18

Я просил Сюзанну помалкивать о моей деятельности, но это лучший способ заставить женщину рассказать по секрету всему свету. Точно знаю, что поделилась с Этьеном де Плаке, когда тот приходил к нам обедать, и непонятно, где и когда — с кузиной Аделью, с которой в последнее время у нее наладились отношения: обе замужем, так что девичьи обиды забыты. Иначе бы о поединке не знали Гаспар де Бинош и Тимоти де Муре. Первый стал меньше выпендриваться передо мной, а второй сообщил, что один из интендантов невысокого уровня был уволен со службы из-за поступков, не приличествующих благородному человеку. Распиливание казенных денег пороком не считается, как и наем убийц. Скорее всего, за неуплату долгов.

Пасха в этом году была седьмого апреля. Через два дня после нее Клод де Лоран женился на Дениз де Жерийи, сеньория отца которой находилась, как выразился мой друг, всего в десятке миль от его собственной, но познакомились они в Париже совершенно случайно. На счет незапланированных встреч богатых женихов с небедными невестами у меня собственное мнение. Озвучивать его не стал. Дениз де Жерийи была мила, а двадцать тысяч приданного делали ее красавицей. После богатой свадьбы в четырехэтажном отеле ее отца, недавно построенном неподалеку от моего дома на набережной Мелаке, молодые убыли в сеньорию жениха, чтобы провести лето на природе и похвастаться перед соседями, друзьями детства.

Этьен де Плаке, за которым богатые невесты не охотились, приуныл. Мало того, что он холост, так еще и халявных ужинов стало меньше, а вскоре и без рыбных обедов останется. Я готовился к поездке в свой полк, базировавшийся в Руане. Надо принять роту, перенаправить денежные потоки, которые сейчас попадают непонятно в чей карман. Да и поживу четыре месяца — столько в год обязан пробыть командир роты на службе в мирное время — без семейных напрягов. Сюзанна в интересном положении, а капризней беременной женщины только другая такая же.

— Чего тебе сидеть лето в Париже⁈ Поехали со мной. Зачислю тебя в свою роту мушкетером-анспесадом. Поживешь на армейском пайке, денег заработаешь. Заодно пойдет военный стаж. Через год станешь сержантом, через два — ансэнем. Тогда и переведешься в Роту жандармов или в королевские мушкетеры, — предложил я.

Анспесад — это старший солдат, командир отделения, получавший из казны шесть су в день, на один больше, чем мушкетер, и паек, состоявший из полутора фунтов хлеба, на треть ржаного, на две трети пшеничного, фунта мяса и половину французской пинты (около полулитра) вина или сидра. Сержанту платили семь су и выдавали два пайка, ансэню (знаменосцу, прапорщику) — это третий сверху офицерский чин в нынешней французской пехотной роте — десять и четыре, лейтенанту — пятнадцать и четыре, а капитану — пятьдесят и шесть. Из жалованья высчитывали расходы на питание, фураж, оружие, снаряжение, так что на руки получали примерно половину.

— Долго мы там пробудем? — спросил он.

— Мне положено четыре месяца. Тебе шесть, но разрешу уехать сразу после смотра, если не понравится, — ответил я.

— Давай попробуем, — согласился Этьен. — Напишу брату, чтобы прислал денег на мушкет и боеприпасы в зачет следующих четырех месяцев.

Казна выдавала основное оружие — аркебузу, мушкет или пику, но потом удерживала из жалованья его цену, частенько завышенную раза в полтора. Все остальное надо было покупать самому. Единой формы пока нет. Каждый носил, что хотел. Те, кто имел возможность, покупали все, что надо, чтобы не иметь долгов и не переплачивать.

Мушкет выбирали вдвоем на улице оружейников в предместье Сен-Виктор. От аркебузы он отличается бо́льшим калибром — двадцать-двадцать пять миллиметров — и длиной ствола около четырех футов (метр и двадцать сантиметров). Порох успевал сгореть полностью, благодаря чему более тяжелая, грамм пятьдесят, пуля летела дальше и быстрее, уверенно пробивая любой доспех на дистанции сто метров, и точность была выше. Обратной стороной были вес оружия в килограмм восемь-десять, поэтому требовалась подставка-рогатка, и сильная отдача, которую смягчала кожаная подушка, набитая овечьей шерстью или конским волосом, надеваемая на правую часть груди у плечевого сустава. Этьену де Плаке доводилось стрелять из мушкета, большинство которых сейчас фитильные, но разбирался в них плохо, поэтому прислушался к моему совету, купил с кремнёвым замком, стоивший немного дороже, который еще называют батарейным, потому что объединял скользящую крышку полки с огнивом. В дополнение к нему взял бандальеру, которую в русской армии называли берендейкой — перевязь из толстой буйволиной кожи, носимую через левое плечо, с подвешенными к ней двенадцатью деревянными пенальчиками-пороховницами с отмеренными зарядами, мешочком с пулями и запасными кремнями и рогом для натруски пороховой пыли на полочку.

