8

В Париже есть традиция, называемая открытый стол. Состоятельные люди устраивают обед или ужин для всех своих знакомых, у которых временные трудности с деньгами. Рады будут всем, кто скажет доброе слово щедрому хозяину, а с похвалами, лестью у французов полный порядок. Можно прийти с друзьями. Ты приглашаешь их отведать халявы у своих богатых знакомых, они приглашают тебя. Как мне рассказали, есть целая прослойка дворян, которые вот так и питаются годами: один-два раза в день, зато от пуза. Второй вариант халявы — светские салоны, устраиваемые дамами. На них после ужина слушают музыку и/или говорят об искусстве, философии, политике, религии. Туда пускают только избранных, по рекомендации. Если окажется, что не соответствуешь требованиям, перестанут принимать.

В этом плане Клод де Лоран оказался самым продвинутым из нас троих. Он обходительный, умеет незаметно подкрасться и лизнуть. Этьен де Плаке тоже не промах, но у Клода получалось тоньше, и его приглашали еще и потому, что являлся владельцем имения, пусть и маленького. Если не найдется достойный жених, выдадут дочку за него. К тому же, в последние дни он широко известен в очень узком кругу, благодаря перстню-печатке с петухом. Многие знали о гибели Франциска де Пиноше на дуэли в трактире у Нового моста. Кто его убил, осталось загадкой. Только вот перстень-печатка покойного появился в тот же день на безымянном пальце левой руки Клода де Лорана. Украшение было великовато, постоянно слетало и привлекало внимание к себе и к его новому хозяину, который искренне утверждал, что не имеет к убийству никакого отношения. Он же не дурак, чтобы признаться и понести наказание. По мнению парижских дурочек, то, что такой с виду хлюпик завалил здоровяка, добавляло Клоду де Лорану романтичности. Меня, с моего разрешения, он представлял, как первоклассного фехтовальщика из Италии, у которого берет уроки. Именно благодаря мне, он так повысил свой уровень. Так что и я не в накладе. Мы с ним и Этьеном де Плаке стали постоянными прихлебателями у нескольких богатых парижан, державших открытый стол. Я даже позабыл, когда последний раз ел в трактире «У дуба». Утром служанка Тетеря приносила мне оттуда завтрак, а обедал и ужинал на халяву.

Однажды мы обедали у Эмиля де Габро, помощника парижского бальи, земляка Клода де Лорана. Ему сорок восемь. И голова в отдельности, и тело вместе с ней напоминают грушу. Любит поесть и поболтать. Второе больше, поэтому и зазывает за обеденный стол свободные уши. За десертом — яблочным вареньем со слоеными пирожными — зашел разговор о превратностях судьбы. Хозяин поведал нам о другом своем земляке, который частенько обедал у него, потому что был беден, как и многие младшие сыновья, прибывшие в Париж поискать счастье. Оно нашло его само. За два месяца погибли на дуэлях пять его родственников и один утонул в реке. В итоге он получил в наследство большую сеньорию возле Орлеана с доходом в двенадцать тысяч ливров в год и, устроив прощальную пирушку, уехал туда жить.

— Он сватался к моей дочери, но я отказал, выдал ее за другого, которого считал более перспективным, — поведал хозяин и закончил расстроено: — Кто мог подумать, что очередь дойдет до седьмого по счету⁈

— Тогда у меня дела и вовсе хороши. Я всего лишь третий в очереди на сеньорию Монтегю после двух сыновей дяди по матери, — иронично молвил Клод де Лоран.

— Это которая севернее Орлеана? — задал уточняющий вопрос Эмиль де Габро.

— Она самая, — подтвердил мой приятель. — Шестнадцать тысяч ливров годового дохода — живи не тужи!

Мне кажется, эта мысль появилась одновременно и в моей голове, и в его. Собирался предложить я, но меня опередили. После обеда мы неторопливо пошли сперва к дому, в котором снимал комнату Этьен де Плаке, а потом к тому, где Клод де Лоран. Мой был самым дальним, в пригороде, и спешить мне было некуда. День был солнечным, поэтому шли по теневой стороне улицы, огибая мастеров, которые трудились возле открытых дверей своих мастерских. Обычно мой спутник не пропускал ни одной смазливой юбки, чтобы не сделать комплимент, а на этот раз помалкивал.

Когда мы проходили мимо винного погребка, где, как информировала вывеска с нарисованной рукой с кружкой, продают и на разлив, Клод де Лоран предложил:

— Давай пропустим по одной?

