23

Клан помогает тебе — ты помогаешь клану. Утром ко мне пришел слуга Тимоти де Муре с приглашением на обед, но без супруги. Это был крепкий малый с хитроватым лицом недалеких людей, которые уверены, что всех объегорят, но их постоянно облапошивают.

— Зачем я нужен? — показав монету в один су, спросил я.

— Из-за Сильвена, племянника сеньора. С ним одни беды, постоянно влипает в истории. Он проиграл в карты пять тысяч ливров каким-то мошенникам. Нужна надежная охрана, чтобы отвезти деньги, — рассказал слуга и получил вознаграждение.

Четырехэтажный отель Тимоти де Муре снаружи кажется скромным, особенно в сравнение с соседними. Зато внутри запросто даст им фору: статуи, лепнина, фрески почти на всех стенах, мебель из красного дерева. Есть еще картины, но даже я, небольшой специалист в живописи, посоветовал бы их авторам податься в абстракционисты, потому что им осталось сделать всего полшага, но представителей этой деградации сейчас вульгарно называют бездарями.

Обедали мы вдвоем за длинным столом, сидя напротив на одном конце его. Обслуживали нас четыре лакея в темно-красных ливреях с золотым шитьем, больше похожие на шевалье, чем многие представители этого сословия, включая их сеньора и меня. Посуда была серебряная, кроме стеклянных фужеров, почти прозрачных. Нам подали суп с прожаренным в жире мясом, сдобренным лимонным соком; отварную телятину с цветной капустой с молочно-сырным соусом; поджаренные ломтики хлеба с отваренным костным мозгом; паштет из свиной печени; апельсиновый пирог; груши и яблоки в сиропе. Запивали розовым кларетом с легким клубничным привкусом из Бордо.

За десертом хозяин дома повторил то, что сказал мне слуга и примерно в таких же выражениях, и добавил:

— Его удерживает где-то за городом Карфур, известный бандит из Гаскони, бывший контрабандист. Пока не привезут деньги, не отпустит. Дал три дня, иначе отрежет уши и нос, а потом и вовсе убьет. Повезут завтра утром по дороге на Мо.

Я слышал это имя случайно в таверне. За соседним столиком с восторгом рассказывали, как этот бандит продырявил несколько раз какого-то разряженного нищеброда, потому что принял за богача и тяжело пережил облом. Запомнил имя потому, что в моей памяти ассоциировалось с известной французской торговой сетью «Карфур (Перекресток)».

— Тебе заплатят сто ливров. Если будет бой, еще двести, — продолжил Тимоти де Муре. — У брата сейчас проблемы с деньгами. Я понимаю, что это мало, можешь отказаться…

— Помогу родственнику, — согласился я. — Надо было сразу мне сказать. Может, и выкуп не пришлось бы везти.

— У Карфура банда человек в тридцать! — произнес он таким тоном, будто я прогнал пургу несусветную.

Не стал с ним спорить, дал более правдоподобное для него объяснение:

— В Париже сейчас много солдат из моей роты.

— О-о! — радостно воскликнул он. — Буду знать!

А во вранье поверил сразу. Точнее, в столице действительно проводит время между сборами часть солдат из моей роты, но я понятия не имею, где они обитают и чем занимаются. Не удивлюсь, если кто-нибудь состоит в банде Карфура или какой-нибудь другой.

Я отправился на коне в доспехах из будущего, вооруженный винтовкой, двумя пистолетами и саблей. В бою от нее больше пользы, чем от рапиры. Со вчерашнего вечера шел снег. На немощенных улицах он смешивался с грязью, образовывая жижу, в которой конские ноги грузли по бабки. Парижская грязь ядреная, обесцвечивает конские волосы. Меня ждали возле ворот Сен-Антуан, расположенных рядом с высоченной шестибашенной крепостью Бастилия. Их было девять человек: восемь пеших слуг, вооруженных копьями и тесаками, и молодой чиновник в длинном черном плаще с капюшоном, сидевший на сером коне и имевший на поводу второго оседланного такой же масти. Вооружен аркебузой в коричневом кожаном чехле, закрепленном перед седлом справа, а слева кожаный мешок с монетами. Скорее всего, мелкий чиновник из образованных буржуа, которому подвернулся шанс выслужиться. Только один из слуг явно умел обращаться с копьем. На месте Карфура я бы забрал у них деньги и прогнал взашей.

— Больше никого не будет? — спросил я.

— Нет, — ответил чиновник.

— Тогда поехали, — приказал я и двинулся первым.

Стража на воротах, человек двадцать из городского ополчения, проводила нас взглядами, пытаясь, наверное, понять, кто мы такие и куда направляемся.

По подъемному деревянному мосту на каменных опорах мы пересекли широченный ров, заполненный водой. Дальше птичьей лапой расходились через предместье улицы Шарантонская, Сен-Антуанская и Шароннская. Мы поехали по первой в сторону Сены между убогими многоэтажками для пролетариев и прочей бедноты. Дальше были виноградники и убранные поля и огороды, покрытые тонким слоем снега, а потом начинался лес. Именно там, по словам чиновника Андре Гарро, должен был ждать нас Карфур. Темные голые деревья и кусты стояли плотно. Я не видел никого между ними, но чувствовал, что за нами наблюдают.