Отправились на службу на барже по реке Сене. Вместе с нами плыли две мои лошади и двое слуг, Этьена и мой, которого я нанял за день до отъезда. Это был четырнадцатилетний сирота Бруно Шаброль, рослый для своих лет и жилистый. Он ночевал в приюте Сен-Жерменского аббатства, а днем зарабатывал на пропитание, где придется.

Порекомендовал его трактирщик Жак Рабью:

— Иногда помогает нам. Не лодырь и не ворует.

Еще одним достоинством была молчаливость. Слова из него надо было вытягивать клещами. Недостаток всего один — ел за троих, что в его возрасте неудивительно.

19

Руан уже обзавелся главными туристическими объектами — кафедральным собором Нотр-Дам, церквями Сен-Маклу и аббатства Сент-Уэн, Дворцом правосудия. В будущем всё будет каким-нибудь боком привязано к Жанне д'Арк. Сейчас даже понятия такого нет, как туризм, хотя хватает чудаков, которые шляются по свету без практической пользы, поэтому о транссексуалке, выручившей неблагодарного французского короля, никто не помнит. Город стал крупным морским, речным и рыбным портом. Через него идут на экспорт пшеницы и вина и импорт шерсти, из которой здесь делают ткани, окрашивая привозимыми из Нового Света и Индии красным красителем из бразильского дерева и кошенили. Кстати, для протравки тканей перед покраской, чтобы лучше держали цвет, используют привозимые с Апеннинского полуострова алюмокалиевые квасцы. Королева Екатерина Медичи наладила их доставку во Францию. Злые языки утверждают, что небескорыстно. В Руане несколько кварталов суконных лавок и красилен.

Казармы Нормандского полка располагались за городскими стенами возле холма Сен-Катрин, на вершине которого находится форт. В нем во время восстания протестантов прятались католики, пока не подошла французская армия. Наверное, поэтому рядом возвели прямоугольник из трехэтажных зданий с большим плацем в центре для строевых занятий. Со стороны города был въезд тоннельного типа посередине короткого крыла с развевающимся на ветру над аркой полковым флагом, желтым с белым крестом. В карауле были десять солдат (теперь рядовых во французской армии называют именно так) под командованием анспесада лет сорока, обладателя шикарнейших темно-русых усов на невзрачном, морщинистом лице.

Он и спросил, издали увидев нас, неторопливо приближавшихся со стороны города, чтобы пешие слуги не отставали:

— Кто такие?

— Капитан восьмой роты, — ответил я и спросил сам: — Где живет кампмейстер?

— Прямо, — показал анспесад рукой на короткое крыло напротив тоннеля, в котором по центру было крыльцо в пять ступеней под навесом, ведущее к двустворчатой двери, — но герцог сейчас в Амьене.

Больше никто ничего не спрашивал, только проводили меня внимательными взглядами. Старших офицеров надо знать в лицо, чтобы случайно не налететь на неприятности.

Я оставил Этьена де Плаке и слуг возле крыльца, зашел в штабное крыло казармы, которое никто не охранял ни снаружи, ни внутри. Налево и направо уходили анфиладой по три комнаты, а посередине шла наверх деревянная лестница. В первой слева, довольно просторной, за большим овальным столом сидели девять человек, пили вино и, разбившись на три тройки, обсуждали три темы, далекие от войны и армии. Подливали им из глиняных кувшинов в оловянные кружки два слуги.

Я громко поздоровался, заставив замолкнуть, представился, сразу добавив, что католик из Рима.

— А-а, вот кто купил патент! — радостно, будто узнал тайну, над которой бился всю жизнь, воскликнул сидевший за дальней стороной стола мужчина лет сорока шести, у которого глупые светло-русые волосы покинули большую часть умной головы, свисая только с боков до плеч, зато усы и особенно борода были серьезные, не по нынешней моде. — Я заместитель кампмейстера, майор Бартель ван дер Ихтегем.

