4

На завтрак мне подали омлет и молоко с вчерашним яблочным пирогом. У семьи Рабью две коровы. Я слышал, как на рассвете пастухи гнали по улице стадо и кричали хозяевам животных, чтобы добавляли своих. Париж все еще на две-трети деревенский.

— Не знаешь, за сколько можно снять небольшой дом в городе? — спросил я хозяина постоялого двора.

— Смотря, какой и где. Есть по десять тысяч ливров в год, есть по пять тысяч, а у нас тут можно и за пять сотен найти. Мои кузены сдают такой, — рассказал он.

— Что у них за дом? — поинтересовался я.

— Небольшой двухэтажный на улице Сена на берегу реки. Их отец был налоговым чиновником, накопил денежек, купил землицу и построил. Хотел жить в нем, когда состарится, отойдет от дел, но вместе с женой умер от горячки, не оставив завещания. Теперь его сыновья-близнецы Пьер и Луи хотят продать и поделить деньги, но уже года три никак не найдут покупателя. Слишком много просят. Я им говорил, что надо сбросить цену, иначе никогда не продадут. Начинали с десяти тысяч ливров, теперь просят пять. Понадеялись, что после того, как здесь построила дворец королева Марго, рядом поселятся богачи. Они селятся, но не в таких маленьких домах. Покупают участки земли у монастыря бенедиктинцев и строят роскошные отели, — рассказал он.

Отелями сейчас называют большие городские дома с замкнутым двором.

— Я им сказал, чтобы выставили за три тысячи ливров или хотя бы три с половиной. Уже бы давно продали, вложили деньги в заморскую торговлю и заработали за эти годы вдвое. В последнее время даже в аренду сдать не могут. У них снимал торговец мукой, но весной во время паводка двор затопило, товар в сарае подмок, испортился. Он долго судился с братьями, чтобы возместили убытки, но не выгорело. Их вины в паводке не было, а он сам должен был позаботиться о товаре, — продолжил Жак Рабью.

— Как бы мне посмотреть этот дом? — закинул я.

— Сейчас организую! — тут же заверил он, явно ожидавший такой отклик на его россказни, и крикнул сыну: — Жан, сбегай к дяде Пьеру! Скажи, что я им арендатора нашел!

— Сейчас! — послышался голос сына со двора.

— Они неподалеку держат вдвоем таверну, — сообщил мне хозяин постоялого двора.

Братья пришли вдвоем минут через двадцать. Друг на друга похожи, как две капли воды, но у Пьера лицо чуть жестче, из-за чего казался старшим братом. Одеты скромненько, и от обоих несло корицей и ванилью. Сейчас вход в таверны через кухню, чтобы клиент посмотрел, что готовят и из каких продуктов. Наверное, когда братья выходили, там готовили какой-то десерт, ароматы которого и подцепили. Мы свернули на перекрестке к реке и минут через десять добрались до улицы, которая шла вдоль Сены, и проследовали немного на юг, от города. Всю дорогу Луи обхаживал меня, старался понравиться, но, как ни странно, дом не нахваливал. Пьер помалкивал, изредка косясь на меня, пытаясь что-то понять. Видимо, я не похож на человека, у которого хотя бы изредка водятся пять тысяч ливров. Я не переубеждал его, иначе цена сразу подрастет.

Дом выходил длинной стороной на улицу. В правой части в нем был тоннель, ведущий во двор, с закрытыми дубовыми воротами, покрашенными в черный цвет. На первом этаже рядом с тоннелем входная дверь и дальше два узких окна гильотинного типа с деревянными ставнями-жалюзи, сейчас закрытыми. На втором этаже окон было четыре. Тоже закрыты ставнями-жалюзи.

Отворив входную дверь большим бронзовым ключом, Пьер зашел первым, а Луи пропустил меня. Внутри стоял сильный запах затхлости.

Угадав мои мысли, Пьер произнес:

—. Здесь давно никто не живет. Надо открыть окна и протопить камин.

На первом этаже были кухня с большим очагом, столовая, в которых было еще и по окну во двор, сейчас закрытыми ставнями-жалюзи, и темная коморка для прислуги. На втором, куда вела крутая деревянная скрипучая лестница в один пролет, находились две просторные спальни. В левой стояла большая кровать без балдахина, в правой — поменьше и с ним. Судя по рисункам угольком на побеленной стене, во второй какое-то время жили дети. Окон во двор в спальнях не было, но имелось одно над лестницей, неоткрываемое и без ставень. Внутренний двор был узкий из-за конюшни, хлева и сеновала над ними с одной стороны и дровяного сарайчика и склада с другой. Со стороны реки его ограждала каменная стена высотой метра три с дверцей, неподалеку от которой лежала вверх дном небольшая лодка, сильно рассохшаяся, давно не конопаченная и не смоленая. Пара весел с кожаными уключинами стояла в сарае. Расстояние до Сены было метров десять по пологому спуску, и ближе к берегу был вкопан каменный столбик с отверстием в верхней части, чтобы пропускать в него цепь и пристегивать лодку.

— Отец любил рыбачить, а мы нет, — сообщил Луи.

У меня были сомнения, арендовать дом за городом или нет, но лодка развеяла их. Благодаря ей, смогу быстро добраться до любой части города в любое время суток. Со стороны реки крепостные стены во многих местах были разрушены: заходи, кто хошь!

— Я готов снять дом, но с одним условием. Мне должны прислать сюда вексель после продажи апельсинового сада. Тогда куплю дом, и недожитая арендная плата пойдет в зачет, — предложил я.

