула так, что еле успел донести до второго люка, обжег пальцы. В обоих случаях я видел, как язычки пламени побежали вниз, в трюм.

Расположившись в будке рулевого на корме дальней от берега баржи, приготовил лук. Вдруг кто-то успеет выскочить⁈ К тому времени руки замерзли. Они в этом плане слабое звено моего тела вместе с ушами и носом. Даже кожаные перчатки не помогали. Из признаков пожара был только запах сгоревшего бензина. Если закрыть глаза, кажется, что стоишь на тротуаре, и мимо проезжают автомобили, обдавая выхлопными газами.

Из люка баржи, стоявшей ближе к берегу, вдруг выплеснулись языки пламени. Я подумал, что кто-то пытается прорваться через огонь, быстро снял перчатки и положил стрелу на тетиву. Оказалось, что зря спешил. Затем послышался стук в носовой части дальней баржи. Кто-то пытался то ли палубу проломить снизу, то ли открыть лючины трюма, на которых лежали бревна. Наружу так никто и не выбрался. Через щели снизу начал просачиваться дым в будку рулевого. Я решил, что пора перебираться в лодку.

Подойдя к борту на корме, спросил громко:

— Не заснул, Бруно?

— Нет, — послышалось снизу.

— Принимай корзины, — приказал я и спустил их по одной.

Затем отцепил якорек и, заведя дупленем конец с мусингами, спустился в лодку. Все это время слуга удерживал ее у баржи, взявшись за перо руля. Уже неопасно было, если стукнется о баржу. Внутри обеих полыхало так, что дым валил из всех щелей и был заметен при лунном свете.

— Подгреби к берегу, подождем там, — распорядился я.

Если кому-то все-таки удастся выбраться из горящего трюма, не задохнувшись от ядовитого дыма, сигать с баржи и плыть будет туда же.

Лодка со звонким треском сломала припай, высунулась носом на сушу. Я спрыгнул рядом, все еще держа лук наготове. Иногда случаются чудеса, и кто-то умудряется выскочить из бушующего пламени. На этот раз чудо прошло мимо. Я ждал до тех пор, пока красно-оранжевые языки не забегали по главным палубам от носа до кормы. Банда «Воровская республика» в полном составе познала ад еще при жизни.

— Поплыли домой, — приказал я, столкнув нос лодки с суши и запрыгнув на ходу.

Когда высадились на левом берегу, обе баржи, разделившись, полыхая и отбрасывая красные отблески на темную воду, медленно плыли по течению. Зевак пока не видно, в набат не бьют. Может быть, никто не заметил пожар, а может, не захотел замечать.

29

Свидетели таки были. Кто-то даже видел лодку, отплывавшую от горящих барж. Решили, что это спасались уцелевшие бандиты. Никого не смущало, что они подались к дальнему берегу. Это мне рассказал Ганс Любке, к которому я зашел, чтобы распорядиться шестью тысячами наградных — добавить их к моему счету.

— Ты теперь самый крупный мой вкладчик! — то ли нахваливая меня, то ли себя, произнес он.

— Только не говори, что хочешь сбежать с деньгами, — пошутил я.

— Нет-нет, что ты! — замахал он обеими руками. — Мне хватает того, что честно зарабатываю!

Не стал объяснять ему, что честный ростовщик — это оксюморон. Вместо этого сделал вывод, что репутация начала работать на меня. Мои деньги, если и украдут, то в самую последнюю очередь.

— Пьер Эспозито не собирается выдавать замуж свою старшую дочку? Сколько дает приданого за ней? — поменял я тему разговора.

— Старших двух он уже выдал. Ты видел третью и четвертую. За первыми дал по десять тысяч, — уточнил Ганс Любке и продолжил: — Пока, вроде бы, не собирается, молодая еще, но если подвернется достойный жених…

— Спроси, кого он подразумевает под достойным женихом, — сказал я. — У меня друг неженатый. Служит в моей роте сержантом. В следующем году будет ансэнем, а потом переберется в Париж в Королевскую гвардию. Он второй сын, и уже есть два племянника, так что сеньория в наследство ему не светит, если чума не поможет, но парень хороший и перспективный. Внуки Пьера Эспозито станут шевалье.