Судя по фамилии, он из католической Фландрии, которая сейчас под испанцами. Во французской армии сейчас много иностранцев, как рядовых, так и офицеров, включая старших.

— У тебя есть боевой опыт? — с уверенностью в обратном спросил он.

— Небольшой. Стычки с сарацинами, — скромно ответил я.

— Это лучше, чем ничего, — сделал он вывод. — Сейчас слуга покажет тебе, где будешь жить, после чего присоединяйся к нам.

Мне отвели помещение из двух комнат анфиладой на третьем этаже. Первая маленькая темная предназначалась для слуги. Я спустился во двор, объяснил Бруно, куда отнести мои вещи, после чего прошел вместе с Этьеном де Плаке и его слугой к правому от входа длинному крылу с четырьмя входами, дальний из которых вел в расположение восьмой роты. Там налево и направо от деревянной лестницы было по одной длинной комнате. На первом этаже в них стояли неокрашенные, деревянные столы и лавки, а на втором и третьем — двухъярусные нары. В правой комнате на втором шесть человек, сидя кружком на деревянном полу, играли в кости на деньги. На меня не обращали внимания, пока дважды не топнул ногой по полу.

— Я новый командир роты, — уведомил их, прекративших играть. — Кто старший?

— Сержант Жак Дрю, — представился, вставая, один из игроков, обладатель квадратного лица из-за мощных челюстей и тонких черных усов, казавшихся нарисованными.

— А где лейтенант? — спросил я.

— Уехал домой в Уасель. Это на том берегу. Обещал вернуться послезавтра. Ансэня тоже нет. В этом году еще не появлялся, — доложил сержант.

— Сколько в роте солдат? — задал я следующий вопрос.

— Сто шесть вместе со мной, — ответил он. — Подтягиваются к смотру потихоньку.

Часть солдат приезжает на смотры, которые проводятся два раза в год, после чего исчезают. Половина, а то и две трети их жалованья, как договорятся, идут в карман капитану. В роте остается около половины личного состава, которым некуда податься или нужны деньги позарез. Они несут караульную службу, получая полное жалованье и паек.

— Уже сто девять, — сказал я и, кивнув на стоявшего сзади Этьена де Плаке, приказал: — Помоги обустроиться моему другу и нашим слугам. Он будет служить анспесадом, они рядовыми.

— Будет сделано, капитан! — бодренько заверил сержант Жак Дрю, хотя по глазам было видно, что, как командира, он меня ни во что не ставит.

На его месте я бы тоже отнесся со скрытым презрением к молодому богатому хлыщу, решившему поиграть в войнушку.

— Крепись, — шепотом пожелал я Этьену. — Зайду, когда освобожусь.

Друг кривовато улыбнулся в ответ. В общем-то, никакие крупные неприятности ему не грозят. Сержант понял, что Этьен де Плаке из благородных, которому зачем-то надо почислиться в полку, набрать воинский ценз и опыт. Наверняка не первый такой и не последний. Незачем вмешиваться в дела благородных, ссориться с капитаном, который запросто может оставить без нехлопотной в мирное время и хорошо оплачиваемой службы. В другом полку придется начинать снизу. Сержант Жак Дрю уверен, что я поболтаюсь здесь, самое большее, шесть месяцев с хвостиком, до осеннего смотра, и исчезну на полгода, а в мое отсутствие командовать будет лейтенант, с которым все налажено. Не стал огорчать его раньше времени.

20

По штату в полку должно быть десять рот по двести человек в каждой, из которых сто двадцать мушкетеры и восемьдесят пикинеры, и священник, аптекарь, хирург, кузнец, шорник, оружейник, казначей, три каптенармуса и шесть квартирмейстеров. По факту цифры сильно отличаются в нижнюю сторону, хотя по прихоти кампмейстера у нас два священника. Один ничего не делает, а второй ему помогает. В военное время в надежде на трофеи сбегаются добровольцы со всех сторон, в основном германцы, швейцарцы, шотландцы и ирландцы. Командует полком от имени короля сорокатрехлетний пэр и маршал Франции Оноре де Альбер, герцог де Шольн, исполнявший заодно обязанности генерал-лейтенанта Пикардии, соседнего региона, столица которого город Амьен. Большую часть времени он проводит там. Вместо кампмейстера делами в мирное время занимается майор Бартель ван дер Ихтегем, который попробовал просветить меня, что и как делать, но быстро убедился, что я знаю не меньше него, а то и больше, потому что лет через шестьдесят командовал французским драгунским полком. Лейтенант моей роты тоже с удивлением обнаружил, что парижский богач, несмотря на юный возраст, кое-что смыслит в службе. Зовут его Хлодвиг де Обри. Двадцать восемь лет, из которых одиннадцать служит в армии. Начал рядовым, потому что третий сын бедного нормандского дворянина. Как мне сказали, некоторые настолько обнищали, что сами пашут землю, и на это несоответствие привилегированному статусу здесь закрывают глаза.