— Мы продаем его за пять тысяч, — проинформировал Пьер.

— Вы долго и безуспешно пытаетесь продать его за столько, а я дам реальные три тысячи ливров, и за время ожидания получите арендную плату, — возразил я.

— Могу сбавить только до четырех с половиной, — твердо произнес он.

— Три с половиной, — приподнял я.

— Давайте сойдемся на четырех тысячах, — предложил Луи.

Как рассказал их кузен, после продажи отцовского дома Пьер собирается выкупить у брата вторую половину таверны, а Луи — вложиться в заморскую торговлю. Работа в ТВ сфере обслуживания ему не по душе, как и любая другая. Наверное, в прошлой жизни был дворянином.

— Хорошо, — согласился Пьер, — но с письменным договором и предоплата за полгода.

— Мне надо продать коня, и сразу заплачу за четыре месяца, — выдвинул я условие. — Тогда и подпишем договор.

— Что за конь? — спросил Луи.

— Верховой, пять лет, в хорошей форме. Я прискакал на нем из Лиона сюда за девять дней. Там купил за сто двадцать ливров и пять за седло, — соврал я. — Уверен, что в Париже он стоит не меньше ста шестидесяти пяти.

Братья переглянулись, и Пьер предложил:

— Покажи его.

Они забрали коня за сто шестьдесят ливров в счет арендной платы. Седло оставили мне. Судя по тому, как братья обрадовались сделке, я продешевил. В любом случае остался в наваре. Даже появилась мысль, что, будь у меня меньше талантов, можно было бы заняться покупкой лошадей на юге и продажей в Париже. Мы подписали договор, пригласив трех соседей в свидетели. Обошлись без нотариуса. Он потребуется, если я куплю дом. Сделку обмыли красным вином.

Рассчитавшись за постой, я отвез на коне свои вещи в арендованный дом. Жан перегнал его охлюпкой в конюшню постоялого двора, откуда на следующий день заберут братья-близнецы. Свалив вещи на деревянный пол столовой, я сел на деревянный табурет, пошатывавшийся и поскрипывавший, и подумал, что всё пошло не совсем так, как планировал. К лучшему это или нет, покажет время. Если сумею раздобыть четыре тысячи ливров за четыре оплаченных месяца аренды, значит, я на правильном пути. Примерно половину этой суммы смогу получить за драгоценные камни, но расставаться с ними не хотелось. Надо найти другую возможность обзавестись немалой по нынешним меркам суммой.

5

Следующие два дня ушли на облагораживание жилья, покупку недостающей посуды, кухонной утвари, постельного белья, приведение лодки в рабочее состояние, для чего я нанял двух человек за шестнадцать су в день. Порядок в доме наводила служанка. Сейчас принято, чтобы слуги жили в хозяйском доме. Меня такой вариант пока не устраивал. Не нужен мне свидетель, который может проболтаться и подвести под монастырь, расположенный неподалеку. Я зашел поужинать в «У дуба» и заодно спросил у Мари, не знает ли она женщину, желательно немолодую и неболтливую, чистоплотную, которая будет приходить по будням утром, наводить порядок, стирать и вечером, а то и раньше, уматывать домой? За это будет получать восемь ливров в месяц.

— Условия хорошие, но найти неболтливую трудно, — усмехнувшись, произнесла она. — Разве что глухонемую. Подойдет такая?

— Давай попробуем, — согласился я.

На следующий день я вернулся с большого крытого рынка, который вообще-то ярмарка. Монахи получили королевское разрешение проводить это мероприятие в течение двух месяцев. Оно оказалось очень прибыльным, поэтому постепенно удлинилось до круглогодичного и обзавелось крышей, а потом и стенами. Там продавалось все, что добиралось до Парижа со всего мира. В тот день я купил рапиру. Это облегченный вариант боевой шпаги, который носят, чтобы показать принадлежность к дворянству, и используют в дуэлях. На рынке была мастерская, где можно заказать вариант из имеющихся в продаже или принесенных частей. Я выбрал и оплатил надежный толедский клинок и простенькие чашу, рукоять и ножны. Все это за день соединили, и оставалось доплатить двадцать су мастеру за работу, нацепить на перевязь, тоже недорогую, и надеть. Раньше я ходил с кинжалом, что может позволить себе и какой-нибудь торговец, а теперь сразу видно, что дворянин. Возможность понтоваться обошлась мне в тридцать восемь ливров, из которых двадцать пять ушли на четырехгранный клинок, сужающийся к острию.

На крыльце в три ступеньки сидела женщина немного за тридцать в простенькой, дешевой одежде и деревянных сабо на босу ногу. Волосы заплетены в косы, как делают девицы. Значит, по нынешним меркам старая дева, а это диагноз, вызывающий подозрение. Лицо некрасивое, но честное и глуповатое. Наверное, у меня извращенное представление о людях, потому что порядочные кажутся дураками. Еще один диагноз. Увидев меня, встала и поклонилась, сложив ладони у груди, как делают тайцы, приветствуя того, кто ниже по социальному положению.

Поскольку здесь Франция, я не стал напрягаться, спросил, собираясь тут же расстаться:

— Служанка?

Женщина показала жестами, что не слышит и не говорит. Это снимало оба диагноза и даже меняло их на плюс. Я заметил, что самые болтливые — заики, но и глухие не прочь потрепаться. Только вот рассказать она сможет мало кому. Судья уж точно не поймет и не поверит ее жестам, даже если кто-нибудь будет их переводить. Разве что его очень «попросят».