— Обязательно спрошу, — заверил ростовщик.

Я заметил, что люди с огромным удовольствием помогают женить холостяков. Им становится плохо, когда видят, что кому-то рядом хорошо. Мне тоже.

Прошло больше двух недель, и я уже забыл об этом разговоре, когда ко мне домой наведался слуга эшевена и поинтересовался, не окажу ли я честь прийти вместе с женой и другом на обед в воскресенье? Я согласился, не проконсультировавшись с женой. Оказалось, что для визита благородных к буржуа нужна очень уважительная причина, как и для приглашения людей низшего сословия к своему столу.

— Наши знакомые могут не понять нас, — высказалась Сюзанна.

— А ты не рассказывай им, — предложил я и сам понял, что требую невозможного. — Скажешь, что твой муж вырос в Риме, а там с этим намного проще.

По тому, как тяжело вздохнула жена, а понял, что говорила это она уже не раз по другим поводам.

— Надо же как-то помочь Этьену найти жену с хорошим приданым, — добавил я еще одно объяснение.

— Так ты ради него все затеял⁈ — тут же возрадовалась жена. — Тогда надо сходить. Это уважительная причина.

Этьен де Плаке тоже отнесся к предстоящему визиту легкомысленно. Он увивался за служанкой своих соседей, которая морочила ему голову, прекрасно понимая, что на ней не женятся.

— Соберись. Визит очень важный, — посоветовал я другу. — Если ты придешься ко двору, исчезнет большая часть твоих проблем. По крайней мере, появятся деньги на служанок.

— Даже не знаю, стоит ли связываться с буржуа. Брат написал, что у него есть на примете невеста для меня, собираюсь съездить, когда потеплеет, — сообщил Этьен де Плаке.

— Мне провидец говорил, что через двести лет буржуа будут править Францией, — поделился я историческими знаниями.

— Неужели⁈ — искренне удивился он и легкомысленно произнес: — К счастью, мы до этого не доживем!

Смотря кто. Мне точно придется побывать в буржуазной Франции и не раз.

Поскольку другой возможности пообедать в воскресенье на халяву у него не было, согласился сходить со мной к Пьеру Эспозито. Оделся, правда, во все лучшее. У него новый пурпуэн, коричневый с желтыми цветочками и разрезанный на рукавах, под которым чистая белая рубаха из атласа. Плащ, правда, старый, в котором приходил на дуэль, но его отставил слуге в прихожей. Хозяин встретил нас у входа в столовую, познакомил с женой Амбер и младшими дочерьми Луизой и Жаде, старшей из которых и более серьезной лет четырнадцать. Она упорно делала вид, что не смотрит на моего спутника. Младшей больше понравился я. Наверное, потому, что замуж ей рано, а слышала обо мне, догадываюсь, что именно. Кроме нас троих, был приглашен Ганс Любке с женой, для которого подобный визит был явным продвижением вверх, причем не только на Ломбардской улице. Не удивлюсь, если года через два-три он станет эшевеном. Все дамы были в лучших, дорогих платьях и с красивыми прическами. Мой друг, который хорошо разбирался в одежде, в том числе женской, оценил наряды дочерей хозяина дома десятком комплиментов и, наверное, подсчитал до ливра, во сколько они обошлись. Предполагаю, что за год тратит меньше. К тому же, старшая из дочерей понравилась ему. Луиза была не красавицей, я бы даже сказал, мужиковатой, но изнеженному Этьену де Плаке именно такая и нужна. Его игривое настроение сразу сменилось на охотничье.

За прямоугольным столом дамы сидели по одну сторону, мужчины по другую. Напротив меня оказалась хозяйка дома, напротив Сюзанны — хозяин, а напротив моего друга — Жаде. Луиза лучше смотрелась в профиль. Обслуживали нас четверо слуг, одетых в одинаковые темно-коричневые камзолы. Мне показалось, что, как минимум, двое из них, на которых это одеяние висело мешковато, одолжены у друзей или в трактире по соседству.