— Как раньше добирали недостающих солдат для смотра? — спросил я.

— Человек двадцать скоро должны подойти, и с полсотни я приведу из своей и соседних деревень. Надо будет заплатить каждому по двадцать су, — ответил он.

Не сомневаюсь, что четверть, а то и половина этих денег осядет в его кармане. Я с помощью лейтенанта наварю намного больше. Осталось дождаться смотра, потому что деньги, полученные после предыдущего, ушли капитану Луи де Монтегю, царство ему небесное!

Этьен де Плаке постепенно втягивался в службу. Уже побывал в нарядах командиром караула. Ночует в комнате с другими анспесадами, что первое время было ему непривычно. Днем тусуется у меня. Едим мы тоже вместе. Я делюсь своими пайками с ним и нашими слугами, которые стоят на довольствии и получают жалованье от короля. Поскольку мы с другом не являемся большими любителями сидра, прикупаю вино. В Руане продается со всей Франции и соседних государств, в том числе испанские и неаполитанские. Я приучил Этьена пить сладкие, разбавленные водой.

По утрам, пока не жарко, занимаемся во дворе в тени фехтованием на шпагах, которые чуть длиннее, чем рапиры, тяжелее раза в полтора-два и клинок сейчас трехгранный. Можно сказать, что это утяжеленная и удлиненная, боевая рапира. Почти весь полк наблюдает за нами, кто из окон, кто выходит во двор, чтобы лучше было видно. Здесь мало развлечений. Начинаем с разминки, делая упражнения, которые кажутся далекими от фехтования. Затем отрабатываем какую-нибудь атаку или защиту, повторяя несколько раз. Дальше идут сложные защиты, комбинированные атаки и второго намерения, когда начинаешь с ложной. Заканчиваем спаррингом. Этьен де Плаке каждый раз проигрывал. У него идея фикс: если победит меня хотя бы раз, значит, достиг вершины фехтования.

Никто из других офицеров, включая майора Бартеля ван дер Ихтегема, не рискует сразиться со мной на учебных шпагах. Предполагаю, что боятся уронить авторитет в глазах подчиненных. Зато мой рейтинг подрос резко. Вдобавок Этьен Плаке проболтался, что я бретёр, что дважды сражался с двумя соперниками одновременно, причем в одном случае это были королевские мушкетеры, которых в обычных полках не любят, но страстно желают присоединиться к ним. Теперь мои советы по владению холодным оружием выслушивают внимательно, а некоторые отрабатывали то, что подглядели во время наших тренировок.

Оноре де Альбер, герцог де Шольн, прибыл в Нормандский полк в конце апреля, за два дня до прибытия комиссии из Парижа, которая проверит боеготовность вверенного ему подразделения, и выделит деньги на содержание в следующие полгода. Остановился у своих друзей в городе. В казармы приехал на карете утром в сопровождении конной свиты и охраны из шести кавалеристов, на содержание которых ему выделяются деньги. Офицеры полка были построены по порядку у входа в штабное крыло: впереди командир роты, за ним лейтенант и ансэнь. Капитан первой стоял у самого крыльца, десятой — дальше всех. Солдаты приняли лошадей у прибывших. Майор Бартель ван дер Ихтегем угодливо открыл дверцу кареты и, когда кампмейстер выбрался из нее, от лица воинов полка поприветствовал.

Проходя вдоль строя офицеров, Оноре де Альбер обратил внимание на меня. Говорят, он из тех, кто помнит в лицо всех своих подчиненных.

— Новый капитан восьмой роты Александр фон Гофман, — представил майор и добавил зачем-то: — Католик, лучший фехтовальщик полка.