Мы спустились в погреб по каменной лестнице со стертыми посередине ступеньками. Внизу было прохладнее и стоял легкий запах подкисшего вина. Вдоль одной стены располагались три столика с двумя короткими лавками возле каждого, сейчас пустые, вдоль другой лежали на деревянных опорах три большие бочки со вставленными в них кранами. Деньги платишь хозяину заведения, расположившемуся в конце заведения, и его сын или это слуга наливал вино из бочек в кружки и приносил клиентам. Мой спутник заплатил за две белого бургундского, которое обожал. Я не возражал, потому что в жару оно хорошо утоляет жажду. Мы сели за столик у входа, подальше от хозяина. Вино было довольно приличное, с лимонной кислинкой и освежающим эффектом

Отхлебнув из кружки, Клод де Лоран начал издалека:

— Интересную историю рассказал Эмиль де Габро. Живешь себе, живешь — и вдруг удача улыбается тебе, и шесть человек, которые были впереди, исчезают, и богатым становишься ты.

— Удачу встречает тот, кто идет ей навстречу, — подтолкнул я.

Мой собеседник отхлебнул из кружки еще раз и продолжил:

— Вот и я подумал, что надо бы что-то сделать, чтобы она повстречалась со мной. У меня ведь есть друг — лучший фехтовальщик Парижа, а то и всей Франции. Для него убить на дуэли трех человек, один из которых немолод, не так уж и сложно. А я бы в долгу не остался.

— Можно конкретнее? — попросил я. — У людей разное представление о том, что сколько стоит. Рисковать трижды на дуэли и опасаться судебного преследования после нее для кого-то сущий пустяк, а для кого-то вопрос жизни и смерти.

— У моего дяди есть патент капитана пехотной роты Нормандского полка. Как хвастался мой кузен Луи, который сейчас замещает отца в полку, им предлагали за патент десять тысяч ливров. Дядя хочет двенадцать, — рассказал Клод де Лоран. — Мне этот патент ни к чему, в армии служить не собираюсь. Если бы я получил его по наследству, то подарил бы тому, кто указал удаче на меня.

Во Французской армии сейчас всего пять постоянных полков: Пикардийский, Наваррский, Шампанский, Пьемонтский и Нормандский. Последний сформирован семь лет назад. В каждом полковником является король, а командует подполковник, которого называют начальником полевого лагеря (кампмейстером-лейтенантом). Эту должность и связанные с ней немалые расходы можно купить, но продается редко, потому что дает возможность быть на виду у короля. В полку десять-двенадцать рот, в каждой из которых по штату должно быть двести человек. Должность капитана тоже продается. Она менее престижна, зато не убыточна, а в мирное время очень прибыльна. Все остальные должности надо выслужить.

Меня армия пока не интересует, потому что навоевался в предыдущую эпоху, а вот от десяти тысяч ливров не отказался бы. Они решили бы многие мои проблемы.

— Я в деле. С кого начнем? — согласился я.

— С младшего, Теофиля де Монтегю. Он сейчас в Париже, — ответил Клод де Лоран.

— Расскажи, где его найти, чем любит заниматься, — попросил я.

— Живет неподалеку от меня. Отец снял ему часть дома с отдельным входом. Ничем не занимается. Утром берет уроки фехтования у двух разных учителей, посещая их через день, после обеда, когда жара начинает спадать, играет в мяч на площадке неподалеку от дома, а по вечерам ходит в гости в надежде, что какая-нибудь богатая вдова обратит на него внимание. Пока такой дуры не нашел, — рассказал мой собеседник.

— Давай сходим на эту площадку. Если он там, покажешь мне и узнаешь, куда собирается пойти вечером, — предложил я.

Теофиль де Монтегю играл в жё-де-пом (игра ладонью). Это нынешний вариант большого тенниса, даже подсчет очков совпадает. Площадка метров шестьдесят на четырнадцать разделена на две половины провисающей веревкой, нижняя точка которой на высоте около метра. Мяч из двух пробковых половинок, оплетенных веревкой или обшитых плотной материей, кожей. Бьют руками, битами или ракетками с сеточкой из веревок или конского волоса. Клод де Лоран остановился неподалеку от кузена, заговорил с ним. Я подошел чуть позже и притормозил, якобы наблюдая за игрой. Теофиль де Монтегю был среднего роста, хорошо сложен, спортивен, с поставленным ударом. Благодаря длинным темно-каштановым волосам, завитым в локоны, и выбритому смазливому личику, походил на девицу. Его соперник был немного выше ростом и не так быстр, зато более расчетлив в движениях, благодаря чему выигрывал чаще. Судя по тому, каким тоном обменивались репликами между ударами, их объединяла не только игра.