На этот раз обед был из восьми перемен: по два вида супов, мясных блюд, пирогов с начинкой и десертов. Вино было то же, что и в прошлый раз, но вафли, с которыми подали мед — в форме сердечек. Наверное, так решила Амбер. Дамы обожают символизм. Сюзанна обменялась с хозяйкой дома понимающими взглядами.

Этьен де Плаке сумел показать себя с лучшей стороны. Он и так болтлив, порой не в меру, а когда хочет понравиться даме, раскрывается на полную. Рассказчик он сумбурный, часто теряет нить повествования, но эмоциональный и артистичный: жестикулирует, вскрикивает, ахает, охает, изображает в лицах. При этом, рассказывая даже о других, умудряется выставить себя в главной роли. Он тут же поведал о своей дуэли с гасконцем. Выходцев с гор парижские буржуа недолюбливают даже больше, чем благородные, потому что нет лавочки в городе, которой не был бы должен кто-нибудь из них, не говоря уже о совращенных дочках и служанках. Этьен де Плаке не утверждал прямо, но с его слов получалось, что я долго возился с каким-то слабаком, а он быстренько разделался с опытным соперником. Контрабандистов в Руане тоже он разогнал. Особенно удачно у него получилось изобразить их испуганные лица, хотя в темноте даже с пары метров такое не разглядишь, а они были от нас в полусотне.

— Так вот почему синие ткани подорожали, — сделал вывод Пьер Эспозито.

— Заплатили все равно покупатели, — сказал я в оправдание.

— Тоже верно, — согласился он и предложил: — Если захватите индиго еще раз, сообщите мне. Заберу дороже, чем руанские красильщики.

Мой друг произвел благоприятное впечатление на девушку и ее родителей. Правда, однозначного ответа пока не последовало. Пьер Эспозито передал мне через Ганса Любке, что Луиза еще слишком молода. Надо подождать год-два. Переводя на обычный язык, хотел последить за карьерой претендента на руку дочери и посмотреть по сторонам. Вдруг нарисуется кто-нибудь поинтереснее⁈ Этьен де Плаке тоже так думал. Так что обе стороны остались довольны друг другом и непринятыми решениями.

30

В Нормандский полк отправились через три дня после Пасхи, которая выпала на двенадцатое апреля. На этот раз бесплатно на военной галере. Прошлой осенью перед возвращением домой я узнал о такой возможности. Надо только заранее договориться с городской комендатурой, чтобы известили, когда будет попутная.

За время нашего отсутствия чрезвычайных ситуаций не случилось. Солдаты потихоньку подтягивались к смотру. Я решил не набирать подставных, не тратить деньги. Тимоти де Муре заверил, что осмотр полка будет делать тот же старший интендант, который всегда рад угодить своему начальству. Так и случилось. День выдался пасмурный и прохладный. Симон де Юше не потел и поэтому был в хорошем настроении.

— Сколько было в прошлом году? — спросил он, добравшись до восьмой роты.

— Сто девяносто шесть, — ответил я.

— Запиши, — приказал он писарю, хотя в строю было всего две трети от указанной цифры, и пошел дальше.

Кампмейстер Оноре де Альбер и майор Бартель ван дер Ихтегем ни разу не удивились и не возмутились. Для них главное, чтобы в полку числилось как можно больше солдат. В остальных ротах редко в какой более ста семидесяти, а в восьмой почти полный комплект. Капитан — молодец.

Сразу после смотра герцог умотал в Амьен. Я был уверен, что увидимся через полгода, которые проведу в праздности, пополняя карманы за счет мертвых душ, числившихся в роте. Война внесла свои коррективы. В апреле французская армия вместе с савойской осадила Геную и вместе со швейцарцами захватила регион Вальтеллина на севере Ломбардии у подножия Альп, перерезав путь, по которому в Центральную Европу попадало золото и серебро из Нового Света и подкрепления из Испании. В Южных Нидерландах, как сейчас называется Бельгия, начали накапливаться на границе с Пикардией испанские войска.