— Похвально для такого юного возраста, — произнес герцог де Шольн, не уточнив, относятся его слова к обладанию патентом, вероисповеданию или фехтованию.

Пробыл в здании с полчаса, общаясь только со своим заместителем, после чего умотал вместе со свитой. Мне показалось, что ему по большому счету плевать, как пройдет смотр и вообще на полк — обузу, высасывавшую деньги.

В следующий раз появился вместе с интендантами, прибывшими из Парижа. Их, вместе с писарями, была чертова дюжина. Весь полк при оружии был построен на лугу рядом с казармами. Каждая рота стояла отдельно в четыре шеренги. Интенданты начали с ближней первой. Рядом с ней два слуги поставили складной столик и два табурета. На один за стол сел писарь, на второй — старший интендант, пожилой мужчина с багровым круглым лицом, покрытым по́том, которое он часто вытирал белым кружевным голландским платком стоимостью в полсотни пистолей. Кружевным был и широкий, белый воротник, посеревший от пота у красной шеи, который и вовсе тянул на пару сотен. Я видел старшего интенданта на свадьбе сына Тимоти де Муре, но не был уверен, что и он запомнил меня. Помощники пересчитали солдат в прямом смысле слова по головам, проверили оружие и доложили ему, а он сказал писарю, сколько зафиксировать в ведомости. Возраст, состояние здоровья, владение оружием значения не имели. Главное — количество людей и лошадей у офицеров, на которых будут выделены деньги. К тому времени в каждой роте был почти полный комплект. Большую часть составляли далекие от армии люди, решившие легко подзаработать. После подсчета и записи, первую роту отправили в казарму, причем проследили, чтобы никто не пристроился к соседней, к которой были перенесены стол и табуреты. До моей роты добрались уже порядком утомленные.

Старшего, видимо, предупредили, что встретит в полку меня, поэтому, узнав, не стал садиться, поинтересовался:

— Напомни, кем ты приходишься моему начальнику?

— Его старший сын женат на кузине моей жены, — ответил я.

— Скоро весь Париж будет заселен нашими родственниками и друзьями! — иронично молвил он и спросил: — Сколько у тебя людей?

— Сто шестьдесят восемь, — ответил я.

Лейтенант Хлодвиг де Обри привел меньше, чем обещал. Сказал, что сманили другие, предложившие полтора ливра. Думаю, соврал сукин сын. В следующий раз буду нанимать сам.

Старший интендант, вытерев красный лоб уже мокрым, серым, кружевным платочком, приказал писцу, севшему за столиком:

— Запиши… — он задумался, — … сто девяносто шесть, — и объяснил мне иронично: — Ровно в двести не поверят! — и пошел к девятой роте.

Следом за ним отправились остальные интенданты и писарь после того, как занес в ведомость результат осмотра моей роты, которая пошагала в казарму.

Сопровождавший их на отдалении Бартель ван дер Ихтегем, видимо, удивленный таким быстрым осмотром восьмой роты, остановил меня вопросом:

— Откуда он тебя знает?

— Служит у моего родственника по жене, — сообщил я.

Майор гмыкнул с таким видом, словно я в очередной раз подвел его.

После смотра интенданты убыли в город, где, как мне позже рассказал лейтенант Хлодвиг де Обри, плотно отобедали, а потом и отужинали у друзей кампмейстера Оноре де Альбера. На следующее утро они уплыли на военной галере в Париж, а герцог укатил в карете в Амьен. Наша служба и опасна, и трудна…

21

После смотра все, кто хотел, покинули казармы, договорившись, что будут получать половину жалованья. В восьмой роте остались немногим более сотни человек, которые раз в месяц, а то и реже, заступали в караул у въезда, а все остальное время занимались своими делами, работали в городских мастерских, получая при этом армейский паек и жалованье. Деньги, выделенные на всех остальных, получал я за вычетом их доли, а сэкономленным на пайках приходилось делиться с майором Бартелем ван дер Ихтегемем и казначеем полка. Патент капитана в мирное время оказался очень выгодным вложением капитала. Я прикинул, что за год получу почти тысячу ливров жалованья и полторы тысячи левых. Это доход с небольшого имения.