Остановившись метров за сто от леса, я скинул на спину фетровую шляпу на шнурке и с узкими полями и как бы привядшим, мокрым, фазаньим пером, надел шлем, который до этого был на передней луке седла, и приказал остальным:

— Стойте здесь и будьте готовы к бою.

После чего проехал еще метров пятьдесят, опять остановился и крикнул:

— Карфур, выходи один!

Казалось, что меня никто не слышал, но через пару минут из леса выехал на дорогу всадник на красивом вороном коне, неторопливо направился в мою сторону. Ему немного за сорок. Невысок, кряжист, длиннорук. На голове беличья шапка, какие здесь носят только очень богатые. Черные длинные волосы завязаны конским хвостом. Густые черные брови срослись на переносице. Усы загнуты кольцами. Без помады такое не соорудишь. Подбородок широкий, из-за чего бороденка-«плевок» напоминала по форме лезвие тяпки. Под длинным черным плащом, несмотря на то, что банда называла себя «Красными плащами», просматривался вороненый панцирь. На перевязи висел слева палаш с золоченой рукоятью, а за широкий красный матерчатый пояс засунуты два пистолета с длинными стволами и «яблоками» на рукоятях. Темно-коричневые сапоги высотой до середины бедра с тупыми носами и позолоченными шпорами. Меня он рассматривал с неподдельным интересом. Наверное, впечатлил шлем с прозрачным забралом, сейчас поднятым, и панцирь пиксельной раскраски.

— Военный? — то ли спросил, то ли сделал он вывод.

— Капитан роты, — сообщил я.

— Людей приходилось убивать? — насмешливо поинтересовался бандит.

— Ты будешь не первым и даже не десятым, — глядя в его темно-карие глаза, произнес я.

— Ух, ты! — с наигранным испугом воскликнул он.

— Хватит кривляться, — спокойно потребовал я. — Один человек выходит с пленником. Ко мне подъезжает мой помощник с деньгами. Пересчитываешь — и расходимся.

— Будь по-твоему! — с наигранной покорностью согласился Карфур и, оглянувшись, крикнул: — Дион, веди сопляка!

Из леса вышли пешком простоволосый юноша лет пятнадцати со связанными сзади руками, одетый в темно-красный камзол и черные штаны до колена и обутый в кожаные башмаки с грязными желтыми бантами на подъемах, и кривоногий чернобородый мужик в беличьей шапке и чем-то типа нагольного тулупа из овчины, подпоясанного черным кушаком, за который была засунута короткоствольная аркебуза. Левой рукой он держал конец веревки, которой был связан пленник, а в правой — опираясь, как на посох, короткое копье.

Я, не оборачиваясь и не спуская глаз с Карфура, дважды махнул левой рукой Андре Гарро, чтобы подъезжал с деньгами.

Чиновник передал их главарю банды со словами:

— Пистолями, как ты просил.

— Я требовал, а не просил! — язвительно заявил Карфур, развязывая кожаный мешок, в котором были мешочки с испанскими золотыми монетами, а потом один из них.

— Как ты требовал, — покорно поправился Андре Гарро.

Проверять главарь банды не стал. У меня появилось подозрение, что не умеет считать. Всеобщего образования пока еще нет. Даже среди дворян встречаются не умеющие читать и считать.

— Отпускай, — приказал он своему подельнику, а мне пообещал, нагло ухмыляясь: — Мы еще увидимся!

Он даже не догадывается, как скоро. Я собирался выполнить миссию и поехать домой, но этот оборзевший отморозок разозлил меня. Да и пять тысяч ливров — достойное вознаграждение за риск.

— Где тебя держали? — спросил я Сильвена де Муре, который, закутавшись в плащ, одолженный Андре Гарро, ехал на второй лошади.

— В винном погребе, — ответил он.

— А где находился этот погреб? — задал я уточняющий вопрос.

— Не знаю. Меня привезли туда на лодке с мешком на голове и сюда так же, но на коне. Где-то мили три отсюда или больше, — ответил бывший заложник.

— Собаки там есть? — на всякий случай поинтересовался я.

— Нет, — уверенно произнес юноша. — Я бы слышал лай.

Поняв, что больше от него ничего не добьешься, я поменял тему разговора:

— Как ты оказался у них?

— Познакомился на улице с красивой девицей. Зашли с ней в таверну. Так к нам подсел ее брат, предложил сыграть в карты. Мне сперва везло, а потом начал проигрывать… — печально поведал он.

— Ты что-нибудь слышал о крапленых и меченых картах? — поинтересовался я.

— Да, — виновато признался юноша.

— И все-таки сел играть с незнакомыми людьми, — произнес я.

Сильвен де Муре промолчал.

Сколько я уже слышал таких историй, а лохи не кончаются. Такое впечатление, что размножаются почкованием.

В Сен-Антуанском предместье расстался с ними, сказав:

— Дальше неопасно, без меня доберетесь, а я приятеля навещу.

Свернув на перекрестке к реке, сделал петлю по узким немощеным улицам и поскакал по дороге к месту обмена. Все еще неторопливо падал снег, слегка припорошивший следы. Я заехал в лес, нашел место, где поджидала нас банда. Они приезжали на лошадях. Отряд был не три десятка, но не меньше двух. В свое логово поскакали рысью. Я погнался за ними. Дважды дорога проходила через маленькие деревеньки, в которых два-три десятка домов располагались вдоль нее. Свежие следы вели дальше. Мили через четыре лес справа от дороги сменился большим виноградником и полем, которое тянулось до Сены. На границе между ними находился двухэтажный фахверковый дом с гонтовой крышей и несколько деревянных хозяйственных построек, крытых соломой. Именно так сейчас живет бедное дворянство. Туда вела темная широкая полоса следов.