Наш полк был срочно вызван в Амьен для отражения возможного нападения. Все нападения на Париж с севера происходят через Пикардию. Вместе с этим приказом был и второй — максимально пополниться личным составом. Набирали их буквально по пути. Слух о грядущей войне разнесся по окрестностям, и с островов Британия и Ирландия хлынули добровольцы. По большей части это были католики — ирландцы и шотландцы. Самое забавное, что нанимались и во французскую армию, и в испанскую, потому что и там, и там были единоверцы. Если не брали в одну, отправлялись в другую. В восьмой роте была самая большая недостача личного состава, которая была восполнена быстрее всех, благодаря капитану, запросто болтавшему на гэльском языке — родном для ирландцев и шотландцев — и английском, который сейчас на гнилом острове типа лингва франка. Я в первую очередь набирал мушкетеров, считая таковыми и аркебузиров, потому что большая часть добровольцев была вооружена пиками — более дешевым оружием. В итоге к прибытию в Амьен, до которого мы добирались шесть дней, хотя могли бы и за четыре, в восьмой роте были все сто девяносто шесть солдат, на которых я получил жалованье из казны. Халява закончилась.

Город расположен на островах, образованных мелководной рекой Сомма. По крайней мере, летом ее можно было перейти вброд во многих местах, что и делали жители, заодно перегоняя коров и лошадей. У Амьена все еще целы крепостные стены, довольно ветхие. Есть свой готический собор Нотр-Дам, довольно красивый, и колокольня высотой пятьдесят два метра, тоже симпатичная. Нормандскому полку приказали встать лагерем за городом, и солдатам запретили заходить в него во избежание грабежей и стычек с аборигенами. Приехал Оноре де Альбер, герцог де Шольн, проверил, сколько реально воинов в ротах, похвалил меня, потому что восьмая оказалась единственной с полным списочным составом, хотя во время смотра в ней было меньше всего.

Старших офицеров Нормандского полка собрали в шатре майора Бартеля ван дер Ихтегема, где Оноре де Альбер проинформировал нас:

— Одна рота будет располагаться в городе Альбер, следить за границей. Служба там тяжелая. Если испанцы нападут внезапно, может оказаться в осаде.

Мне рассказали, что шесть лет назад город назывался Анкр по реке, на берегу которой находился, но был переименован королем в честь фаворита Шарля де Альбера, уже почившего, старшего брата нашего кампмейстера. Видимо, для последнего защита этого города — дело семейное.

— Меняться будете через неделю, — продолжил он и обратился к хозяину шатра: — Или лучше через две?

— Да, — согласился тот.

— Начнем с первой роты? — опять спросил Оноре де Альбер своего заместителя.

— Давайте начнем с моей, и сразу на месяц или два, — предложил я.

По мне лучше сидеть в осаде в городе, чем жить на лугу возле него. Пока что стоит жара, но зима всегда начинается внезапно. Да и старая солдатская заповедь рекомендует быть подальше от начальства и поближе к кухне. Одну роту легче прокормить, чем целый полк.

— Так даже лучше, — радостно согласился он. — У тебя и солдат больше всего. Я распоряжусь, чтобы горожане обеспечили вас всем необходимым.

31

Жителям Альбера королевский указ не указ, по-прежнему называют себя анкрцами. Это небольшой городок тысяч в шесть-семь жителей. Вырос на излучине реки Анкр возле брода. В половодье работала переправа. Крепостные стены высотой метров пять с прямоугольными башнями еще целы, а кое-где даже подновлены. Основное занятие населения — ткацкие, красильные и кожевенные мастерские. Последние возле реки, и вонь там стоит та еще. Если бы не близость государственной границы, был бы тихим провинциальным городком. Сейчас больше напоминает крепость, ожидающую осаду. По воскресеньям городское ополчение проводит учения на крепостных стенах. За каждой улицей закреплена башня или куртина. Караулы на четырех воротах усилены отделениями из моей роты. Досмотр незнакомцев ведут жестко. Лет тридцать назад испанцы под видом торговцев яблоками и орехами подъехали к городским воротам Амьена и захватили их, а потом и город. Эту историю здесь помнят все.