Я прошел дальше, купил у торгующей на разнос, конопатой, курносой, круглолицей торговки — ей бы в Рязань! — слоеное пирожное, похожее на торт «Наполеон». Пока расправлялся с ним, подошел Клод де Лоран.

— Они отправятся вечером охотиться на вдов в салон мадам де Рамбулье. Это рядом с Лувром, напротив церкви святого Тома (Фомы). Звали меня с собой, — сообщил он.

— Мне показалось, что их не интересуют женщины, — сказал я.

Сально ухмыльнувшись, Клод де Лоран произнес:

— Ходят такие слухи, но о родственниках или хорошо, или ничего.

9

Получив деньги за выполнение первого заказа, я потратил часть на приведение лодки в идеальное состояние по моим понятиям. Были изготовлены новые весла с железными уключинами и цепочка, чтобы закрывать их на замок вместе с лодкой к береговому рыму, или столбику, или дереву. В Париже воруют всё, даже приколоченное. Могут и закрытое на замок взломать и украсть, но из-за пары дешевых весел или приметной лодки шуметь, рисковать, надеюсь, не будут. Я иногда с нее ловлю рыбу на спиннинг выше или ниже города, чтобы не нарваться на стражу. С берега можно рыбачить на удочку бесплатно в любом месте, кроме чужих частных владений, потому что считается развлечением, несмотря на размер улова, а с лодки — это промысел, оплати лицензию. Тем более, мероприятие зазорно для дворянина, потому что воспринимается, как заработок своими руками.

Луврский дворец находится на противоположном берегу Сены. Я в сумерках проплыл мимо островов, самый крупный из которых Сите. На нем родилась столица Франции. Сейчас это самая грязная часть города с узкими кривыми улочками, вонищей, бандитами и проститутками. Я причалил к берегу выше дворца в том месте, где был каменный столб с толстым чугунным кольцом, возле которого уже стояли две лодки. Пришлось вытянуть свою ближе к нему, чтобы хватило длины моей цепи.

Дальше пошел пешком к церкви святого Тома. Говорят, в нее изредка заглядывает король. Наверное, когда грехов накапливается слишком много. Она заметна издали, благодаря старинной прямоугольной башне-колокольне. Когда добрался до нее, стало темно. Нужный мне дом был немного наискось. Он небольшой трехэтажный. На дороге стояли три кареты. Еще одним отличием от соседних было то, что окна на втором этаже высокие и не закрытые ставнями и даже шторами. Внутри горело много масляных ламп или свечей, и время от времени видны были силуэты. Наблюдал я с паперти и старался двигаться меньше, чтобы не заметили кучера. Если вдруг будет проходить ночной патруль, а, как меня предупредил Клод де Лоран, по улицам возле дворца они шляются часто, встану на колени и притворюсь молящимся. Этим никого сейчас не удивишь. Мало ли какие у человека душевные или моральные проблемы⁈ Такой уж точно не преступник.

Ждать пришлось долго. Я даже размялся пару раз, спрятавшись в арке входа в церковь. Мимо частенько пробегали крысы, не обращая на меня внимания. Их в Париже больше, чем людей, несмотря на то, что служат кормовой базой для бедняков и нищих. Где-то неподалеку ухал филин. С реки несло сероводородом и изредка слышались всплески. То ли рыба играла, то ли кто-то что-то выбрасывал. Река Сена сейчас служит еще и мусоропроводом.

Первой сборище покинула дама, завернутая в темный плащ, несмотря на то, что не холодно. Она вышла с тремя вооруженными слугами: двое с короткими копьями и парой пистолетов за поясом, а у третьего в руке был зажженный факел. Дама села в карету, слуга с факелом — на козлы рядом с кучером, а остальные два встали на запятки. Постукивая окованными железом колесами по булыжной мостовой, они укатили на северо-восток, от меня.

Минут через десять вышли две пары с тремя вооруженными слугами каждая и уехали на каретах. Я облегченно выдохнул. Было бы обидно прождать так долго и увидеть, что жертва уезжает на карете.

Те, кто был мне нужен, появились еще минут через двадцать, а то и тридцать. Слуга с масляным стеклянным фонарем посветил им, пока спускались по ступенькам высокого каменного крыльца, и закрыл дверь. Друзья направились в мою сторону. Вдоль берега реки им было ближе добираться. Ночь была сравнительно светлой, и в этой части столицы бандиты бывают редко. Здесь ходят дозоры и вооруженные шевалье, а не трусливые мещане. Да и на двух вооруженных мужчин мало кто осмелится нападать. Разве что такой, как я.

Держа вынутую из ножен рапиру за спиной, я сбежал по ступенькам на мостовую прямо перед сладкой парочкой, если не испугав, то уж точно удивив, и потребовал строго:

— Бог приказал мне покарать грешников! Молитесь перед смертью!