Мне в детстве приходилось общаться с глухонемыми. Несколько жестов запомнил. Само собой, главное оскорбление для них — язык в заднице — и самые ходовые: «здравствуй», «до свиданья», «да», «нет», «можно», «нельзя», «спасибо»… Они оказались одинаковыми. Я провел женщину по дому, показал, что надо делать, где лежит рабочий инструмент, когда приходить и уходить, сколько будет получать. При этом очень категорично показал, что должна помалкивать о том, что увидит в моем доме, иначе сразу выгоню. Она со всем соглашалась, кивая и улыбаясь еле заметно, уголками губ. После чего взялась за уборку, начав со второго этажа. Трудилась старательно и без передышек. Наверное, боялась, что не понравится, выгоню. Как догадываюсь, это ее первое постоянное рабочее место за пределами родительского дома. Вечером, когда я отправился ужинать в «У дуба», пришлось ее выпроваживать, потому что ключ от двери всего один. Не доверял я пока Тетере, как назвал в честь тетерева, глохнущего во время боя, свою служанку. Был еще вариант Муму, но счел его оскорбительным для собак.

6

Французский дворянин не имеет права заниматься торговлей и работать где-либо. Даже заморская пока под запретом для них. Только служить королю в армии или чиновником. За нарушение могут понизить социальный статус, лишить привилегий дворянства. Хотя не все однозначно. Чем дальше от столицы, тем слабее блюдут законы. В Бретани и Нормандии закрывают глаза на обнищавших дворян, которые не смогли или не захотели служить в армии, поэтому сами пашут свои скукожившиеся поля.

Одно из немногих разрешенных занятий — обучение владению оружием, как холодным, так и огнестрельным. Чтобы научить стрелять из мушкета, хватает нескольких уроков, а вот фехтованию на рапирах (шпагах) надо учиться несколько лет, чтобы достичь хотя бы среднего уровня. Поэтому в Париже множество фехтовальных залов на любой кошелек, в которых преподают мастера разного уровня. Одни берут три ливра в месяц при трех занятиях в неделю, другие столько же, а то и больше, за один урок. Занимались как индивидуально, так и группами. На вывесках фехтовальных залов была нарисована рука с рапирой. Это были помещения разного размера, часто с земляным полом. У стен устанавливали соломенные чучела, на которых отрабатывали точность уколов. Обычно занятие начиналось с разминки, затем отрабатывали финты, выпады, парады, нападения и защиты… Иногда ученики работали парами. На кончики затупленных рапир надеты деревянные колпачки, но на всякий случай сражаются в панцирях из толстой кожи и масках. В конце урока спарринг с мастером, который атаковал. Если ученик продержался дольше трех выпадов, обучение у данного учителя можно считать законченным и, если есть средства, переходить к более крутому и дорогому. Впрочем, богатых сразу обучали у них дома лучшие или более раскрученные мастера. Почти в каждом фехтовальном зале были лавки или скамьи для зрителей. Любой дворянин или состоятельный мещанин мог зайти и посмотреть, как проходят уроки, решить, стоит ли заниматься у этого мастера?

Я начал обход фехтовальных залов с заведения, в котором плата была пять ливров в месяц, и после первого сразу перебрался в те, что по десять и выше. Там уже был почти средний уровень, как учителей, так и учеников. Открывать собственный зал при такой жесткой конкуренции было неразумно. Играть в долгую на этом поле у меня не было желания. Я хотел временно устроиться, так сказать, подмастерьем, чтобы иметь деньги на текущие расходы, пока не найду более интересное занятие. Траты, как обычно, оказались выше, чем предполагал. Золотой запас таял стремительно, как кусок льда на мостовой в жаркий день.

В этом зале, расположенном на первом этаже четырехэтажного дома, был деревянный пол и хорошее освещение, благодаря высоким окнам. Обучение стоило двенадцать ливров в месяц при двух уроках в неделю, то есть примерно полтора за один. Мастер, имя которого Тео де Коло было указано на вывеске, был толковый, выше среднего уровня и, что немаловажно, имел учительскую жилку. Ему около сорока пяти лет, длинные черные волосы завиты по нынешней моде, на узком лице довольно таки длинный крючковатый нос, под которым черные усы вразлет, а на подбородке пучок коротких волос. Рост имел средний для нынешней Франции, то есть около метра шестидесяти пяти, поджар и подвижен, а бы даже сказал, немного суетлив. Разговаривал громко и эмоционально, часто подбадривал двух учеников, с которыми в тот момент занимался. У стены по обе стороны от входной двери стояло по деревянной скамье для зрителей. На той, что слева, лежали колеты занимавшихся в рубахах учеников, на той, что справа, сидел, выставив правую ногу вбок, ровесник моего нынешнего тела, то есть около семнадцати лет, но усы имел шикарные, на все семнадцать с половиной. Рядом с ногой была прислонена черная трость с набалдашником желтого цвета, благодаря чему издали должна казаться золотой. Широкополая черная фетровая шляпа с белым страусовым пером лежала на скамейке слева. Говорят, этот головной убор пользуется спросом в Париже потому, что из окна могут выплеснуть нечистоты прямо на голову. Наверное, где-нибудь на окраинах в бедных кварталах такое случается, но дворянам там делать нечего, а в центре за чистотой следят строго и штрафуют по прогрессирующей шкале. Особенно свирепствуют на улицах, по которым может проехать король Людовик Тринадцатый, потому что очень не любят грязь и вонь. Садиться рядом с чужими вещами, оставленными без присмотра, я не решился. Вдруг что-то пропадет?