Этьен де Плаке быстро втянулся в нетрудную службу. Накормлен, напоен, не надо платить за жилье, содержание слуги и ливров пять-шесть каждый месяц получает на непредвиденные расходы. Присланные братом деньги не тратятся. Он пользуется моей лошадью, когда хочет. Мы с ним частенько ездим браконьерствовать в лес неподалеку от города, который принадлежит какому-то сеньору. Я стреляю из лука, считай, бесшумно, внимания не привлекаю. Если добывал подсвинка или косулю, свежевали на месте, забирая только лучшие куски мяса. Пару раз встречали на лесных дорогах трех егерей, но они не отважились спросить, что у шевалье в кожаных мешках. Мушкетов или аркебуз у нас с собой нет, а с пистолетами не охотятся. Зато из них можно запросто пристрелить слишком любопытного егеря.

Вторым развлечением была рыбалка. Я договаривался с хозяином лодки, что рассчитаюсь пойманной рыбой. На весла садился мой слуга Бруно, Этьен занимал место на носовой банке и эмоционально озвучивал процесс, а я становился на корме и ловил спиннингом. Здесь чаще попадался лосось, потому что море ближе. Обычно поднимались вверх по реке и потом медленно сплавлялись, но иногда сперва вниз, а потом против течения. Рыбы было много, брала часто и жадно. Улова и охотничьих трофеев хватало не только для нас четверых, но и что-то перепадало моим подчиненным. Стоит летняя жара, а подвала со льдом в казарме нет. За несколько часов мясо и рыба протухают, так что надо готовить и съедать сразу. Кстати, Гастон, ленивый слуга моего друга, оказался хорошим поваром. Кулинария — это творчество, а творческие люди не склонны к примитивному физическому труду.

Однажды мы спустились по реке ниже обычного. Я подсек крупную сёмгу с пуд весом и долго провозился ней, вываживая. Когда подвел к борту лодки, Бруно пронзил рыбину гарпуном, и только после этого смогли затянуть в лодку. В этот момент течение проносило нас мимо галеона водоизмещением тонн пятьсот, стоявшего на двух якорях, и члены экипажа, собравшиеся у борта, подбадривали нас криками.

Плывя вверх по течению, опять поравнялись с ними и я спросил:

— Откуда прибыли?

— Из Нового Света, — ответил один из матросов.

— Ого! — восхищенно воскликнул я, как будто ни разу там не бывал, потешив его самолюбие.

Пока шли мимо галеона, я раздумывал, почему он стоит здесь, всего в нескольких километрах от города, хотя ветер попутный, пусть и не очень сильный? Могли бы завести буксир на катер шестнадцативесельный, который стоял у борта, и за час-полтора добрались бы до Руана. Экипаж после многомесячного плавания с радостью бы отправился на берег разговеться, а тут даже деревень поблизости нет. Ответ напрашивался один.

Прибыв в казармы, я вызвал сержанта Жака Дрю и поставил ему задачу:

— Мне нужны человек десять смелых надежных парней. Хочу напасть на контрабандистов. Не уверен, что получится, но попробовать стоит. Добыча может быть богатой, — поставил я задачу. — Есть такие в роте?

— Найду! — уверенно пообещал он.

Вышли, когда жара начала спадать. Впереди скакали мы с Этьеном де Плаке, а следом шагали девять вооруженных мушкетеров во главе с сержантом. Со стороны нас можно было принять за двух офицеров, которые отправились по своим делам с охраной. Дорога в том месте сильно удалялась от реки. Мы сперва проскочили, вышли ниже того места, где все еще стоял на якорях галеон. Увидев его, мои подчиненные приободрились. Видимо, затея капитана казалась им не очень правдоподобной. Вернулись назад, нашли неприметную тропу от дороги к реке, по которой ходили и ездили редко. На этот раз вышли к пляжику метров на сто выше галеона. Неподалеку от него и замаскировались в кустах. Лошадей отвели на полянку, расположенную дальше от реки, спутали и оставили пастись.

— Лежим, отдыхаем. Не ходить, не вставать без дела и не разговаривать. Если невтерпеж, можете пошептаться, — приказал я, расположившись на ложе из наломанных веток.

Еще одну заготовил, чтобы отгонять комаров. Когда начало темнеть, они слетелись ко мне со всей Франции. Впрочем, и к моим подчиненным тоже. То тут, то там слышались шлепки и ругань шепотом.