— Ты кто такой⁈ — скорее удивленно, чем испуганно, воскликнул Теофиль де Монтегю, вытягивая рапиру из ножен.

Я молча сделал длинный выпад, угадав в живот, и успел отпрыгнуть, избежав укола его дружка, который оказался шустрее, чем предполагалось после наблюдения за ним во время игры в мяч. В экстремальных ситуациях люди действуют намного быстрее и точнее. Дело было сделано — Теофиль де Монтегю упал на мостовую, и я мог бы убежать, но, видимо, уже вжился в роль французского дворянина, поэтому продолжил бой. Отбив следующий укол легким ударом средней частью клинка по слабой, нанес ответный, попав в горло немного ниже подбородка. Противник отшатнулся, опустив оружие, и получил второй укол в живот, а за ним и третий, потому что продолжал стоять с опущенной рапирой. Только тогда начал опускаться из-за того, что подогнулись ноги, и как-то неловко, согнувшись, рухнул на брусчатку, так и не выронив оружие.

Я проверил: оба мертвы. Не сомневаюсь, что, когда их найдут, решат, будто они поссорились из-за чего-то и не нашли лучше места выяснить отношения, чем под церковью. Я обыскал их, забрав обе рапиры с ножнами и перевязями. У одного в кошеле было с десяток маленьких монет и два перстня на пальцах, у второго с десяток больших, а перстней аж пять, причем два на указательном пальце правой руки. Не знаю, зачем их там так много. Сережки с него снял аккуратно. Сейчас принято забирать и одежду, но я не стал мелочиться. Пусть утром их разденут догола бедняки, которые найдут первыми. Сделаю людям подарок.

Лодка была на месте. Я отцепил ее, стащил на воду, от которой тянуло сырым холодом и воняло тиной. Вспомнил, как чуть не прокололся в прямом смысле слова, недооценив второго противника. Неторопливая гребля успокоила меня. Главное, что треть работы выполнена, что три тысячи триста тридцать три, а то и четыре тысячи ливров, считай, у меня в кармане. Заодно придумал оправдание для своей совести: чем больше перебью французов здесь, тем меньше их припрется на Бородинское поле.

10

Старший из братьев Монтегю не появился в Париже, как мы предполагали, чтобы похоронить брата. По письменному требованию отца, труп, хранившийся в частном платном лёднике, куда свозили убитых на дуэлях и не забранных родственниками, был засунут в бочку с дешевым вином и отправлен на телеге до Лауры, а потом на лодке до Орлеана и опять на телеге до сеньории, где и был помещен в семейный склеп. Занимался этим Клод де Лоран, как близкий родственник. Дядя возместил все расходы. Мне понравилось выражение скорби на лице заказчика убийства и черный, траурный бантик на его колете.

Пока он отсутствовал в Париже, нам с Этьеном де Плаке пришлось питаться за свои. Я по постным дням ловил рыбу на спиннинг. Тетеря относила улов в трактир «У дуба», где его готовили и часть оставляли себе в счет оплаты за это, а потом доставляла мне в судках. Сейчас в Париже очень распространено среди небогатого дворянства, не имеющего возможности держать собственного повара и не желающего шляться по заведениям, питание с доставкой на дом. Этьен де Плаке, отношения с которым у нас стали дружескими, разделял со мной трапезу. Часть приготовленного, а я ловил с большим запасом, перепадала и служанке. В скоромные дни обедали в тавернах, и друг угощал меня или платили по очереди.

До обеда каждый занимался своими делами. Я подобрал Этьену учителя фехтования, который не хватал звезд с неба, зато брал недорого и натаскивал именно тому, в чем был слаб мой друг. Остальному учил я во дворе своего дома, пока ждали возвращение Тетери из трактира. Когда он занимался, я бродил по городу, изучая его и подыскивая варианты быстро разбогатеть. Париж стремительно разрастается, но его все еще можно было бы обойти по периметру всего за час, если бы не река Сена. Иногда заходил на рынок Аль в центре города. Он самый большой. Сперва был промтоварным, а сейчас больше продуктовый. Говорят, что на нем самые низкие цены в городе. Я бы добавил, что и самые высокие. Языкатыми торговками напоминает одесский Привоз. Они говорят на собственном сленге, который я понимаю, потому что многие слова в будущем станут литературной нормой. Было интересно потусоваться между рядами и вдоль лавок в галереях, понаблюдать сценки, забавные и не очень.