— Не возражаешь, если присяду рядом? — спросил я и, не дожидаясь ответа, как научился у своего бывшего заместителя Георга Бирхалса, опустился на скамью рядом со шляпой.

— Да, пожалуйста! — улыбаясь, разрешил он и даже малость отодвинул головной убор, хотя места хватало. — Пришел на урок?

— Нет, подыскиваю хорошего учителя, — ответил я.

— Выбирай его, — кивнув на Тео де Коло, посоветовал сосед по скамейке. — Не зря потратишь деньги.

Сейчас считается неприличным рассказывать, сколько тратишь на обучение фехтованию. Наверное, потому, что цифры очень высокие, а не хочется выглядеть неумехой при таких расходах.

— Что с ногой? — полюбопытствовал я.

— Ранили на дуэли, — гордо ответил он.

Дуэли запрещены законом. Если со смертельным исходом, победитель может лишиться головы в прямом смысле слова, а секунданты оштрафованы и лишены дворянства. Впрочем, секунданты сейчас не следят за соблюдением правил, а сражаются между собой.

— Значит, этот учитель не так уж и хорош, — сделал я вывод.

Покраснев от смущения, мой сосед признался:

— Раньше я занимался у другого.

Значит, у более дешевого. Сделал выводы и решил не экономить.

— Александр фон Гофман, — представился я и, чтобы избежать дополнительных вопросов, сразу добавил: — Католик из Рима.

— Этьен де Плаке, — назвался и он и, улыбаясь, добавил: — Тоже католик, но из-под Орлеана!

— Младший сын? — спросил я.

— Да, — подтвердил он. — Брат помогает мне, присылает деньги. Наше имение Плаке дает четыре с половиной тысячи ливров в год. Брат пообещал помогать мне, пока не закреплюсь в Париже. Я приехал сюда, чтобы устроиться в Роту королевских жандармов или Роту легких всадников, но сказали, что надо не меньше года прослужить в других подразделениях, желательно во Французской гвардии, получить рекомендацию. Из-за раны пришлось отложить.

Французская гвардия, кроме охраны королевского дворца, выполняет еще и полицейские функции в столице, а к блюстителям порядка во все времена отношение, мягко выражаясь, двойственное.

— Это тебе бог подсказал, что не надо соваться туда, — предположил я.

— Может быть, — перекрестившись, согласился Этьен де Плаке.

Урок закончился спаррингами Тео де Коло с обоими учениками. Черно-белые деревянные маски у всех троих были, как у древнегреческих актеров, играющих трагедию. Работал учитель технично, не отнимешь. Скорость была не очень и одни шаблоны. Впрочем, мог действовать по уровню соперника, причем немного поддаваясь. Каждого ученика хватило на две атаки, причем первая была легенькая, так сказать, подбадривающая. Мэтр похвалил обоих, заверил, что есть прогресс. Типа до совершенства осталось всего чуть-чуть, платите дальше.

Ученики, поставив учебные рапиры во что-то типа деревянной пирамиды, в которой было еще шесть, начали переодеваться, а Тео де Коло в нагруднике, держа маску и учебную рапиру в левой руке, направился к нам.

— Хочешь стать моим учеником? — обратился он ко мне тоном, не предполагающим иной ответ, кроме утвердительного.

— Мне нечему учиться у тебя, — скромно ответил я.

— Хочешь сказать, что фехтуешь лучше меня⁈ — со смесью насмешки и презрения воскликнул он.

— Намного, — коротко и еще скромнее ответил я.

— Давай проверим, — предложил он, показав рукой на центр зала, где проводил спарринги с учениками.

Тут мне и пришел в голову способ подзаработать малость:

— Бесплатно не сражаюсь. Ставим по десять экю. Кто победит в трех поединках, тот заберет деньги.

Именно столько у меня было с собой венецианских дукатов, которые собирался обменять на мелкие серебряные монеты в меняльной конторе. Разыскивая приличную, я и наткнулся на эту школу.

— Вот это деловой подход! — радостно произнес Тео де Коло, уверенный, что сделает сопляка на раз-два. — Где твои десять экю?

Я достал из внутреннего кармашка в широком кожаном поясе десять золотых монет, которые здесь называют цехинами и ценят выше французских экю, потому что золото чище, и задал встречный вопрос:

— А где твои?

Видимо, мэтру даже в голову не приходило, что я могу выиграть, поэтому и позабыл, что столько денег с собой нет. Наскреб всего шесть ливров, заплаченных учениками с утра.

— Остальные буду должен, дам расписку, — предложил он.

— Тогда я тоже дам расписку, — сказал я и изобразил намерение спрятать монеты.

— Я помогу, — заявил один из учеников и полез в свой кожаный ремень.

— Я тоже, — поддержал второй.

Собирался и Этьен де Плаке подключиться, но я, повернувшись к нему, нахмурил брови. Он правильно понял и передумал, хотя по лицу видно, что точно знает, что победителем буду не я.

Втроем они набрали нужное количество монет разного номинала. Деньги сложили в кошель учителя и отдали незаинтересованному лицу — Этьену де Плаке. За это время я снял соломенную шляпу с черной лентой вокруг тульи и перевязь с рапирой, оставив их на скамейке. Простенькие, дешевые ножны и рукоять моего оружия вызвали улыбку у обоих учеников.