24

Грести на лодке темной ночью по реке против течения и ветра — то еще удовольствие. Пожелаешь только врагу. От воды тянуло сыростью, гнилью и холодом. Руки мерзли даже в перчатках. И это я еще выплыл заранее, по светлому, но переоценил себя. Двигался вдоль правого берега, чтобы не проскочить. Ориентировался по черной стене леса. Когда она закончилась, приткнулся к светлой полосе суши, покрытой снегом, рядом с ивой, похожей на высокий куст. Затянул лодку под дерево и пристегнул цепью к стволу. Ночью здесь уж точно никто не будет шляться, но я могу задержаться на объекте до утра. Смотря, как пойдет.

К ночи подморозило. Земля под снегом стала тверже, ноги не грузли. Отмахать до строений пришлось метров пятьсот. Крайним был амбар, в котором находились лошади. Они испуганно всхрапывали, зачуяв меня. Я осторожно перебрался к двухэтажному жилому дому. К входной двери вело крыльцо в три каменные ступени. Она была закрыта. Я обошел дом, обнаружил другую, ведущую на кухню, которую оставили незапертой на засов. Внутри было тепло и стоял приятный запах жареного мяса. В очаге среди серого пепла виднелись красные глазки. Видимо, готовили допоздна. На земляном полу, присыпанном соломой, неподалеку от очага лежали два больших узла. На ощупь в них посуда, но из какого металла, не понял. Рядом была столовая с деревянным полом, легонько поскрипывающим под тяжестью моего тела, как бы осторожно я ни ступал. Посередине помещения стоял прямоугольный стол с глиняными тарелками с объедками и двумя кувшинами. В нем к сильному запаху жареного мяса добавлялся кислый вина и ладана, непонятно, как и зачем оказавшегося здесь. Разве что церковь ограбили. Столовую освещала масляная лампа, глиняная, похожая на маленький пузатый кувшинчик, заправленная, судя по слабенькому карамельному аромату, буковым маслом и стоявшая на полке камина, в котором тоже краснели недотлевшие угли. Ее свет был нужен для того, видимо, чтобы решивший отлить ночью не топтался по спящим товарищам, потому что на двух широких лавках у стен спали по три одетых и обутых человека, а еще десятка полтора — на соломе, расстеленной толстым слоем на полу. Укрыты были кто одеялом, кто рядном, кто верхней одеждой. Под светлым нагольным тулупом дрых, громко посапывая, бандит, приведший Сильвена де Муре. Зимы сейчас холодные. Французы никак не привыкнут к таким. Потому бандиты и спят в помещении, где есть камин. Их оружие стояло у стен или висело на колышках. В двух ближних углах были сложены горками заполненные мешки и кожаные баулы. Наверное, с добычей, захваченной в этом доме, а может, еще и в других.

Я начал с ближних бандитов на полу, постепенно продвигаясь к дальней стене. Двоих пришлось обрабатывать под столом, об который я умудрился удариться снизу головой. Бандит, которому перерезал глотку, издал звук, будто сейчас блеванёт, и я брезгливо отшатнулся. Обругав себя мысленно за непрофессионализм, переместился дальше.

Потом взялся за тех, что спали на лавках. Карфур лежал у стены. Он был последним, если какой-нибудь «морж» не спал на втором этаже, в чем я сильно сомневался. Спал главарь банды чутко, проснувшись от первого моего прикосновения. Казавшиеся черными глаза уставились на меня, решая, наверное, снюсь ему или нет.

— Ты грозился увидеться со мной. Решил навестить тебя первым, — тихо молвил я, прижав лезвие ножа к его шее, поросшей короткими черными волосинами.

После чего полоснул, опередив рывок Карфура на доли секунды. Он задергался, попытался оттолкнуть меня, но я, закрыв ему рот рукой, хотя опасаться уже было некого, продолжал перерезать горло. Вскоре в нем забулькала кровь. Главарь банды, сильно сжавший обе мои руки своими, медленно ослабил хватку и вскоре затих. Я вытер испачканные кровью и обслюнявленные руки о его одежду.

Перейдя к столу, обнаружил, что в одном из кувшинов осталось вино. Отпил с горла. Кислятина. Отвык от нее на Апеннинском полуострове. Слил на руки, а потом и нож обмыл.

С масляной лампой поднялся на всякий случай по деревянной, скрипучей лестнице на второй этаж. Там были две комнаты. Обе холодные и пустые. Вернулся вниз, посмотрел, что в баулах и мешках. Как и предполагал, награбленное барахло: одежда, ткани, обувь… Под головой Карфура лежал кожаный мешок. В нем, кроме пяти мешочков с золотыми пистолями на сумму пять тысяч ливров, обнаружил еще и три побольше с серебряными монетами. В кошелях у каждого разбойника было по несколько су. Мелочь, но приятно.