Я вместе с сержантом Этьеном де Плаке, лейтенантом Хлодвигом де Обри и ансэнем Луи дю Жарденом живу у Жюльена де Милленкура, так сказать, теневого лидера Альбера, владельца самой большой сеньории в округе. Узнав о прибытии роты в город, он разрешил нам поселиться возле собора Нотр-Дам в его каменном трехэтажном отеле, в то время пустующем. Хозяин летом живет в своем имении километрах в десяти от Альбера, наведываясь в него раз в месяц-два, а на зиму перебирается в Амьен. Мы занимаем третий, гостевой этаж. Два слуги и две горничные обслуживают нас. Повара Жюльен де Милленкур возит с собой, так что приличное питание у нас, когда он приезжает в Альбер. Все остальное время едим в трактире неподалеку. Нижние чины обитают в большой осадной казарме, расположенной возле Аррасских ворот, названных в честь города, к которому начинается от них дорога, сейчас испанскому. Власти города по «просьбе» Оноре де Альбера выделяют солдатам бесплатный хлеб, овощи и вино.

Отношение к нам благожелательное, если не считать мелкие бытовые стычки. После первой такой провинившихся солдат отстегали розгами. Дисциплина сразу улучшилась. Чтобы не дурили от скуки, каждый будний день я лично проводил строевые и полевые занятия, доводя действия до автоматизма. Сейчас все воюют, простроившись в баталии (терции), но вооруженных мушкетами и аркебузами становится всё больше. Штык пока не придумали, хотя иногда привязывают кинжал или верхнюю часть пики к стволу. Обычно в роте сто двадцать мушкетеров и аркебузиров и восемьдесят пикинеров. В моей сто сорок два и пятьдесят четыре.

Свободное время я провожу на рыбалке и охоте. Ближние леса принадлежат герцогу де Шольну, моему командиру. Лесничие и егеря знают, кто я такой, но понятия не имеют, разрешал он мне охотиться или нет, поэтому глупые вопросы не задают. Пока что в лесах много живности. Попадаются олени и кабаны. С рыбалкой еще интереснее. В здешних реках и озерах много угрей. Это ночной хищник, поэтому ловил его по вечерам и в начале ночи на закидушки. Брал он на червя, мелкую рыбешку, даже дохлую. Местные ловят на кусочки сыра и распаренный горох. Один калининградский рыбак говорил мне, что лучшая наживка на угря — небольшие кусочки сосиски. Сейчас есть похожие мясные продукты, но я ловлю по-старинке, на навозного червя. Берет угорь осторожно. Надо выждать пару секунд. Вываживать его бесполезно, загоняет, забьется под корягу, поэтому вытягиваешь быстро, если выдержит снасть. Главная проблема — удержать его, снимая с крючка, потому что тело покрыто слизью. Если выскользнет, не поймаешь, уйдет в воду. Поэтому держат через смоченную тряпку, обильно посыпанную песком. Возня с угрем оправдывает себя. По моему скромному мнению, это самая вкусная рыба горячего копчения.

В конце третьей недели наш военный туризм был прерван вторжением испанского отряда. Из приграничной деревни прискакал охлюпкой подросток на низкорослой крестьянской кляче и сообщил, что ее грабит вражеский отряд. Испанским его назвать трудно. Обычно, но не всегда, в нем только офицеры этой национальности, а все остальные — сброд из аборигенов и обитателей соседних территорий, ближних и дальних. Кто не хочет пахать землю или вкалывать в мастерской и склонен к насилию, идет служить в армию. Там есть шанс разбогатеть или погибнуть, стать калекой. В последнем случае гарантировано место на паперти и сытая жизнь на подаяния.

