ТАЙНОЕ ОСТРИЕ РАПИРЫ
Тридцать пятый роман (сорок шестая книга)
цикла «Вечный капитан».
1. Херсон Таврический (Византийский).
2. Морской лорд.
3. Морской лорд. Барон Беркет.
4. Морской лорд. Граф Сантаренский.
5. Князь Путивльский.
6. Князь Путивльский. Вечный капитан.
7. Каталонская компания.
8. Бриганты.
9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.
10. Морской волк.
11. Морские гезы.
12. Морские гёзы. Капер.
13. Казачий адмирал.
14. Флибустьер.
15. Флибустьер. Корсар.
16. Под британским флагом.
17. Рейдер.
18. Шумерский лугаль.
19. Народы моря.
20. Скиф-Эллин.
21. Перегрин.
22. Гезат.
23. Вечный воин.
24. Букелларий.
25. Рус.
26. Кетцалькоатль.
27. Намбандзин.
28. Мацзу.
29. Национальность — одессит.
30. Крылатый воин.
31. Бумеранг вернулся.
32. Идеальный воин.
33. Национальность — одессит. Второе дыхание.
34. Любимец богини Иштар.
35. Ассирийский мушаркишу.
36. Ворота богини Иштар.
37. Карфагенский мореход.
38. Меня зовут Корокотта.
39. Убей крестоносца.
40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.
41. Боги войны.
42. Боги войны-2
43. Боги войны-3
44. Черная банда.
45. Черная банда-2.
46. ТАЙНОЕ ОСТРИЁ РАПИРЫ.
ПЕРВЫЙ ТОМ
1
В Тирренском море свирепых штормов не бывает, особенно летом. Оно настолько маленькое, узкое, что волнам разогнаться негде. Я переждал шторм на островке Черболи, расположенном примерно посередине между островом Эльба и материком. Это клочок суши в несколько гектаров, в северной, высокой части которого каменная дозорная башня. Она пустует. Как мне сказал капитан галеры, доставившей меня в эти края, на Черболи контрабандисты прячут товары и приплывает архиепископ Пизы, чтобы поохотиться с соколами на фазанов, которых здесь развелось много. Я по острову не шастал. Покемарил у моря до утренних сумерек, когда штормовой ветер стих, и погреб к городу Пёмбино. Махал веслами больше часа. Я опять молод, сил и энергии через край, работал бодренько. Мозоли не натер только потому, что взял с собой коричневые кожаные перчатки с обрезанными наполовину пальцами.
Пёмбино расположен на высоком холме, виден издали. В бухте узкий галечный пляж и один каменный причал, по обе стороны которого стояли по две пары галер, ошвартованных бортами, одномачтовых, тридцатидвухвесельных. Не шибко вместительные, но хороши для плавания по реке. С кормовых флагштоков свисали, почти не колыхаясь, желто-красные неаполитанские флаги. Я, переодетый по нынешней моде в темно-серый колет — шерстяную курточку без рукавов и на костяных пуговицах — поверх белой рубахи, просторные штаны до колена, подвязанные внизу темно-синими лентами, удерживавшими заодно и серые чулки, и обутый в кожаные башмаки с каблуком, причалил впереди ближней пары, привязав носовой фал к деревянному кнехту — потемневшему от времени бревну, вмурованному нижней частью в каменный причал на краю него. Щербатая стенка из плохо обтесанных каменных блоков была под водой покрыта короткой зеленой бахромой водорослей, покачивавшихся в такт волнам, а выше шершавая и теплая. Оставив кожаный мешок с барахлом, доспехи и оружие в лодке, я легко выскочил на причал, размялся, отработав пару кат под внимательными взглядами членов экипажей галер, которые собрались группами человек по десять на баке поглазеть на меня. Видимо, более интересных дел у них нет.
— Чао, рагацци (Привет, парни)! — поприветствовал я на итальянском языке, будто только что заметил их. — Куда плывете из Неаполя?
— Откуда ты знаешь, что мы из Неаполя? — спросил худощавый носатый брюнет, самый хилый и молодой из них, явно не гребец.
— Только неаполитанцы смотрят с таким удивлением на человека, приплывшего на лодке! — весело ответил я и добавил: — И еще по флагам!
Они заулыбались, оскалив зубы, у многих порченные.
— В Лион с товарами, — ответил с ближней галеры пожилой крепкий мужик, явно гребец или на худой конец боцман.
— Пассажиров берете? — поинтересовался я, хотя знал ответ.
— Спроси у хозяина, — посоветовал он, кивнув в сторону кормы.