— Выбирай любую рапиру и надевай нагрудник и маску, — предложил Тео де Коло.

— Мне защита не нужна, — сказал я и, взяв ближнюю рапиру, направился к центру зала.

— Тогда и мне тоже, — произнес он за моей спиной, но оставил на второй скамье только маску, которая опытному фехтовальщику мешает.

Я отсалютовал рапирой и встал в обычную стойку, с которой начинают обучение: впереди на полторы ступни правая нога, направленная вперед и полусогнутая так, чтобы колено было над пальцами, а левая под прямым углом к ней и задняя ее часть на боевой линии с пяткой передней; туловище в полупрофильном положении по отношению к сопернику; вес тела распределен на обе ноги; передняя рука полусогнута, кисть на уровне середины бицепса и повернута вверх-влево; предплечье и клинок на одной прямой и направлены вперед-вверх; острие клинка на уровне и напротив левого глаза; невооруженная левая рука поднята вверх и свободно полусогнута, локоть немного выше плеча, и кисть расслабленно свисает в сторону головы. Если ты каждый день проверяешь учеников, заставляя их действовать от защиты, это откладывается в подсознании, ждешь такого же поведения и в других похожих ситуациях. Перед мэтром стоял, как он думает, зазнавшийся сопляк, десятки или даже сотни которых прошли через его зал. Поэтому он действовал, как с ними. Он собрался было атаковать, но я первым сделал шаг вперед, причем мягко, незаметно, почти без отрыва ступни от пола, и уколол в грудь, после чего, сделал два шага назад, уйдя от контратаки, и отсалютовал.

— Первая победа, — спокойно объявил я.

Надо отдать должное Тео де Коло, который не стал говорить, что был не готов и о прочих яйцах, которые ему помешали, а только кивнул, согласившись со мной. Второй раунд он начал от защиты. Фехтование на легких рапирах очень быстрое и поэтому интуитивное с добавлением информации от тактильных ощущений при соприкосновении клинков. Ты не столько видишь, сколько угадываешь по мизерной информации действия соперника. Я в двадцать первом веке месяцами оттачивал мастерство на электронном тренажере, включив болевые ощущения почти на максимум, чтобы быстрее учиться, и таки вышел на уровень, когда действуешь, не думая. Кстати, после рапиры шпага и сабля, особенно последняя, кажутся медленными и предсказуемыми. Вдобавок у меня была фора, потому что видел действия Тео де Коло в спаррингах с учениками, а он понятия не имел, с кем имеет дело, и все еще считал, что первый проигрыш был нелепой ошибкой. Второй раунд продлился чуть дольше, потому что защищаться легче, меньше подставляешься. Я поймал соперника на первой же контратаке и сделал укол переводом. Острие его рапиры было выше кисти, поэтому я опустил слабую часть клинка вниз под нее и уколол в живот. Моя рапира малость согнулась из-за того, что соперник двигался вперед.

Отскочив влево и назад, я отсалютовал и объявил:

— Две победы.

Приз уже мой.

— Давай еще раз, — упрямо потребовал Тео де Коло, который наверняка уже понял, что у меня класс намного выше.

— Пожалуйста, — согласился я и принял нетрадиционную стойку с опущенными вниз рапирой и левой рукой — признак профессионала высшего класса.

Третий раунд закончился быстрее, чем предыдущий. Я предугадал, что соперник уйдет в глухую защиту, и после первого его отскакивания сделал предельно длинный выпад со скольжением задней ноги, то есть она проехала по полу вперед сантиметров на двадцать-тридцать. Укол пришелся в район паха, после чего я сразу вернулся в начальную стойку и отсалютовал.

Тео де Коло покраснел от злости и молча швырнул свою рапиру на пол: «Всё пропало, ухожу в монастырь!». Его можно понять. Столько лет учил других, был уверен, что на голову выше большинства фехтовальщиков, а тут появляется семнадцатилетний сопляк и быстро делает его три раза подряд.

— Черт побери, мне говорили, что итальянцы — высококлассные фехтовальщики, но не думал, что настолько! — восхитился Этьен де Плаке, отдавая мне кожаный потертый кошель с деньгами.

— Надо было поставить на меня, тогда бы ты зауважал их еще больше, — подковырнул я, переложив золотые монеты в кармашек в поясе, а серебряную мелочь — в карман штанов, и предложил: — Пойдем выпьем вина, отпразднуем выигрыш.

Мне пришло в голову, что можно заработать неплохие деньги и в других фехтовальных залах, и надо было узнать их адреса.

— С удовольствием! — согласился он.

Через дом от фехтовального зала была таверна со столиками на улице под деревянным навесом. Заказ делаешь через открытое окно с железной решеткой, ведущее за стойку с большой дубовой бочкой, положенной на бок, за которой заправлял одноглазый хозяин заведения, и официант выносит на улицу вино в глиняном кувшине и стаканы из толстого зеленоватого стекла. Бутылки пока что большая и дорогая редкость и по форме напоминают луковицу — объемное приплюснутое тело с узким длинным горлышком, которое запечатывают деревянной пробкой и заливают воском. Через дорогу была овощная лавка, откуда нам принесли на деревянном подносе дыню, очищенную от семян и порезанную на дольки. Хорошо пошла под кисловатое белое вино.

— Слушай, а ты не мог бы давать мне уроки фехтования, только не очень дорого? — первым делом поинтересовался Этьен де Плаке.