Еще на рыночной площади казнят неблагородных преступников, собирая зевак со всего города: воров вешают, еретиков сжигают на костре, особо опасных разбойников и покушавшихся на короля колесуют, перебив ломом кости конечностей в двух местах и оставив умирать, привязанным вверх лицом к колесу. За мелкие преступления порют розгами, кнутами, батогами, как судья решит, выставляют на позорном столбе. На самом деле здесь это трехъярусная шестигранная башенка с высокой остроконечной крышей. На верхнем шесть — по одному на сторону — деревянных приспособлений, в которых зажимают голову и руки преступника между двумя досками с вырезами. Так и стоит приговоренный без еды и питья, испражняясь под себя, отмерянные судьей дни и ночи.

В один прекрасный день прогуливался я по рынку от скуки. Купив большую гроздь столового белого винограда, нес ее в левой руке, отрывая правой по одной и закидывая в рот крупные продолговатые ягоды с кисловато-сладкой плотной хрящеватой мякотью, а косточки выплевывал на землю. Тут-то на меня и налетела девушка лет пятнадцати с красивыми бирюзовыми глазами, наполненными детской беззащитностью и ожиданием чуда. Длинные густые каштановые волосы зачесаны на пробор посередине и заплетены в косу, уложенную короной, а на розовые щечки свисали завитые локоны. Одета, как благородная, в два длинных платья: нижнее белое нераспашное и верхнее светло-фиолетовое распашное с округлым декольте и большим белым отложным воротником с кружевами по краю, лифом на завязках, пышными рукавами с разрезами и высокими манжетами, тоже украшенными кружевами. На матерчатом красном поясе висело круглое зеркальце в черепаховой оправе с ручкой. Собственно говоря, сперва я увидел только пробор и корону на голове и почуял сексуальный запах самки, который стремительно завел меня так, что я прижал девушку к себе правой рукой и отпустил не сразу, несмотря на ее довольно энергичные попытки высвободиться.

— Извините, шевалье! — виновато произнесла она и тут же пошла дальше.

— Мадмуазель, можете повторить! — кинул я вдогонку, но девушка даже не оглянулась, быстро затерявшись в толпе.

Я пошел дальше, добивая виноградную кисть. Выкинул гребень в кучу ботвы возле торговца черной репой, который от скуки обрезал листья для удобства покупателей. Остановился перед горкой булочек, привлеченный сильным запахом корицы. Они были небольшие из белой пшеничной муки с темной красновато-коричневой корочкой, напоминали сдобные из моего детства.

Торговка лет сорока с рябым лицом заметила мою реакцию и, заулыбавшись, объявила:

— Очень вкусные булочки! Одна за три денье или полдюжины за су!

Я бы взял целую дюжину, но благородному человеку не положено носить что-либо в руках, кроме трости. Слуги у меня нет, а нанимать носильщика ради булочек глупо.

— Возьму парочку, — решил я и вдруг обнаружил, что исчез трофейный кошель, снятый в свое время с убитого во дворе трактира у Нового моста.

Тогда я повозился с ним, пока отвязал. Сейчас ремешки были перерезаны. Прямо таки классика: вор у вора украл дубинку.

— Обворовали? — то ли задала вопрос, то ли сделала вывод торговка.

— Получается, что так, — подтвердил я, не шибко огорчившись.

Как кошель пришел, так и ушел. Крупные монеты я хранил в кармашке ремня, а в него клал мелочь на такие вот покупки. Носил скорее для понтов, потому что кошель казался набитым туго. Представляю, как огорчится вор, обнаружив в нем всего горстку лиардов. Точнее, воровка. Больше ни с кем я не сталкивался после того, как купил виноград.

11

В моей жизни появилась цель — найти эту преступницу. Дело было не в кошеле и мелочи в нем. Плевать мне на них! Меня взбесило, что вот так запросто, как лошару, обчистили среди бела дня. Теперь каждое свободное утро я отправлялся на рынок и занимал позицию в таком месте, чтобы был незаметен и при этом видел многих, и ждал. Первые дни у того места, где меня обчистили. Затем дошло, что присмотрела она меня раньше, проследила, а там была финальная часть. После чего перебрался к входу и на второй день увидел ее, одетую в то же светло-фиолетовое платье и со скучающим видом прогуливавшуюся вдоль ряда, в котором продавали оружие.

В день нашей первой нашей встречи я заходил туда, смотрел даги — кинжалы с плоским или четырехгранным клинком и большой гардой, чтобы блокировать уколы вражеской рапиры. Французы называют их мен-гош (левая рука), как и бой с оружием в обеих руках. В тот день в продаже были только с плоскими клинками, а мне нужен с четырехгранным, чтобы рана от него походила на сделанную рапирой. Поединок с двумя противниками навел меня на мысль, что такое оружие не помешает.