Я собрал оружие бандитов, упаковал. Добавил нагольный тулуп, сапоги Карфура, четыре беличьи шапки и два плаща с капюшонами, подбитые куньим мехом. Тащить все это на себе к реке было тяжело и глупо. Зашел в амбар и при свете масляной лампы выбрал пару спокойных упряжных лошаденок. Вороного красавца там не было. Обнаружил его в конюшне в соседнем деревянном строении. Там еще стояли буланый хорошей стати и по два средненьких, гнедой и серый.

На упряжных нагрузил узлы и баулы, в первую очередь с оружием, отвез на берег реки. Лодку заполнил с горкой и немного осталось. Спрятал в лесу рядом. Потребовалось еще две ходки, чтобы перевезти остальное. Отвел лошадей в амбар, закрыв его. Отпущу их завтра.

Обратный путь был короток и легок. Я греб не столько для скорости, сколько для того, чтобы не замерзнуть. Приткнувшись к берегу напротив своего дома, приковал лодку и несколькими ходками перенес во двор весла и привезенные трофеи. Складывал их в сарае. Завтра разберу. С собой захватил мешок с монетами, тулуп и сапоги, оставил в столовой.

Несмотря на то, что перемещался предельно тихо, Сюзанна проснулась, вышла с горящей свечой на верхнюю площадку лестницы. Когда Лео начинает реветь ночью, я бужу ее, а меня отслеживает чётко. Оно и правильно. Грудной сын никуда не денется, подождет, а муж может запросто сбежать к другой. Нужен глаз да глаз.

— Всё получилось? — спросила она.

Я положил на сундук мешок с монетами, развязал его, показав содержание:

— Пять тысяч ливров золотыми пистолями и мелочь.

— Ух, ты! — восхитилась жена. — Где ты их взял?

— У Карфура, — честно признался я.

Сюзанна обязательно разболтает всем по секрету, но ей никто не поверит.

— У того самого бандита, который держал в плену Сильвена⁈ — удивленно воскликнула она.

— Да, — подтвердил я. — Он сказал: «У тебя такая красивая жена! Забирай все деньги и трать на нее!».

— Так и сказал⁈ — не поверила она, а потом улыбнулась и произнесла: — Ты опять шутишь, а я каждый раз попадаюсь, принимаю всерьез!

Я переложил мешочки с мелкими монетами в сундук на текущие расходы, а пистоли отнесу ростовщику Гансу Любке. Пусть плодятся, делают меня богаче.

25

Утром я со слугой Бруно Шабролем поплыл на лодке вверх по течению на то место, где был ночью. На слуге трофейные серая кроличья шапка, светлый нагольный тулуп и темно-коричневые высокие сапоги Карфура. Ранее ходил, как положено голодранцу, одетым не по погоде. Теперь тянет на уровень среднего класса предместья Сен-Жермен. Не удивлюсь, если продавцы в лавках начнут ему кланяться.

Приткнувшись возле ивы, показал ему, где спрятаны трофеи, помог нагрузить лодку с горкой, наложив сверху узлов с одеждой, которые, если упадут за борт, утонут не сразу. Ночью боялся так делать, потому что мог и не увидеть, куда поплыли. Все равно многое не влезло. Потребуется еще одна ходка.

— Перенесешь в сарай и приплывешь за остальным, — приказал я, оттолкнул лодку от берега и пошел к дому.

Днем он казался другим, меньше и невзрачнее. Я опять зашел через кухню. Внутри было холоднее, чем ночью. Запах крови почти не слышен. Я тщательно осмотрел столовую, снял с трупов несколько перстней, сережек и цепочек из серебра и золота, пропущенных ночью. В камине обнаружил коптящийся окорок, а на кухне — каравай черствого пшеничного хлеба и старый, потертый бурдюк, заполненный наполовину кисловатым сухим белым вином.

В конюшне оседлал вороного и буланого жеребцов. На последнего погрузил найденные съестные припасы. С сеновала, который был над конюшней, накидал во двор деревянными двузубыми вилами стожок сена, пахнущего летом, после чего выпустил всех лошадей. На первое время еды им хватит, а дальше станут собственностью новых хозяев. Кому-то в ближайшие дни здорово повезет. Связываться с большим количеством лошадей я не решился. Как бы жадность не сгубила. Сев на вороного и ведя на поводу буланого, поскакал по дороге к Сен-Антуанским воротам. Так я похож на шевалье, приехавшего с запасной лошадью и небольшим запасом продовольствия в Париж по делам.

С утра малость потеплело, снег начал таять. Дороги превратились в месиво. Наверное, из-за этого встретил только одну пустую арбу, запряженную парой волов. Возница сидел с пустым мешком, положенным на голову и плечи поверх серого шерстяного плаща.

Стража на воротах не обратила на меня внимание. С благородного ничего не сдерешь. На городских улицах тоже было пустовато. Обычно заполнены торговцами с лотков, висевших спереди, или корзин за спиной, или кувшинов. Сейчас стояли на перекрестках, нахваливая свои товары. Месить грязь никому не хотелось

К моему возвращению домой Бруно не успел завершить вторую ходку. Прибудет минут через пятнадцать. Зато Сюзанна нашла в сарае привезенное ночью, перетащила с помощью Тетери в столовую и начала перебирать, оценивать, примерять, сортировать. Комната стала похожа на лавку старьевщика. Мою жену абсолютно не смущало, что эту одежду и обувь носил кто-то другой. Они будут постираны, помыты и станут, как новые.

— Ненужные тебе вещи отдай слугам, — распорядился я.

— Сама знаю, — отмахнулась она.