В это время моя рота занималась на лугу, отрабатывая караколирование с отступлением под прикрытием пикинеров. Я распустил солдат, чтобы взяли боеприпасы, и сам отправился в дом, где проживал, чтобы облачиться в доспехи и взять оружие. Весть о нападении на деревню уже разнеслась по городу, и слуга Бруно Шаброль проявил смекалку, оседлав коня. Он помог мне снарядиться, проводил до городских ворот. Рота ждала меня, готовая к переходу. Собирались и ополченцы примкнуть, но я развернул их. Не думаю, что вражеский отряд большой, а трофеи придется делить на всех.

— Веди нас, — приказал я прискакавшему подростку, которого звали Жак, просто Жак, сын Жака, а фамилия ему пока не положена по возрасту.

Я поехал впереди с проводником и сержантом Этьеном де Плаке, лейтенант Хлодвиг де Обри замыкал колонну по четыре, а ансэнь Луи дю Жарден скакал возле середины ее. Путь занял часа полтора. Когда проводник сообщил, что за поворотом будет видна деревня, я остановил роту и вместе ним подъехал по краю леса, посмотрел, прячась за деревьями и кустами, что там творится.

На деревню из двух десятков домов напали с полсотни легких кавалеристов. Они не спеша грузили добычу на захваченные крестьянские телеги и арбы. Ни плача, ни криков. Видимо, бабы уже отревелись, отголосили. Грабителям помогали крестьяне явно не по своей воле. В основном захватили нехитрые пожитки, сельскохозяйственный инвентарь, зерно недавно собранного урожая, бочки с прошлогодним вином и сидром и домашнюю птицу. Весь скот — коров, коз, овец — собрали на скошенном поле у околицы, чтобы угнать по дороге, которая уходила на северо-восток и была продолжением той, по которой мы приехали.

— Они оттуда приехали? — спросил я Жака, показав на противоположный край деревни.

— Да, — подтвердил он. — Никто ничего сперва не понял. Мы с отцом на поле были, за соломой приехали. Вдруг слышим крики, выстрелы. Он быстро выпряг лошадь и приказал мне скакать через лес, чтобы не перехватили.

— Сможешь провести нас по лесу в обход деревни, чтобы из нее не заметили? — задал я вопрос.

— А нападать на них не будете⁈ — удивился он.

— Будем, но не в лоб. Иначе солдат много потеряю, — просветил я.

Ответ удовлетворил юного стратега. Он провел нас не с той стороны, где собирался я. По его словам, там овраги. Вернулись к дороге дальше от села, но в очень хорошем месте для засады. Там дорога шла по краю большой лесной поляны вдоль низкого пологого холма, поросшего кустами и деревьями.

— Мы здесь лошадей пасем ночью, — проинформировал Жак.

Я расставил людей, предупредив, что тот, кто выстрелит раньше меня, не получит долю от добычи. Несколько пикинеров отправил в лес на дальнем краю поляны и на дорогу перед и после, заставив вторых сделать там завал из сухих, упавших деревьев и веток. Будет неплохо, если кавалерийский отряд исчезнет бесследно. Люблю я подсовывать врагам ребусы.

Они появились часа через полтора. Я даже покемарить успел малость.

— Едут, — толкнул меня в плечо сержант Этьен де Плаке, для которого это будет первый бой, поэтому ему было не до сна.

Впереди скакал на рослом кауром жеребце бравый усатый командир в вороненом шлеме-морионе и панцире, украшенными травленым орнаментом. На его лице была сонная усталость. В отличие от меня, ему не удалось поспать в полдень. Перед седлом справа в кожаном чехле висела короткая аркебуза. Следом ехали с десяток конных рейтаров, вооруженных парами пистолетов. Их еще используют, как легкую конницу, но прежнее караколирование перед баталией, когда расстреливали почти без риска пикинеров, ушло в прошлое. Теперь впереди стоят мушкетеры, которые сшибают их с лошадей задолго, чем доскачут на дистанцию выстрела из пистолета. Если все-таки удается приблизиться, стреляют из одного и вклиниваются в строй, орудуя палашом, саблей, булавой. Десятка три-четыре всадников растянулись вдоль обоза и стада с двух сторон и пятеро подгоняли сзади. Колонна оказалась компактнее, чем я предполагал.