Кстати, Клод де Лоран, узнав о гибели двоих, спросил со смесью восхищения и удивления:

— Ты дрался сразу с обоими⁈

— Нет, они построились в очередь на пустой ночной улице, и задний терпеливо ждал, когда убью его друга, — отшутился я.

Подойдя незаметно к девушке, взял ее правой рукой за левый локоть, расположив указательный палец в центр впадины на сгибе. Если надавить там сильно, болевые ощущения зашкаливают.

— Доброе утро, красотка! — поприветствовал я, поворачивая ее лицом к себе.

— В чем дело⁈ Отпусти сейчас же! — задергавшись, закричала она, а потом узнала меня и затихла.

— Продолжай кричать, позови стражу, — спокойно посоветовал я.

Такого желания у нее не было. Завертела головой, надеясь, что рядом окажется какой-нибудь благородный идиот и заступится за нее. Таковых поблизости не нашлось, а торговцы усиленно делали вид, что их не касаются разборки шевалье, потенциального покупателя, со смазливой девицей, которой их товар уж точно не нужен. Французы вообще воспитаны не лезть в чужие дела. Это сохранится у них, как минимум, до первой трети двадцать первого века. Если рядом будут кого-то убивать, уйдут или, в лучшем случае, позвонят в полицию.

— Мне кажется, ты будешь хорошо смотреться на башне позора, особенно на второй или третий день, — продолжил я.

— Меня не накажут. Я благородного происхождения. Родственники заплатят тебе, — с наигранной бравадой выдала она короткими фразами.

— Ты так думаешь⁈ — насмешливо произнес я. — Узнав, что ты воровка, они припомнят, что у них пропадало, и сделают печальные для тебя выводы.

Видимо, я не ошибся, потому что в девушке будто бы сломался стерженек, обмякла внутренне и внешне.

— Так что, идем ко мне или к прево? — задал я вопрос.

Ей не нравились оба варианта, но второй, как догадываюсь, был намного хуже, а первый привычен для женщин.

— Бери меня под руку и иди рядом, как положено благородной даме с благородным мужчиной. Если вдруг сбежишь, все равно найду, и тогда пощады не жди, — предупредил я.

Она молча взяла меня под левую руку и засеменила рядом, приподнимая свободной подолы платьев, когда пересекали лужи. Ночью был ливень. Сточных канав в Париже пока что мало, только в новых районах, где живут богачи. Моя спутница то поглядывала по сторонам, прикидывая, наверное, не сбежать ли, то искоса, стараясь делать это незаметно, на меня. Интересно было бы узнать, что думает непрофессионалка, когда незнакомый мужчина, которого видит второй раз в жизни, ведет ее в кровать? В двадцать первом веке, скорее всего, красивое ли на ней нижнее белье? Сейчас его нет, если не считать таковым нижнюю рубаху.

— Меня зовут Александр фон Гофман, — представился я и добавил по появившейся привычке: — Католик из Рима.

— Сюзанна де Гастен, — назвалась и она после заминки.

Предполагаю, что соврала.

— Из-за ночного дождя не хотел сегодня идти на рынок, — поделился я. — Потом что-то подтолкнуло. Наверное, глас божий или дьявольский.

— Я тоже не хотела, но нужны деньги, — сообщила она.

— Значит, мы должны были встретиться, — сделал я вывод и поинтересовался: — Мой кошель продала?

— Да, — глядя под ноги, призналась Сюзанна де Гастен или как там ее⁈

— Он достался мне даром. Держал в нем мелочь для торговок и неопытных воришек типа тебя, — подковырнул я в отместку за то, что обчистила меня, как лоха.

Мои слова ее не зацепили. Более волновало то, что мы вышли за пределы городских стен. Для некоторых парижан они что-то вроде Московской кольцевой автодороги для москвичей, за которой жизни нет.

— Мой дом неподалеку от дворца королевы Марго, — проинформировал я.

В нынешнем Париже всё рядом.

Мои слова успокоили девушку, даже полюбопытствовала:

— Снимаешь комнату?

— Нет, весь, — ответил я.

Интерес ко мне сразу подрос. Видимо, для нее было важно отдаться не совсем уж нищеброду, у которого только мелочь в кошеле.

Тетеря посмотрела на Сюзанну де Гастен, как свекровь на невестку, и та не сразу врубилась, с кем имеет дело.

— Это служанка глухонемая, — объяснил я. — Никому ничего не расскажет.