Оружие лежало в стороне. Сюзанну оно не интересовало. Я отобрал два пистолета с относительно короткими стволами. Оставлю ей для самообороны, когда уеду на службу. Стрелять и даже заряжать научил. С трех метров попадет. Еще два с длинными стволами отложил для Этьена де Плаке. Он как-то пожаловался, что возвращаться домой по ночам опасно. Рапирой можешь и не отбиться. Один палаш среднего качества и короткоствольную аркебузу Диона оставил для своего слуги. В бою могут быть разные ситуации. Остальное разложил по мешкам, огнестрельное отдельно от холодного.

Вскоре приплыл Бруно Шаброль и принес в столовую новую партию узлов и баулов со шмотками и кухонной и столовой посудой на радость Сюзанне и Тетере. Вместе с ним повезли на рынок оружие на трофейных лошадях. С покупателями холодного у меня уже был налажен деловой контакт. Клинки осмотрели, оценили. Рапира сейчас стоит от двадцати до ста ливров. Их было одиннадцать разного качества. Палаши оценивались не дороже тридцати, кинжалы максимум в двадцать. Я скидывал треть от цены, а кое на что и половину. Общую сумму округлили до семисот ливров.

С огнестрельным возни было больше. Продавал по частям. В первой лавке забрали все четыре мушкета и девять аркебуз со сравнительно длинными стволами, заплатив по пятьдесят и тридцать ливров соответственно. Во второй купили только пистолеты, но оценили каждый в сорок ливров. В третьей скинул по двадцать пять оставшиеся аркебузы с укороченными стволами, которые называют карабинами. Их используют кавалеристы-рейтары вместо или вместе с пистолетами. От обычных аркебуз отличаются еще и боковыми антабками (металлическими петлями для крепления ремня), чтобы носить за спиной, а не на плече, как пехотинцы.

Дольше всего продавал лошадей. Вороной тянул сотни на три, а я просил двести пятьдесят, а за буланого двести. Отдавать дешево не хотелось, а желающих заплатить дорого не находилось. Трижды подходил барышник-иудей и каждый раз предлагал цену еще ниже, а я в отместку повышал. Когда надоело ждать, решил отвести на следующий день на Центральный рынок, где чаще бывают состоятельные люди. На выходе меня перехватил мутный тип, предложил четыреста за обоих коней и согласился добавить еще двадцать пять. Расплатившись, я вдруг заметил, что за нами издали наблюдает барышник-иудей. Видимо, это его помощник. Увидел бы раньше, уперся бы из вредности на стартовой цене.

26

Через несколько дней по Парижу разнеслась весть, что кто-то уничтожил банду Карфура. Основных версий было две: разборка с конкурентами, то ли «Ослами», которые одевались в серое, то ли «Султанами», носившими шляпы с полями, с одной стороны поднятыми кверху, а с другой украшенными фазаньими перьями; кто-то из ее членов расправился с остальными, когда они спали, и умотал с добычей. Была и третья, продвигаемая Сюзанной, что это я перебил всю банду, но ей никто не верил, даже Этьен де Плаке, который считал меня суперменом, хотя такого слова пока что нет. Правда, она сумела зародить подозрения у Тимоти де Муре. Мы с женой были приглашены к нему на рождественский обед, на который собрались все взрослые члены клана, двадцать восемь персон, в основном чиновники, но были и бездельники, как Сильвен де Муре, и даже священник. Застолье растянулось часа на два. Было девять перемен, к почти каждой из которых подавали другое вино. По окончанию обеда хозяин дома занял широкое кожаное мягкое кресло возле горящего камина, а второе предложил мне. Больше таких предметов мебели в комнате не было, так что подсесть к нам и вклиниться в разговор никто не мог. Впрочем, никто и не пытался. Все знали, что главе клана надо что-то перетереть с глазу на глаз с одним из членов.

Потягивая бургундское белое сухое винишко из стеклянного бокала, он выразился аккуратно:

— Ходят слухи, что кто-то из шевалье причастен к уничтожению банды «Красные плащи».

Вырезать спящих бандитов — это не повод для хвастовства для благородного человека. К тому же, могут потребовать выкуп вернуть.

— Даже знаю, кто их распространяет! — насмешливо произнес я, повернув голову в сторону темно-коричневого кожаного дивана на кривых ножках, на котором моя жена шушукалась о чем-то со своей беременной кузиной Аделью и Агнессой, младшей дочерью моего собеседника, которой подыскивают жениха. — Я бы предположил, что какой-то шевалье убил главаря, а его бандиты передрались во время дележа добычи. Говорят, Карфур имел дурную привычку угрожать благородным людям.

— Мне такая версия кажется более правдоподобной, — произнес дальний родственник, но я понял, что не убедил его.

Пусть думает, что хочет. На догадках обвинение не построишь и вернуть выкуп не потребуешь.

Через день в полдень ко мне заявился Этьен де Плаке. Поскольку пост закончился, я предположил, что он пришел занять деньги под будущее жалованье, которое, как ансепсад, получал сполна, несмотря на то, что находился далеко от казарм Нормандского полка. Оказалось, что дело серьезнее.

— Я повздорил с мушкетером из Роты легкой кавалерии. Он приставал… к одной даме, — сообщал мой друг.

— Служанку не поделили? — задал я уточняющий вопрос.