Владельцем галеры был полноватый мужчина под сорок с короткими черными волосами и аккуратными усиками и черной бородкой, какие лет через двести-триста будут называть шкиперскими. Одет в соломенную шляпу с широкими полями, белую рубаху без воротника, поверх которой темно-красный колет с золотыми позументами по подолу и вороту и черными валиками в тех местах, где пришиты короткие рукава. Штаны черные до колена, просторные, но не выпирают, будто в них запихнули пару подушек, как входило в моду у испанцев перед моим убытием. Ниже были голые и босые ноги, загорелые и покрытые густо черными волосами — так сказать, разгуливал по судну по-домашнему.
Поздоровавшись, я спросил:
— Возьмешь пассажира до Лиона?
— Три пиастра, — коротко ответил он.
Пиастр — это испанский серебряный доллар, равный восьми реалам, а по весу — одному талеру. Пиастра (плитка) его называют итальянцы и за ними северные и центральные европейцы, а испанцы — песо от peso de ocho (весом в восемь (реалов)).
— Дороговато! — возмутился я.
— Дешевле не найдешь, — уверенно заявил хозяин галеры. — Поспеши, скоро отплываем.
Три его коллеги слышали эти слова, так что не подведут.
— Хорошо, сейчас лодку продам, — сказал я.
Потенциальные покупатели спускались по склону к причалу, неся корзины с продуктами, которые намеривались продать морякам.
— Что за лодка? — спросил хозяин галеры.
— Небольшая, двухвесельная, на берег с рейда смотаться, — ответил я и прорекламировал: — Не протекает, в шторм не затонула,
Он прогулялся со мной босиком по причалу, окинул быстрым взглядом лодку и предложил:
— Возьму в оплату за проезд.
— Мало. Пёмбинцы давали за нее пять пиастров, — соврал я, хотя представления не имел, сколько сейчас стоит такая лодка.
Наверняка дороже, чем в предыдущую эпоху, потому что из-за мощного притока драгоценных металлов из Америки случилась неприлично высокая инфляция.
— Проезд до Лиона с питанием за моим столом, — повысил предложение владелец галеры.
— Вот это уже интереснее, — согласился я и спустился в лодку, чтобы забрать свои вещи.
— Поднимите лодку на борт, поставьте возле бака, — приказал он матросам, а потом поинтересовался у меня: — С чего это ты вдруг собрался в Лион?
— Ночью галера с товаром налетела на камни возле… — я запнулся, словно испугался проболтаться, — … острова Эльба и затонула. Так что мне теперь лучше не возвращаться домой. Виноватым сделают меня, а столько денег у меня нет.
Пусть думает, что я незадачливый контрабандист, спасающий свою шкуру.
— Да и не ждет меня там никто, — продолжил я. — Осиротел во время чумы, один из всей семьи выжил.
— Да, Черная смерть косит широко и всех без разбора, — покивав, согласился хозяин галеры и распорядился: — Неси свои вещи на корму. Слуга покажет, где будешь спать.
2
Купца звали Лука Греко. Видимо, в роду были выходцы с Пелопоннеса. От них и получил тягу к морю и торговле. Сейчас вез в королевство Франция шелк-сырец, хлопок, овечью шерсть и овчины. Неаполь, как и вся Испанская империя, превратился в сырьевой придаток из-за хлынувших из Нового света золота и серебра. Работали только крестьяне. Почти все пассионарии рванули на противоположную сторону Атлантического океана, чтобы разбогатеть или/и умереть. В обратную сторону неаполитанский купец повезет товары для богачей, в производстве которых Франция уже вышла на одно из первых мест. Как ни странно, этому благоприятствовало то, что в колониях у французов все шло не очень хорошо. Нет худа без добра.
Узкие, длинные и легко нагруженные галеры шли ходко, со средней скоростью узлов шесть. В сиесту отдыхали на берегу или в море. Ночевали в портах. Побывали в Генуе, Ницце, Марселе. Эти города, вроде бы, не изменились с моей предыдущей эпохи. Разве что крепостные стены и башни были запущенные, местами разрушенные. Бо́льшая часть последних превратилась в жилые дома, мастерские, склады. От нынешней артиллерии они не защитят, так что не нужны больше. Во время переходов я утром загорал на баке, пока не становилось слишком жарко, а потом отлеживался в трюме в тенечке. Питался вместе с Лукой Греко и его помощником Гвидо Росси, молчаливым смурным мужиком, служившим доказательством того, что итальянцы бывают разные, порой — слишком разные. Зато судоводителем был лучшим, чем хозяин, который прислушивался к его советам. Еда была не очень, зато много, и вино хорошее. Порой слишком сладкое, приходилось сильно разбавлять водой. Хозяин галеры во время трапез болтал за всех троих. У него была привычка задавать мне вопрос и самому отвечать. От него я узнал, что выбор у меня небольшой: устроиться охранником к какому-нибудь итальянцу, осевшему в Лионе, или завербоваться во французскую армию, которая сейчас на две трети состоит из иностранцев. Наверное, на эти мысли его навели мое оружие, доспехи и отсутствие денег. Я старательно скрывал, что у меня есть небольшой запас золотых испанских дублонов, флорентийских флоринов и венецианских дукатов и несколько драгоценных камней на крайний случай. Пусть думает, что я бедный и несчастный, иначе постарается еще что-нибудь содрать с меня. Он мне и так должен. С лодкой я, действительно, продешевил. Ее хватило бы, чтобы оплатить проезд с питанием до Лиона не менее двух путешественников. Я ему прощаю, потому что досталась мне на халяву.