Я подпустил командира метров на тридцать и прошептал Этьену де Плаке:

— Целься во второго, который едет за ним.

— Ага, — молвил он и сразу выстрелил, нарушив мой приказ.

Я тут же всадил пулю командиру отряда в лобешник, под передний угол козырька. Будем считать, что выстрелили одновременно. Следом загрохотали остальные, сшибая наездников. Кто-то умудрился попасть в лошадь. Только пара грабителей уцелела, рванула вперед. Заднего сшиб я. перезарядившись, на самом краю поляны, а переднего взяли на пики уже в лесу.

— Выходим на дорогу! Добиваем раненых! — приказал я.

Пленных сейчас принято выкупать. За полковника в среднем дают пару сотен ливров, за капитана — менее сотни, за лейтенанта — тридцать-сорок, за сержанта — десять, а за рядовых, если их вообще посчитают нужным вызволить из плена, могут предложить два-три, редко пять. Командира отряда я завалил, а возиться с солдатами нет смысла.

Часть солдат шустро вытряхивает трупы из одежды и обуви, пакуя вместе с оружием и привязывая свертки к седлам трофейных лошадей, часть разворачивает телеги, часть сгоняет в стадо разбежавшийся скот. Этьен де Плаке стоит перед тяжело раненым врагом, таким же молодым и, скорее всего, знатным, блондином с пухлыми бледными щеками и жидкими усиками, который упорно не хочет умирать, открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на сушу.

— Оставь его, — говорю я, взяв друга за локоть и уводя навстречу нашим лошадям, которых ведет солдат.

— Похож на одного моего знакомого, — произносит Этьен де Плаке.

— Он выбрал путь воина и получил то, что заслужил, — сказал я.

Колонна, развернувшись, возвращается в деревню. На лугу перед ней оставляем весь скот и крестьянские телеги с награбленным. Нам чужого не надо, нам трофеев хватает. Я вручил проводнику Жаку укороченную аркебузу, берендейку с деревянными пенальчиками с пороховыми зарядами, и кожаный мешочек с пулями, пыжами и запасными фитилями, принадлежавшую ранее командиру вражеского отряда.

— Научись стрелять, — посоветовал я. — Если, когда вырастешь, надоест пахать землю, приезжай в Руан и записывайся в восьмую роту Нормандского полка.

— Обязательно приеду! — захлебываясь от радости, пообещал пацан.

Без обоза и стада мы пошли быстрее. До наступления темноты успели добраться до Альбера. Там на лугу перед городом разделили трофеи. Я забрал лошадьми половину, которую разделил на две части. Одна отправится в Амьен кампмейстеру Оноре де Альберу, вторую продам здесь, если найдутся покупатели, или в Руане. В конюшне городского дома Жюльена де Милленкура шестнадцать стойл, а пасти будут солдаты. Постараются ради любимого капитана, благодаря которому без потерь заимели по четырнадцать ливров, а младшие командиры больше.

32

Ладно мои солдаты, они потеряли деньги, но и многие жители Альбера не понимали, почему я вернул крестьянам отобранное у них имущество, скот, лошадей. Моя рота ведь захватила их у врага. По нынешним законам это наша добыча. Правда, жители деревень так не считали, были на моей стороне. В базарный день я отобрал горластого солдата и приказал объявить приехавшим крестьянам, чтобы постоянно следили за дорогами, идущими из соседней страны, и в случае опасности прятались в лесу и сразу посылали гонца ко мне. У них теперь есть надежный защитник — восьмая рота Нормандского полка.