— Какая разница! Он вел себя, как гасконец! — вспыхнул Этьен де Плаке. — Мы в девять утра встречаемся на площадке для игры в мяч, которая неподалеку от моего дома. Мне нужен секундант. Ты сам говорил, чтобы в одиночку не участвовал в дуэлях.

Уроженцы Гаскони — это типа грузин в России. Они тоже все князья или просто дворяне, хотя их родители обрезали виноград и крутили хвосты баранам, а потом купили поместье и стали благородными. В этом регионе и соседнем Беарне титул переходит к покупателю вместе с сеньорией, которой считается участок земли больший, чем средний крестьянский надел. Как пример, реальный д'Артаньян — сын разбогатевшего виноторговца. Они покидали родные горы малообразованными, плохо воспитанными и часто без денег, чтобы сделать карьеру в королевской армии, где эти качества были неважны. При этом держались вместе, жили человек по пять в комнате, помогали землякам. Стоило одному протиснуться на теплое местечко, как вскоре там все были гасконцами. Именно так сейчас обстояло с Ротой легкой кавалерии. Для попадания в Роту тяжелой кавалерии надо было иметь дестриэ и дорогие доспехи, что бедным горцам не по карману. Поскольку дуэли были еще и источником денег, которых им никогда не хватало, ссорились часто, несмотря на то, что фехтовальщиками были неважнецкими опять-таки из-за нищеты. За это их недолюбливали выходцы из других регионов, особенно парижане.

Зима в этом году выдалась очень холодной. К началу января морозы спали, держась в районе минус десяти, судя по скрипу снега. На площадке для игры в мяч он был не примят, ни одного следа, кроме наших. Погода не для развлечений на свежем воздухе. В домах многих парижан дубак такой, что ходят закутанными в одеяла, а то и вовсе не выбираются из постели. Служанка Тетеря ночует у нас с моего разрешения, делит темную комнату при кухне с Бруно Шабролем. Я на дровах не экономлю.

Гасконцы опоздали на полчаса. Это для них в порядке вещей. Выросли ведь рядом с Испанией, где даже у электронных часов лопается пружина из-за отсутствия чувства времени у аборигенов. Оба одеты легко — в широкополые шляпы со страусовыми перьями и коричневые казаки, которые к русским казакам никакого отношения не имеют — вариант плаща из четырех клиньев, скрепленных десятками пуговиц. На передней и задней по белому равностороннему кресту, которые здесь называют греческими. Пришивать их обязали после боев в Лангедоке, чтобы богу было легче отличать праведников от грешников. Пистолетов у них не заметил, поэтому снял длинный темно-синий кафтан с отложным куньим воротником, сшитый по моему заказу, повесил на ветку дерева вместе с ножнами рапиры. Он стеснял движения. Этьен де Плаке последовал моему примеру, нацепив на соседнюю свой длинный черный шерстяной плащ.

После короткого обмена приветствиями, разбились на пары. Мой противник был длиннорук, быстр, старше и опытнее своего земляка и, видимо, брал уроки у толкового учителя. Как шутят парижане, один гасконец по жребию идет на урок фехтования, а потом делится полученным знанием со всеми земляками, живущими неподалеку. Он отважно бросился в атаку. Поскольку я длиннее на голову, гасконец высоко поднял клинок, намереваясь уколоть в лицо или шею. Я сделал вольт — уклонение с сохранением одной или обеих ног на месте — отставил левую ногу назад, а правую согнул с сильным приседанием и наклоном туловища вперед, оперевшись левым кулаком о покрытую снегом, мягкую, но холодную землю рядом с правой стопой. Маневр этот очень стремный, потому что в случае неудачи не успеешь защититься. Хорош против самоуверенного противника во время его первой длинной атаки, каким и оказался гасконец. Моя рапира вошла в живот в районе солнечного сплетения и проткнула тело насквозь. Если быть точным, противник сам насунулся на нее, двигаясь вперед по инерции. Я толкнул его левой рукой, вставая и выдергивая покрасневший четырехгранный клинок. Гасконец, ойкнув высоким, детским голосом, рухнул в снег на левый бок.

Этьен де Плаке пока держался. Перед схваткой я посоветовал ему уйти в глухую оборону и дождаться, когда я разделаюсь со своим соперником и подменю. Впрочем, фехтовальщик достался ему слабенький, хотя и напористый. При том количестве уколов, которые он наносил, какой-то должен был достигнуть цели ранее, чем получит ответный. Его сгубило мое появление рядом.

— Уступи, — приказал я своему другу.

Гасконец глянул в мою сторону — и в это время Этьен де Плаке атаковал, попав острием рапиры в густые черные усы, закрученные на концах кольцами, под длинным хрящеватым носом. Клинок влез сантиметров на пятнадцать. Соперник попятился, сделав пару шагов, а когда оружие выдернули из раны и повторно всадили ниже, в грудь, рухнул навзничь.

— Ха! — с нервным смешком выдохнул мой друг и залихватски потряс рапирой, якобы стряхивая с нее капли крови, которых не было.

Я свою вытер о коричневый казак, на котором на груди возле маленького отверстия расширялось темное пятно, и пошел к дереву, чтобы вложить ее в ножны и одеться.

В этот момент сзади послышался грозный крик:

— Именем короля вы арестованы!