В вечерних сумерках послышался скрип колес. Это к берегу проехали две арбы, запряженные парами волов. Там развели костер, на свет которого приплыл катер с грузом. Он привозил что-то в деревянных ящиках, которые переносили на арбы. Работали и шестеро приехавших, и все гребцы с катера. Спешили. На загрузку каждой арбы потребовались три ходки. Когда катер, прибыл в шестой раз, и закончили перевалку грузка, я со своими мушкетерами подошел к ним настолько тихо, насколько смогли эти слоны. Нас услышали метров за тридцать и насторожились.

— Там кто-то идет, — послышался испуганный голос.

— Городская стража! Всем оставаться на своих местах! — рявкнул я и пальнул в воздух из пистолета.

Мои подчиненные тут же ломанулись к арбам, шумя, как два стада слонов.

Само собой, никто не собирался попасть в наши лапы. Матросы тут же запрыгнули в катер и отчалили, гребя торопливо, а приехавшие по суше мигом шмыгнули в кусты.

— Ловите их! Ловите! — заорал я, хотя мушкетеров еще в казарме предупредил, чтобы ни за кем не гонялись, потому что выкуп нам не дадут.

Дойдя до арб, я приказал выезжать на дорогу, охраняя обе со всех сторон. На парусниках, ходивших в Новый Свет, народ служит отчаянный. Могут догнать и попробовать отбить груз. Этьен де Плаке привел наших лошадей, и мы поехали позади арб, прикрывая их с тыла.

Я был слишком хорошего мнения о контрабандистах. Они так и не решились или не успели напасть на нас. Ночью мы объехали город и без проблем добрались до казарм. Ночной караул пришлось будить, чтобы открыл ворота. Добычу оставили во дворе, отведя волов в конюшню и дав им сена, заготовленного солдатами на лесных полянах. На счет этого хозяин леса закрывал глаза, не желая или не решаясь ссориться с военными.

При свете факела открыли верхний ящик. В нем лежали рыхлые бруски казавшиеся черными. Увиденное явно разочаровало моих подчиненных. Не думаю, что они ожидали увидеть слитки золота или изумруды, но и не какие-то непонятные, крошащиеся кирпичики. Если бы не я, их бы точно выкинули в реку, заметая следы.

— Что это? — задал вопрос Этьен де Плаке.

— Индиго, синий краситель, более яркий и стойкий, чем вайда, — ответил я.

— А почему его провозят контрабандой⁈ — удивился мой друг.

— Королевским указом запрещены под страхом смертной казни ввоз и продажа индиго, иначе вытеснит вайду, разорит крестьян и их сеньоров, — объяснил я.

Были у меня мысли наладить выпуск ультрамарина, но меня предупредили, что лучше на эту поляну не соваться. Чиновники не отличат его от индиго, закончу жизнь на плахе.

— Кто-нибудь знает хозяев красильных мастерских, которые купят такой ценный товар? — обратился я к участникам операции.

— Я могу поспрашивать, — вызвался сержант Жак Дрю.

— Возьми щепотку для показа, но не руками, иначе долго будешь их отмывать, — сказал я.

Покупатель — пожилой купец с прищуренными глазами, одетый богаче многих дворян — нашелся быстро. Мне показалось, что именно ему и привезли этот товар. Сторговались на шести тысячах ливров вместе с арбами и волами. На меньшее я не соглашался, чтобы цифры были красивыми. Предполагаю, что и так сильно продешевил, но стремно было держать долго криминальный груз. Купец ушел в город и через час вернулся с деньгами, вооруженной охраной и погонщиками. Судя по кислым мордам последних и спокойному отношении к ним животных, это они убегали от нас ночью. Половину полученных денег я забрал себе. Остальные поделил, выдав другу и сержанту по три пая, а остальным по одному. Каждый солдат получил по две сотни ливров. Это его жалованье «чистыми» года за три-четыре. С этого дня я стал самым популярным капитаном в полку.

22

В конце августа пришло послание от Сюзанны, что родила сына, которого, как договаривались, нарекла Лео в честь ее покойного отца. Кстати, доставка письма обошлась мне в два су. Платит получатель. Или не платит и не получает. Я решил подождать месяц-два, когда у нее все затянется, и вернуться домой. Спокойная казарменная жизнь начала мне нравиться. Этьену де Плаке тоже. Он теперь ходит в новых нарядах, купленных на призовые деньги.

Собирался приобрести коня, но я отговорил:

— Зачем тебе хлопоты с ним? Куда будешь ездить в Париже⁈

Поехать, конечно, найдется куда, но дело в том, что оставлять коня без присмотра рискованно: угонят влёт. Разве что слуга будет бежать следом.