Наша победа впечатлила и кампмейстера Оноре де Альбера. Он прикатил к нам в гости в карете, запряженной четверкой серых лошадей, в сопровождении отряда в сотню всадников. Остановился в своем доме, который ранее принадлежал его старшему брату, расположенном по другую сторону собора Нотр-Дам. Меня пригласил на ужин, чтобы из первых уст услышать, как было дело. С собой он привез аж трех поваров, которые с помощью трех местных приготовили девять перемен. Трапезничали в большом зале на втором этаже, стены которого были расписаны библейскими сюжетами. Стол был собран из нескольких буквой П, но все на одном уровне. Традиция во время еды возвышаться над вассалами уходит в прошлое. Сидели все с наружных сторон, а слуги заходили между крыльями, накладывая гостям в фаянсовые или бронзовые тарелки, у каждого своя, из больших емкостей, иногда привезенных на тележках с деревянными колесами, или с подносов. Ели ложками и ножами, а те, кто попросил, еще и вилками. Кстати, герцога де Шольна, по левую руку от которого я сидел, очень удивило, как ловко я, правша, пользуюсь вилкой, держа ее в левой руке.

— В Риме это считается правилом хорошего тона, — соврал я.

Насколько знаю, на Апеннинском полуострове, как и во Франции, многие еще едят руками, но мне поверили, потому что заграницей всё лучше и на полфута длиннее.

Вина подавали красные и белые без разбора, к любому блюду. Сам выбираешь. У хозяина и сидевших рядом с ним бокалы были стеклянные, а у остальных — глиняные кружки. И те, и другие вина были кислые. Наверное, любовь к таким пошла из-за того, что климат здесь сейчас холоднее, чем будет в двадцатом веке, виноград не успевает набрать сладости, как в Испании и Италии, а потом привыкнут к таким.

Само собой, я поведал гостям, как из засады разгромил вражеский отряд. Добавил несколько забавных эпизодов, которые услышал от своих подчиненных. Слушатели похвалили с таким видом, словно разгромил не меньше пары полков.

— Мне сказали, что ты попал из мушкета в лоб командиру отряда, — подкинул кампмейстер.

— Я метко стреляю, — не удержался и похвастался я.

Почему-то восхищение моей меткой стрельбой заводит меня сильнее, чем достижения в фехтовании. Может быть, потому, что с детства стрелял в тире из воздушки и слышал восторги, а фехтовать научился уже взрослым, если не сказать древним. При советской власти синие вагончики-тиры стояли по всему городу. Маленькая пулька стоила три копейки, как стакан газировки с сиропом или три коробки спичек. Это была ненавязчивая поддержка боеготовности населения. В младших классах я спускал деньги, сэкономленные на школьных завтраках, в тире, стоявшем возле магазина номер двенадцать неподалеку от моего дома.

— Твоя рота хорошо показала себя. Скоро пришлю замену, — пообещал Оноре де Альбер.

— Я бы и дальше здесь оставался. Не так скучно, как в Амьене, — сказал я.

— Многие с тобой не согласятся! — с усмешкой возразил он и продолжил серьезно: — Если хочешь, служи в Альбере, пока не надоест. Тогда дашь весточку, и я сразу пришлю замену.

На том и порешили. На следующее утро съездили на охоту в лес, где я, хорошо изучивший его, вывел на поляну неподалеку от реки. Там часто паслись молодые самцы-косули. На это раз щипали траву трое. Я завалил одного из винтовки шагов с трехсот (двести метров с небольшим). Для мушкетеров такая дистанция запредельная, а уж точность и вовсе мифическая. Будут рассказывать знакомым, добавляя: «Если бы сам не видел, не поверил бы!». Теперь уже никто не сомневался, что с сотни пье (около тридцати метров) я всадил пулю в лоб человеку. Нас сопровождали егеря, которые убедились, что я в фаворитах у хозяина леса. Больше не будут кривиться, увидев меня охотящимся.

Добытую косулю съели в обед. Повара приготовили ее с кисло-сладким соусом. Зашла на ура. После трапезы Оноре де Альбер убыл в Амьен, несмотря на ропот свиты, которая хотела отдохнуть в сиесту. Он-то покемарит в карете по пути, а они на службе, так что пусть терпят. К радости горожан и крестьян из деревень восточнее Альбера восьмая рота осталась охранять их.