По реке Роне пошли медленнее. Вот тут и пригодилась моя лодка. Купцы спешили, поэтому шли до темноты и часто ночевали не в городах, а встав на якоря возле какой-нибудь деревеньки. В нее плыли на лодках, чтобы купить продукты. Видимо, дополнительной причиной таких остановок было то, что у крестьян цены заметно ниже.
Я много раз бывал в Лионе в разные эпохи. Каждый раз он кажется одновременно и похожим, и не похожим. Сейчас Лион — «шелковая» столица Франции, потому что у города королевская привилегия на производство этой ткани. По пути я видел много садов шелковицы, но сырья не хватает, скупают привозное с Апеннинского полуострова и других мест. Я переночевал на галере, ошвартовавшейся к пристани на правом берегу реки, и утром отправился на Скотный рынок, расположенный на северо-восточной окраине. В Лионе стало больше многоэтажных домов. Улицы мощеные и сравнительно чистые, хотя, как из засад, из подворотен, лавок и непонятно откуда постоянно выскакивали неприятные запахи. Постепенно я привык к ним и перестал замечать.
Рынок был большой и разбитый на три секции разной площади. В одной продавали быков и коров, в другой — овец, коз и свиней, в третьей, самой большой — лошадей, мулов и ослов. Животные были привязаны к длинным жердям, вставленным в отверстия в каменных столбиках высотой около метра, вкопанных кривой линией. Продавцы стояли рядом. У кого товар был не ахти, нахваливали его, у кого получше — молчали. Покупателей было всего двое: крестьянин, осматривавший дешевых тягловых лошадей, и я. Ему было тяжелее, потому что выбор больше. Верховых было мало, и те не ахти. Я остановился на гнедом жеребце пяти-шести лет, судя по неисчезнувшим чашечкам на жевательных поверхностях резцов, кремово-желтых, постоянных. Продавал его швейцарец лет двадцати, рослый и белобрысый, явно вояка.
— Трофейный? — спросил я на французском языке.
— Да, захватил в прошлом году в Негрепелиссе, — с заметным немецким акцентом ответил он.
Как рассказал мне Лука Греко, в прошлом году король Людовик под номером тринадцать зачищал от гугенотов южные регионы Франции. Осенью после неудачной осады Монпелье подписал с ними мирный договор.
— А ты разве не протестант, как гугеноты? — поинтересовался я на немецком языке.
Услышав родной язык, вояка заулыбался, показав крупные, лошадиные зубы, но более светлые, и проинформировал радостно, будто встретил земляка:
— Я лютеранин, а они кальвинисты!
— А в чем разница? — спросил я.
Он пожал плечами и честно признался:
— Не знаю, не разбираюсь в этом.
Я уверен, что и большая часть протестантов и католиков тоже без понятия, что не мешает им убивать друг друга с остервенением. Интересно, из-за чего бы люди воевали, если бы были сытыми атеистами?
— Сколько ты хочешь за коня? — спросил я.
— Сто ливров вместе с седлом и сбруей, — механично молвил швейцарец, видимо, уставший отвечать на этот вопрос.
Я помнил, что турский ливр — это счетная единица, которая делится на двадцать солей (су) и двести сорок денье. Его можно набрать разными монетами, а сейчас во Франции в ходу их много, как национальных, так и иностранных. Это золотой экю, равный дукату и флорину, который сейчас стоит три с третью ливра. Есть монеты в два экю и половину. Также в ходу серебряный аналог, четверть его и одна восьмая. Вторым по значению был серебряный франк, равный одному ливру и четырем денье, и его половина и четверть, причем последние две монеты были одними из самых ходовых. Более мелкие из низкопробного серебра — су в пятнадцать денье (двойной — тридцать), дузен в двенадцать. Самыми мелкими были серебряный лиард в три денье и бронзовые в один и два денье. Кроме них, во Франции пользуются популярностью испанские серебряный пиастр, равный экю, и золотой дублон, за который дают три экю, приравнивают к десяти ливрам, потому что из золота более высокой пробы, и называют пистолем.