— Надо будет, возьмешь моего, — предложил я.

Друг послушался и накупил одежды, в том числе из тканей, окрашенных индиго. Теперь он больше похож на французского командира роты, чем я. Значит, в следующем году станет сержантом. Я договорился с Жаком Дрю, что на год перейдет в анспесады, но, если до следующей весны найдет свободную должность в другой роте, я возражать не буду. Он согласился. Шесть сотен ливров, полученных за индиго, сделали его сговорчивым.

Мы пробыли в полку до середины октября, когда прошел второй смотр. На этот раз я сам нанял псевдосолдат, не сильно напрягаясь. Старший интендант оказался тот же. Звали его Симон де Юше, как я выяснил после весеннего смотра. Написал о нем жене, попросил поблагодарить Тимоти де Муре. Видимо, просьба была выполнена, потому что старший интендант заулыбался, увидев меня.

— Сколько человек было в твоей роте весной? — спросил он.

— Сто девяносто шесть, — ответил я.

— Запиши, — приказал он писарю и пошел к девятой роте.

Я отпустил всех, кто хотел, до весны, забрав себе половину их жалованья. Командование ротой передал лейтенанту Хлодвигу де Орби. Пусть и он заработает немного, отпустив еще кого-нибудь из солдат погулять до смотра. Оставил майору Бартелю ван дер Ихтегему свой домашний адрес. Если потребуюсь срочно, через три дня после отправки письма буду в полку. Вверх по течению путь занимает в два раза больше времени. На плоскодонной, речной галере мы с Этьеном де Плаке, бывалым воином, за два дня добрались до Парижа. Я отправился к жене и сыну, а друг снял комнату неподалеку от Луврского дворца. Его, как магнитом, тянуло к королевскому двору. По его мнению, надо проявить себя перед монархом — и будет всё: сеньория, деньги, богатая невеста… Не могу сказать, что он совсем уж неправ. Такие случаи были не раз и не два.

Заработанные на службе деньги я отдал ростовщику под четыре процента годовых. Французских банков в стране пока нет. Дворянам нельзя заниматься этим, а буржуа не рискуют. Зато в Париже есть целая Ломбардская улица, на которой расположены заведения, где можно отдать деньги в рост или получить ссуду под залог ценной вещи, которые позже получат название ломбардов. Существует королевский указ почти трехсотлетней давности, который ограничивает процентную ставку по таким операциям: четыре денье с ливра в неделю или восемьдесят шесть процентов годовых для евреев и в два раза меньше для ломбардцев, под которыми сейчас подразумевались христиане любой национальности. Если заемщик не расплатился за год и один день, залог становился собственностью ростовщика. Самое забавное, что именно выходцев из Ломбардии найти на этой улице сейчас очень трудно. Их сильно потеснили немецкие и голландские протестанты, которым их религия позволяет давать деньги в рост. Я выбрал саксонца Ганса Любке — пятидесятиоднолетнего недоверчивого рыжеватого блондина с бледным конопатым лицом. Мне его фамилия понравилась. В герцогстве Саксония идет с перерывами большая война между протестантами и католиками, а Ганс Любке, как предполагаю, ведет свою маленькую, разоряя врагов в их тылу. Поскольку я говорил на немецком языке и фамилия у меня «правильная», мне добавили один процент.

— Чем занимаешься? — спросил он.

— Служу капитаном роты, — ответил я.

— О, это по-нашему! — похвалил ростовщик. — Французы — плохи воины.

— Да, сильны только на первом порыве, — согласился я.

— Ты женат? — поинтересовался он.

— Уже год. Пока был на службе, родился сын, — рассказал я и предположил: — А у тебя дочки на выданье?

— Я своих пристроил давно и хорошо. Теперь жду, когда внучки подрастут. У моих родственников есть дочери с хорошим приданым, а здесь одни католики, не за кого выдать, — рассказал он, уверенный, видимо, что я протестант.

— Если передумают, найду им благородного мужа-католика, — пообещал я.

Мне хотелось пристроить Этьена де Плаке. О варианте с устранением старшего брата даже не заикался, потому что мой друг обожает его. Мне кажется, он и меня считает своим вторым старшим братом. Найти ему перспективную невесту и расчистить ей путь невозможно, ведь лилии не прядут, то есть сеньории наследуются только по мужской линии. Остается искать простолюдинку с хорошим приданым.