Это были пять городских ополченцев: трое с копьями, двое с алебардами. В ополчении служат все простолюдины, постоянно живущие в городе, включая священников. Жалование не получают, оружие покупают за свои. В их обязанности входит поддержание порядка в городе и оборона его в случае осады. В ночные патрули обычно ходят владельцы питейных заведений, получая за это освобождения от пошлин на спиртные напитки. Днем редко появляются с оружием на улицах. Разве что во время мятежа или два безмозглых шевалье долго будут торчать на пустынном месте почти в центре города, а потом к ним подойдет еще пара.

Сдернув с одной ветки свой кафтан и ножны и с другой плащ друга, я крикнул:

— Бежим!

Сражаться рапирами против копий и алебард глупо, а сдаваться еще глупее. Дуэли запрещены королевским указом. В случае смертельного исхода победителя делают короче на голову. Очень знатному могут заменить казнь на конфискацию имущества и высылку из страны. Я опасался, что в Этьене де Плаке взыграет дворянское высокомерие, сочтет ниже своего достоинства убегать от черни. Оглянувшись, убедился, что он не настолько глуп.

Мы прорвались через кусты между деревьями, ограждавшие площадку для игры в мяч с противоположной стороны, оказавшись на соседней улице. Я оглянулся еще раз и увидел, что за нами никто не гонится, что ополченцы вытряхивают трупы из одежды, собираясь присвоить трофеи себе. Видимо, проделывают такое не в первый раз. Не удивлюсь, узнав, что не вмешивались, ждали, когда дуэль закончится.

Этьен де Плаке тоже заметил, что погони нет, и сказал мне, захлебываясь от восторга:

— Ты видел, как я всадил ему в нос⁈

— Ты молодец! — похвалил я, отдавая его плащ. — Но в следующий раз не назначай дуэль в людном месте, иначе закончишь жизнь на плахе.

— А-а, ерунда! — отмахнулся он, переполненный эйфорией.

Теперь у него есть повод для хвастовства. Наверное, чувствует себя бретёром. Хотя, как мне сказали, среди парижских фехтовальщиков победа над гасконцем-мушкетером приравнивается к убийству агрессивной собаки.

27

Парижская ратуша, расположенная на Гревской площади и больше похожая на дворец, чем жилища многих королей, включая Людовика Тринадцатого, закрыта в последний рабочий день перед началом Пасхального поста. Такова почти трехвековая традиция, причину появления которой не знает никто. В этом году монарх решил нарушить ее, объявив, что в этот день там пройдет балет, в котором будет танцевать, в том числе, и он. Об этом рассказал мне Ганс Любке, которого заставили тряхнуть мошной, чтобы соорудить в ратуше сцену и галереи для зрительниц, коими должны быть самые красивые дамы неблагородного происхождения.

— Слава богу, что моих замужних дочерей освободили от этой обязанности! — возмущенно закончил он.

Я видел одну из его дочерей. У нее не было шансов попасть на это мероприятие. Уверен, что она всё бы отдала, чтобы протиснуться на балет, в котором танцует король, но не повезло с отцом. Предполагаю, что его таким способом заставили раскошелиться.

— Никто из твоих знакомых не хочет купить сеньорию? Приносит в год в три с половиной тысячи ливров, — поменял он тему разговора.

— Хотят многие, только денег не имеют, — ответил я и задал встречный вопрос: — Сколько за нее просят?

— Сто двадцать тысяч ливров, — ответил он.

— Это дорого. Она стоит не больше ста тысяч, — возразил я. — Но наверняка после покупки всплывут какие-нибудь подвохи, и окажется, что реальная цена еще ниже.

— Зря я взял ее в залог! — с горечью пожаловался ростовщик. — Теперь не знаю, как избавиться, не потеряв деньги!

— Подожди, когда разбогатею и куплю, — шутливо предложил я.

— Даже с тем быстрым темпом, с которыми ты получаешь деньги, придется ждать несколько лет, а мне надо сейчас, — серьезным тоном сказал он.

Тут он прав. Меня тоже не устраивает темп обогащения. Хотелось бы прикупить сеньорию и перебраться подальше от вонючего и грязного Парижа.

— А из твоих знакомых никому не надо защитить свою честь? — спросил и я на всякий случай, потому что буржуа честь не положена по статусу, но вполне по карману.

— Мы с благородными не ссоримся, — подтвердил мою мысль Ганс Любке. — Разве что у Пьера Эспозито, эшевена нашего, неприятности с бандитами. Ты сможешь помочь?

— Сам знаешь, сперва надо посмотреть на товар и узнать цену, — ответил я в понятной ему форме.

— Давай сходим к нему. Он сейчас должен на обед прийти, — предложил Ганс Любке.

Эшевен — это чиновник ратуши, избираемый из состоятельных простолюдинов на три года. Одни выполняют чисто судебные функции, другие — административные: следят за чистотой и порядком на улицах, ценами на рынках, ведают сбором налогов и пошлин в городской бюджет… Жалованье не получают, но нет отбоя от желающих занять такую должность.

Пьер Эспозито (Подкидыш), судя по фамилии, был потомком ломбардийца с трудной судьбой. Жил в принадлежащем ему, пятиэтажном доме. Весь первый этаж занимала его лавка, в которой продавались ткани и готовая одежда для всех слоев общества. На втором и третьем обитал с семьей. Последние два сдавал в аренду. Нас принял на втором в столовой, потому что собирался сесть за стол с женой и двумя дочками. Они тут же были отправлены на третий этаж, а освободившиеся места предложили нам с Гансом Любке. Раз мы пришли в неурочное время, а у французов заявляться на обед без приглашения не принято, значит, дело важное, лишние уши не нужны.