Мою спутницу сразу попустило. Я подтолкнул ее к лестнице на второй этаж, потому что было невтерпеж. Пока шли сюда, накопленное воздержание уже лезло из всех щелей и не только. Видимо, девушка тоже решила отработать сразу и уйти домой, поэтому, зайдя в спальню остановилась возле кровати, повернулась ко мне и замерла с покорно опущенной головой: раздевай и властвуй!

Я быстро справился с завязками лифа, снял верхнее платье, под которым была белая рубаха из шелкового атласа, гладенького на ощупь, с глянцевым блеском. Такую служанки уж точно не носят. Взявшись за подол, я потянул ее вверх, чтобы снять через голову. Сюзанна де Гастен попыталась было помешать, а затем покорно подняла вверх руки. Ткань, поднимаясь, оголила стройные ноги, узкий таз нерожавшей девушки, светло-каштановый треугольник волос на лобке, вздернутые сиськи с розовыми ареолами и сосками.

Отправив рубаху вслед за платьем на сундук, в котором были сложено запасное постельное белье, я сдернул с кровати одеяло и верхнюю простыню к краю, приказал девушке, на которой остались только башмачки на низком каблуке с темно-красным верхом с розетками из золотой тесьмы, собранной в пышный круг:

— Распусти волосы, разуйся и ляг, — и начал сам разоблачаться стремительно, швыряя одежду на сундук.

Она села на кровать, быстро выполнила первый пункт, повозилась со вторым, прикрывая левой рукой сиськи и действуя только правой. Скинув башмачки, легла на спину, укрывшись простыней до шеи и закрыв глаза. Я разделся, завалился рядом. У меня были далеко идущие планы на Сюзанну. Надоело воздержание. Нужна была постоянная партнерша. Поэтому, борясь с желанием, начал медленно и искусно заводить ее. Это было несложно, потому что на ласку клитора наслюнявленными пальцами отозвалась мигом и очень эмоционально. Я попробовал ввести их во влагалище, чтобы резкими движениями помассировать до вагинального оргазма со сквиртом, и с удивлением обнаружил, что она целка. Мои планы на девушку прямо таки скакнули еще дальше. Я вернулся к клитору, заставив ее извиваться и стонать, а когда кончила, задергавшись белым телом с бледно-голубыми жилками на сиськах с набухшими ареолами и сосками торчком, задрал ее ноги, согнутые в коленях, и осторожно лишил девственности, даже не пикнула и не дернулась. Более того, впилась пальцами с острыми коготками в мои бока, точно боялась, что сбегу раньше времени. Быстро войдя во вкус нового удовольствия, стонала тише, но душевнее, что ли. Когда я слез с нее и лег рядом, хихикнула коротко, потом еще раз и немного продолжительнее, и в третий раз, который как-то незаметно перешел в плач. Повернувшись ко мне спиной, Сюзанна зарыдала, дергаясь всем телом, как во время оргазма. Наверное, выплескивала не только новые ощущения, но и накопившийся страх. Я погладил ее по голове. Мягкие шелковистые волосы как бы струились между пальцами. Когда проводил ими, еле касаясь, по темени, рыдания становились тише, а то и вовсе замолкали. Перестав плакать, Сюзанна поймала мою руку на своей щеке, поцеловала ее несколько раз мокрыми, слюнявыми губами, а потом прижала к теплой груди.

— Повернись ко мне, — попросил я.

— Не хочу, чтобы ты видел меня заплаканной, — отказалась она.

— Тогда сделай это с закрытыми глазами, — посоветовал я.

Если ты никого не видишь, то и тебя тоже. Так считают дети, и в главном они правы: если не знаешь, какое впечатление произвел, то его и нет для тебя.

Она повернулась ко мне с закрытыми глазами и сразу уткнулась лицом в мою грудь, обдавая ее теплым дыханием и укрыв длинными волосами, которые лоскотали мою кожу. Именно в такие моменты и надо вести разговоры с женщинами. Они как бы подключены к варианту детектора лжи, который не позволяет врать, а их прямо таки распирает от желания рассказать самое сокровенное, из папки «Совершенно секретно».

— Ты точно Сюзанна де Гастен? — начал я импровизированный допрос.

— Да, — подтвердила она. — Ты мне не веришь?

— Раньше не верил, — ответил я.

— Мне никто не верит, хотя я всегда говорю правду, — печально сказала она, подумала и поправилась: — Почти всегда.

— Что у тебя случилось? Почему начала воровать? — задал я следующий вопрос.