— Нет, — отказался я и объяснил: — Иначе у нас будут деловые отношения, а мне хотелось бы поддерживать дружеские. Да и на данном этапе тебе нужен хороший средний мастер. Я могу помочь тебе подобрать такого. Заодно заработаем оба.

— Как именно? — спросил он.

— Я буду договариваться с учителем о поединке на деньги, а ты делать ставку на меня против его учеников, — объяснил я. — Только надо найти состоятельных, чтобы выигрыш был не меньше сегодняшнего.

— Знаю я таких! Можем прямо сейчас пойти! — с энтузиазмом предложил он и тут же поправился, смутившись: — Лучше завтра. У меня с собой мало денег. Не ожидал, что потребуются.

Договорились встретиться на следующее утро и отправиться потрошить хозяев фехтовальных залов. Я проводил Этьена де Плаке до дома чиновника, в котором он снимал комнату, и отправился к себе, передумав менять цехины. На ближайшие дни мне хватит выигрыша.

7

В каждом грандиозном плане есть слабое место. Обнаружилось оно и в придуманном мной. Я не учел, что Париж — это большая деревня. Весть о том, что какой-то юный итальянец разделал под орех опытного мастера-фехтовальщика, разлетелась по городу за день. Мы с Этьеном де Плаке заявились утром в большой фехтовальный зал, в котором он тренировался раньше и хозяину которого, мэтру Карвэлю дю Буа, видимо, хотел отомстить. В этот момент там занималось сразу двенадцать человек под присмотром хозяина и двух помощников. Урок стоил один ливр. Значит, можно было рассчитывать, как минимум, на выигрыш в двенадцать. Мы расположились на одной из трех лавок, стоявших вдоль стен.

— Понаблюдаем за ним. Так будет легче победить, — шепотом сказал я своему спутнику,

Тут к нам и подошел ровесник, довольно субтильный, которому никакой фехтовальный зал не поможет, но, как я понял, они занимались раньше в одной группе, и поинтересовался, кивнув на меня:

— Говорят ты знаком с каким-то молодым римлянином, гениальным фехтовальщиком. Это не он?

Ответ можно было прочитать на лице Этьена де Плаке, который не умел сдерживать эмоции и, как я теперь понял, скрывать тайны. Он представил нас друг другу. Приятеля звали Клод де Лоран.

— Все только и говорят о тебе. Уже появились желающие сразиться с тобой и даже вызвать на дуэль и убедиться, действительно ли ты настолько хорош, — сообщил он.

План быстрого и сравнительно легкого заработка провалился, не начавшись. Уверен, что со мной не будет сражаться ни один мэтр. И дело не в боязни проиграть десяток экю. В трубу может вылететь весь фехтовальный зал. Никто не будет тренироваться у того, кто проиграл заезжему молодому итальянцу.

— Я не конфликтный человек, не дерусь на дуэлях из-за всякой ерунды, не собираюсь ничего никому доказывать. Мне нужны были деньги, вот я и размялся с мэтром Тео де Коло, — произнес я.

Вот тут-то и появился второй способ заработать деньги, причем намного больше.

— А если бы тебе хорошо заплатили, мог бы убить на дуэли какого-нибудь человека? — спросил Клод де Лоран.

— Делал это несколько раз, — признался я. — О какой сумме идет речь?

— Триста ливров, — ответил он.

— Если это обычный дворянин, а не какая-нибудь важная птица, то не проблема, — согласился я.

— Это Франциск де Пиноше из Роты легких всадников лейтенанта Жана де Берара, — сообщил он.

— Не тот, что приставал к тебе в таверне у Нового моста? — задал вопрос Этьен де Плаке.

— Он самый, — подтвердил Клод де Лоран и скривил губы в злобной улыбке.

— Покажи его и оставь у Этьена триста ливров, который отдаст их мне, если выполню задание, или вернет тебе, — предложил я.

Жертву показал мне мой приятель, которому вручили гонорар серебряными экю и добавили монету в пол-экю, чтобы оплатить обед в трактире у Нового моста. Кухня, через которую мы зашли в заведение, была с тремя очагами, причем в каждом что-то варилось в котле, запекалось на решетке и доходило на полках в начале трубы. Возле них суетились пять человек, двое взрослых и три пацаненка, один из которых мыл посуду в деревянной бадье. Ароматы были завораживающие. Даже если сыт, пройдя через кухню, захочешь что-нибудь отведать. Зал был довольно большой, на тридцать столов, восьми- и шестиместных, застеленных скатертями из плотной грубой светлой ткани, свисающие края которых были в темных пятнах из-за привычки посетителей вытирать о них руки, а отстирать со временем становилось все труднее. К нашему приходу были заняты около половины столов. Обслуживали четыре немолодых официанта, которых называли гарсонами (мальчиками). Когда мы вдвоем заняли столик у дальней стены, откуда просматривалось все помещение, один из них, сутулый и прихрамывающий, подошел и по памяти перечислил шесть блюд, которые подавали в скоромный день. Мы заказали густой суп с телятиной, паштет из свиной печени, нижнюю, более дорогую, половину каплуна и сыр.

— Вино возьмем бордо? — спросил меня Этьен де Плаке.

— А гренаша у вас случайно нет? — задал я вопрос гарсону.

— Случайно есть, — без иронии произнес он. — У нас часто бывают шевалье из Прованса, которые предпочитают его другим винам.