Эшевену под пятьдесят. На голове, в усах и бороде хватает седых волос. Лицо с глубокими морщинами. На нем сейчас выражение исключительного радушия. Только вот темно-карие глаза холодны и готовы дать отпор. Одет в серый камзол с красными воротником и обшлагами, темно-коричневые штаны из плотной ткани, перехваченные ниже колена красными подвязками, и толстые вязанные шерстяные чулки в серую и красную полоску. На ногах полусапожки с тупыми носами. На толстой шее толстая золотая цепочка. На безымянном пальце левой руки золотой перстень-печатка с барельефом веретена, информирующий о принадлежности к цеху суконщиков.

В столовой не холодно, однако не скажешь, что тепло. Пищу подавал молодой флегматичный слуга. Пять перемен, как в доме шевалье со средним доходом. Буржуазия во Франции и не только разрастается, крепчает и обзаводится хорошими манерами и нехорошими привычками. Мне показалось, что Пьер Эспозито до последнего не верил, что я, так сказать, преломлю с ним хлеб. Это притом, что обобрать или хотя бы обожрать любого буржуа — чуть ли не святая обязанность каждого шевалье. Меня представили, как капитана роты Нормандского полка. Увидев, с каким аппетитом я уплетаю густой гороховый суп со свиными потрохами, хозяин дома расслабился.

Вино было красное сладкое, чему я приятно удивился и высказал предположение:

— Лакрима Кристи (Слезы Христа)?

— Да, — подтвердил Пьер Эспозито, удивившись не менее еще и моим познаниям в неаполитанских винах.

— Сеньор фон Гофман вырос в Риме, — объяснил Ганс Любке.

— Тогда понятно! — еще больше расслабившись, произнес Пьер Эспозито, и его глаза потеплели.

Итальянская знать не так выпендриста, как французская, легко впускает в свою среду разбогатевших буржуа, поэтому в соседних странах к дворянству с Апеннинского полуострова относятся, скажем так, менее уважительно.

— Мои предки приехали сюда из Милана, — сообщил эшевен.

— Бывал в нем. Красивый город и намного чище, чем Париж, особенно центральные районы, — плеснул я елея в его уши.

— Всю жизнь хочу съездить, но все некогда. Может быть, когда отойду от дел, — произнес он с сомнением, потому что прекрасно понимал, что отойдет сразу на кладбище, пожить в свое удовольствие не получится.

За десертом — вишневым вареньем с вафлями в виде треугольников — Ганс Любке перешел к делу:

— Я рассказал шевалье, что у тебя неприятности с бандитами. Он может поспособствовать, если сойдетесь в цене.

Хозяин дома решил, видимо, что я плохо понимаю проблему, начал с объяснения:

— Это обычные разбойники, а не благородные люди, и их много…

— Карфур тоже был неблагородным, — перебил я.

Оба мои сотрапезника напряглись, будто их хлестнули кнутом по спине, и посмотрели на меня иначе — со смесью страха и почтения. Видимо, они тоже слышали, что к уничтожению банды был причастен какой-то шевалье.

— Я организовал мероприятие. В Париже сейчас много солдат из моего полка, — соврал я, потому что правда покажется им слишком неправдоподобной.

У штатских искаженное представление о военных, причем как в лучшую, так и в худшую сторону, но сомнению не подлежит то, что служат в армии люди, привыкшие убивать и делать это организованно, по приказу командира. Так что мне поверили и подбодрились. Если я смог организовать уничтожение одной банды, велика вероятность, что справлюсь и с другой.

— Они называют себя «Воровской республикой». Им принадлежат две баржи, которые стоят на этом берегу ниже пристаней. Днем собирают дань с купцов, а ночью расправляются с теми, кто отказывается платить. Мы знаем тех, кто действует днем, но ни в чем не можем их обвинить, потому что ночью во время преступлений они пируют в тавернах на виду у всех, а нападают другие, — рассказал Пьер Эспозито.

— Вам без разницы, как будут уничтожены преступники, лишь бы они исчезли, и никто не смог обвинить в этом эшевенов, но все поняли, что без вас не обошлось, чтобы больше ни у кого не появилось желание заняться тем же? — задал я вопрос.

— Именно так! — впервые улыбнувшись искренне, подтвердил он.

— Всех, наверное, не получится. Кто-то будет в это время в таверне или еще где, — добавил я условие.

— Уничтожьте главарей, ядро банды, — попросил он. — С их пособниками, кого знаем, мы расправимся сами.

— Сколько заплатите? — задал я главный вопрос.

— Три тысячи ливров, — без раздумий предложил эшевен.

— В мероприятии будет принимать участие много людей, — соврал я. — По три за каждую баржу — итого шесть тысяч.

Пьер Эспозито хотел было поторговаться, но передумал, сказал:

— Я поговорю с купцами.

— Если согласятся, передайте деньги ему, — кивнул я на ростовщика. — Он сообщит мне, что могу приступать. Потребуются несколько дней. Если у меня не получится выполнить задание за месяц, вернет вам деньги.

— Приятно договариваться с деловым человеком! — улыбнувшись еще раз, произнес эшевен.