— Потому что погибла вся моя семья во время пожара: родители, брат и две сестры. Одну меня успели вытащить. Легла спать вместе с сестрами, а очнулась во дворе на холодной земле. Соседи нашли меня на полу у входной двери, которую вышибли. Хоть убей, не помню, как я там оказалась. Они решили, что я мертвая, оставили лежать во дворе, а я очнулась, узнала, что стала сиротой, и захотела утопиться в реке, но не решилась. Мы жили в Мелёне. Это выше по Сене, — поведала она.

— Знаю, бывал в нем, — вставил я.

— Соседи известили моего дядю Флорана, младшего брата мамы. Он приплыл и забрал меня в Париж. Я не понравилась его жене Ребекке. Она настояла, чтобы отправил меня в женский францисканский монастырь Лоншан, где воспитывают девочек-сирот. Там и познакомилась с послушницей, которая накопила денег и собралась уйти от мирской жизни. Я ей понравилась, вот она и научила меня срезать кошели. Она много лет занималась этим, ни разу не попавшись. Не то, что я! — продолжила девушка

— Ты слишком красивая, приметная, не твое это, — произнес я в утешение.

— А что мне оставалось делать⁈ Через два года дядя забрал меня из монастыря. Собирался выдать замуж, но кому нужна бесприданница⁈ Зимой он заболел горячкой и умер, оставив мне по завещанию сто ливров. Тетка, узнав это, тут же выгнала меня. Ей достался годовой доход в пять с половиной тысяч, а она из-за ста ливров…! — Сюзанна задохнулась от злости, замолчала.

— Забудь ее, — посоветовал я, погладив по голове, как маленького ребенка.

В сравнении со мной, все люди — маленькие дети.

— Я украла у нее золотую брошь с тремя жемчужинами, продала за восемьдесят ливров и купила много красивой одежды! — хихикнув, похвасталась девушка.

— Где живешь? — поменял я тему разговора.

— Комнату снимаю у вдовы неподалеку от рынка за шесть ливров в месяц. Уже просрочила платеж на две недели, поэтому и пошла сегодня на охоту, — ответила она.

— Перебирайся ко мне, — предложил я.

Сюзанна затихла, словно боялась вспугнуть произнесенные мной слова, а потом спросила игриво:

— Не боишься, что обворую и сбегу?

— Боюсь, что обворуешь и не сбежишь, — ответил я.

Она решила, что это шутка, и чмокнула меня в подбородок.

Служанка Тетеря ничего не слышала, но все поняла. Когда мы спустились на первый этаж, посмотрела на меня, как мамаша на сыночка, который наконец-то оправдал ее надежды. Приличный благородный молодой человек просто обязан волочиться за всеми бабами подряд, включая служанок, а я в упор не замечал ни ее, ни соседских, ни дочек состоятельных простолюдинов, живших в нашем районе. Я отправил Тетерю в трактир за обедом на троих. Питание служанки не входило в договор, но все равно подкармливал ее, когда ел дома. Тетеря поставила приборы на противоположных коротких сторонах прямоугольного стола, как для мужа и жены, а не на длинных, как делала, когда я обедал с Этьеном де Плаке. Сюзанне это понравилось. Не жена, но хотя бы поиграет роль.

Ела быстро и жадно. Как догадываюсь, предыдущий прием пищи был вчера, в лучшем случае, в обед. Кушать молча не умела. Если не болтала, то ахала, охала и мычала от удовольствия, чем напоминала моего друга Этьена. У обоих чисто французское умение радоваться жизни в любых ее проявлениях и облизывать пальцы.

После обеда я перевез на лодке обеих женщин на противоположный берег Сены поближе к рынку. Приличной даме не пристало ходить по улицам, навьюченной узлами с одеждой и обувью. Сюзанна получила три ливра, чтобы рассчитаться хозяйкой комнаты.

— Скажу, что встретила на рынке дальнюю бездетную родственницу из Мелёна, муж которой получил место в Париже. Она пригласила меня на обед, во время которого предложила пожить у них бесплатно, — придумала моя содержанка благовидный повод для переезда.

Сам сходил к Этьену де Плаке, которого дома не оказалось, передал через его слугу, что вечером буду занят, что встретимся завтра, в постный день, у меня в обед. Когда вернулся на берег реки, дамы уже ждали меня с двумя большими узлами, которые держала служанка, и маленьким в руках у госпожи.

— Мне показалось, что хозяйка не поверила в родственницу, — поделилась она. — И бог с ней! Все равно больше не буду жить у нее!

Тетеря села на носовую банку, Сюзанна — на кормовую лицом ко мне. Смотрела на меня так, словно боится, что приснился ей, что вдруг исчезну, если отведет взгляд. В ее жизни вдруг появился мужчина, который оградил от многих трудноразрешимых проблем и доставил неведомые ранее удовольствия, и надо было удержать его любой ценой.