— Принеси нам маленький кувшинчик, — распорядился я, а сотрапезнику сказал: — Если не понравится, возьмем еще и бордо для тебя.

Пока мы ждали заказ, в таверну ввалилась компания из семи человек. Впереди вышагивал довольно рослый и плечистый тип лет девятнадцати в широченной шляпе, не меньше тележного колеса, с тремя белыми страусовыми перьями и несколькими шелковыми лентами разных цветов, свисавших с боков и сзади. Такие же ленты, завязанные бантами, были и на алом шелковом колете, и на фиолетовых штанах, и на чулках в желто-синюю полоску, и на подъемах тупоносых черных туфель на высоком каблуке, и на перевязи с золотым шитьем, на которой висела рапира длиннее обычной сантиметров на десять. К широкому кожаному ремню привязан немалых размеров новый темно-коричневый кошель с вышитым желтыми нитками растительным узором. Из-под шляпы свисали длинные, ниже плеч, завитые, черные локоны. На бледных, может быть, набеленных щеках по черной мушке. Концы черных усов загнуты вверх острыми пиками, скорее всего, напомаженными. Бородка тоже заостренная и слипшаяся. В каждом ухе по две сережки: одна пара с жемчужинами в золотой оправе в виде лепестков цветка, вторая — с золотыми сердечками на цепочках. Два золотых перстня с красной яшмой на указательном и среднем пальцах правой руки и массивная золотая печатка на безымянном правой.

— Это он, — перехватив мой взгляд, сообщил Этьен де Плаке и добавил с нотками зависти: — Говорят, к нему благосклонна какая-то знатная и богатая дама.

Во Франции во все времена не считается зазорным жить на содержании у женщины. Это как бы указывает на превосходные сексуальные способности, маркер суперсамца.

Компания шумно расположилась за большим столом через два от нашего, и к ней метнулись сразу два гарсона. Так понимаю, чаевые будут очень щедрые. Чужие деньги тратить легко.

Заказ нам принесли двумя ходками сразу весь на большом деревянном подносе. Посуда была керамическая и оловянная. К ней прилагались два полотенчика из грубой желтоватой ткани на роль салфеток (видимо, отстирывать большие скатерти труднее), две деревянные ложки и два ножичка с деревянными рукоятками. Вилки уже есть, но считаются орудием дьявола. Впрочем, даже ложки использовали только тогда, когда не получалось брать руками. Собрать пальцами соус и слизать — в порядке вещей, не говоря уже об очистке тарелки с помощью куска хлеба. Дурным тоном во время еды считается набирать соль грязным ножом, сморкаться в салфетку или скатерть и долго ловить на себе вшей. Вино пили из керамических кружек. Гренаш зашел моему сотрапезнику, поэтому другое вино не стали заказывать.

— Двадцать шесть су, — объявил гарсон, закончив выставлять заказ на стол.

Как догадываюсь, посетители имели склонность пожрать и уйти, не расплатившись, поэтому их не вводили во искушение. Этьен де Плаке дал ему монету в пол-экю, а я махнул рукой: «Проваливай, сдачи не надо!». Чужие деньги тратятся легко. На лице гарсона впервые появилось подобие улыбки.

Готовили в этом трактире даже лучше, чем в «У дуба». Кстати, французские повара пока сильно уступают итальянским и, как утверждают некоторые, даже английским, но тут я мог бы поспорить, если брать средний уровень, а не отдельных мастеров своего дела.

Пока ел, наблюдал вполглаза за жертвой. Говорят, что люди предчувствуют свою кончину. На Франциска де Пиноше это явно не распространялось. Он громко, чтобы слышал весь трактир, и с азартом рассказывал, как провел ночь с проституткой. В общем, грозный мачо по кличке Неутомимый. Обычно хвастаются тем, чего не имеют. Ему верили или делали вид, что верят. Угощал ведь он.

Добравшись до десерта, я спросил сотрапезника:

— Отхожее место здесь есть?

— Да, во дворе. Выход напротив кухни, — ответил Этьен де Плаке.

Парижане-мужчины во все времена ссут, где припечет. В двадцать первом веке в центре города можно было увидеть подтеки на стенах зданий, включая правительственные. Женщины успевали донести до ближайшего бесплатного туалета или совмещали с чашкой кофе в каком-нибудь заведении. Сейчас оба пола не особо стесняются. Любые кусты в городе уж точно «заминированы». Лучше без нужды не соваться.

В этом трактире во дворе рядом с дровяным сараем была неширокая ниша, закрытая рваной занавеской. В деревянном полу была дырка в выгребную яму. Рядом отсек пошире, на двоих, и с деревянным навесом и каменным желобом, уходящим к дыре в стене ниши у земли. Судя по подтекам, между посетителями таверны был неофициальный конкурс, кто пометит выше. Один результат впечатлял, если это не выплеснули помои с кухни.

Вернувшись за столик, я сказал Этьену де Плаке:

— Не спеши, но будь готов в любой момент уйти.

— Ты собираешься прямо здесь?!. — удивленно воскликнул он.

— Как получится, — успокоил я.

Мы просидели еще с час, делая вид, что пьем вино. Этьен де Плаке делился со мной информацией о Париже и его обитателях, нынешних нравах и ценах. Любая тема, о которой заходила речь, в конце концов, скатывалась к деньгам и выводу, что их надо иметь много, очень много и даже больше. При этом, если протестантов, как иудеев, больше заводил процесс накопления богатства, то католиков — красивое расточительство.

Вдруг я услышал слова Франциска де Пиноше, сидевшего у стены, обращенные к соседу справа, что ему надо выйти.

— Уходим, быстро, — шепотом приказал я сотрапезнику. — Жди меня у входа.

Наш столик был ближе к кухне, поэтому мы первыми добрались до нее. Этьен де Плаке пошел на выход, а я повернул во двор. Там было пусто. Прошелся к отсеку и возле него остановился, дожидаясь жертву. Когда услышал шум открываемой двери, пошел навстречу, немного пошатываясь, словно пьяный. Соломенная шляпа была надвинута на глаза, поэтому видел Франциска де Пиноше от шеи и ниже. Поравнявшись с ним, пьяно качнулся и сильно толкнул левым плечевым суставом.

— Да ты обнаглел! — возмущенно воскликнул он, и я услышал звук доставаемой из ножен рапиры.

В отличие от него, у меня за плечами самурайская школа яй-дзюцу (один удар). Моя рука была уже на рукояти, поэтому выхватил рапиру быстрее и с разворота сделал выпад, уколов в район солнечного сплетения, немного ниже перевязи и выше широкого ремня. Клинок легко прошел сквозь тело. Я тут же выдернул его и отшагнул. Франциск де Пиноше прижал левую руку к ране и уставился на меня наполненными болью карими глазами, пытаясь, наверное, не поверить в то, что произошло. Его рапира выпала из ослабевших пальцев. Он медленно присел, а потом завалился на правый бок и лег на спину. Глаза закатились, рот открылся, показав просветы вместо зубов в нижней челюсти справа.

Я на всякий случай ногой откинул его рапиру, вытер свою об алый колет, на котором в районе живота вокруг маленького отверстия расширялось темное пятно. Кошель был привязан крепко, пришлось повозиться. Зато перстни слезли легко, а сережки просто выдернул, порвав мочки ушей. По нынешним правилам, точнее, отсутствию таковых, можно и рапиру забрать, но слишком длинная, под одежду не спрячешь.

Все так же с надвинутой на глаза соломенной шляпой я быстро прошел через кухню. Вроде бы повара и их помощники не обратили на меня внимания, но с этим головным убором придется расстаться. Я один из немногих дворян, кто ходит в такой шляпе. Остальные парятся в жару в фетровых с самыми разными перьями и султанами.

— Пошли быстро, — сказал я Этьену де Плаке, ждавшему на мостовой напротив входа в трактир.

— Не получилось⁈ — взволнованно спросил он, стараясь не отставать, хотя сильно прихрамывал.

Видимо, переживал за меня больше, чем я сам.

— С чего ты взял? — задал я встречный вопрос.

— Ты быстро вышел, — ответил он.

Мы повернули в переулок. Я на ходу протянул Этьену де Плаке золотой перстень-печатку, на котором был барельеф в виде петуха в профиль, повернутого влево, в прошлое. Клод де Лоран попросил, если будет возможность, принести этот трофей, пообещал заплатить еще пятьдесят ливров.

— Отдашь Клоду, — попросил я и добавил: — На этого петуха расфуфыренного не потребовалось много времени.

— Твою сестру! — восторженно воскликнул он.

Это французский аналог русского «Твою мать!». Не потому, что к матерям больше уважения, а потому, что к сестрам меньше.

— Отдам вечером. Клод пригласил меня на ужин, — пообещал он.

Наверное, хочет узнать, не испугался и не передумал ли я?

— Он богат? — поинтересовался я.

— Его родители были намного беднее моих, но он старший сын, — сообщил Этьен де Плаке. — Они умерли в один год с моими от чумы.

Мы дошли до его дома. Как и большая часть недорогих парижских, он был деревянный на каменном фундаменте, облицованный снаружи и внутри белой штукатуркой, не столько для красоты, сколько по предписанию городских властей для предотвращения пожаров. Скажем так, загорались они медленнее, чем неоштукатуренные, но пылали не менее ярко. Я поднялся на третий этаж, чтобы не гонять хромого туда-сюда. Скрипучая деревянная крутая лестница шла сбоку. По одному пролету между этажами. С площадок на каждом был вход в две комнаты анфиладой. На втором этаже жили хозяева. В первой темной на третьем спал на деревянном топчане одетый слуга лет двадцати семи.

Хозяин огрел его тростью, но не сильно, так сказать, по-отцовски, прикрикнул:

— Хватит дрыхнуть, бездельник! — и просветил меня: — Брат отдал мне самого ленивого слугу!

Вторая комната имела прямоугольное окно с грязными стеклами. Подозреваю, что его не мыли с момента установки. Впрочем, света пропускало достаточно, даже читать можно было. Этьен де Плаке открыл ключом замок сундука среднего размера, деревянного с бронзовыми углами. Внутри лежала скомканная одежда, а сверху пачка писем, перевязанных белой ленточкой, и кожаный мешочек с разными монетами на общую сумму триста ливров.

— Пересчитай, — предложил Этьен де Плаке.

— Доверяю тебе, — сказал я и, не считая, пересыпал монеты в объемный трофейный кошель, который держал форму, благодаря толстой коже, потому что хранились в нем всего два золотых и два серебряных экю и мелочи еще на полтора.

Франциск де Пиноше оказался не настолько богат, как старался показать и как хотелось бы мне. Впрочем, грех жаловаться. Он обеспечил меня на несколько месяцев. Профессия бретёра начинает мне нравиться.