— Дам за него восемь пистолей. Больше все равно нет. С ними у тебя будет меньше проблем на родине, — предложил я, потому что именно столько у меня было этих монет.
Швейцарские кантоны сейчас с трех сторон стиснуты Священной Римской империей или ее вассалами. Да и на прилегающих французских территориях испанские монеты ценились выше.
— Покажи их, — потребовал продавец.
В левом кармане у меня лежал кожаный мешочек с дукатами и флоринами, в правом — с дублонами. Как обычно, чуть не перепутал и не выставил себя вруном. Развязав потертый темно-коричневый мешочек, высыпал монеты в подставленные ладони швейцарца. Золотой звон настолько зачаровал его, что даже проверять не стал.
— Забирай коня, — хрипловато, будто передавили горло, молвил он.
Я отвязал своего нового Буцефала, повел на поводу к галере. Там переоденусь в кожаные штаны и сапоги, надену портупею с саблей, привяжу к седлу сзади кожаный баул с одеждой, обувью и доспехами, слева сагайдак с луком и колчаном и справа впереди заряженную винтовку в чехле и патронташ и отправлюсь в дорогу. Сейчас все пути ведут в Париж — столицу самого крупного западноевропейского государства. Если память не изменяет мне, от Лиона до Парижа немногим меньше пятисот километров. Это дней десять пути, если не тащиться вместе с купеческими караванами.
3
Путешествовать летом по Франции — одно удовольствие. Как меня заверили, сейчас на дорогах не очень опасно. Бандиты, конечно, есть — куда без них⁈ — но не так много, как раньше. Дороги патрулируют конные разъезды из городских гарнизонов. В первый день я скакал не по графику, а, начиная со второго, выезжал на рассвете и двигался переменным аллюром. В сиесту отдыхал пару часов на лесных полянах. Пока я спал, спутанная лошадь паслась. После чего скакал до вечера. Ночевал на постоялых дворах, предварительно осмотрев ноги коня и проследив, чтобы ему дали хорошую порцию овса и немного сена, чтобы не скучал в темноте. На четвертый день мы с Буцефалом втянулись в режим и, если местность была не гористая, одолевали более шестидесяти километров.
Париж я увидел издали. Вместо Эйфелевой башни ориентирами сейчас служат высоченные колокольни. С холма показалось, что город вот он, рядышком, но пришлось скакать еще часа три. До предместья, расположенного на левом берегу Сены у юго-западной окраины Парижа, я добрался перед самым заходом солнца на девятый день.
— Что это за район? — спросил я пожилого шорника, который все еще работал, сидя на низенькой трехногой табуреточке возле входа в мастерскую.
Он посмотрел на меня снизу вверх с видом жителя столицы, решавшего, наверное, достоин ли его ответа этот провинциал, и как бы нехотя молвил, кивнув на башню церкви аббатства, высокую, прямоугольную, остроконечную:
— Сен-Жермен де Пре (Святой Герман на лугах).
Видимо, это будущий Сен-Жерменский квартал. Меня все еще забавляет, когда узнаю, что будущий центральный район города сейчас загородная слобода. Правда, здесь уже начали строить роскошные особняки.
Я решил не соваться с оружием в город, все еще огражденный крепостными стенами, спросил:
— Где тут можно остановиться на ночь?
Шорник кивнул в сторону городских ворот, произнес:
— «У дуба».
Я подумал, что постоялый двор находится возле этого дерева, но на улице не было ни одного. Потом заметил деревянную вывеску белого цвета над входом в трехэтажный дом с узкими высокими окнами, собранными из восьми маленьких стекол, на которой коричневыми буквами было написано «У ДУБА». Я предположил, что дуб — это хозяин заведения, похожий на бревно длиной метр шестьдесят, вырезанное из нижней части в полтора обхвата. При этом маленькая вытянутая голова на короткой, почти незаметной шее напоминала большой желудь, а короткие руки и ноги — несрезанные сучья. Двигался он враскачку, словно бревно само собой перекантовывалось. Сходство усиливал темно-коричневый кожаный фартук, похожий на древесную кору, надетый поверх довольно свежей белой рубахи из ткани среднего ценового диапазона. Раз уж за ним так ухаживают, значит, и помещения должны быть вылизанными.
Он вышел мне навстречу через распахнутые ворота из узкого двора, из которого выезжала пустая телега, и, придерживая правую створку, спросил:
— Шевалье желает остановиться у меня? — и, словно не сомневался, что так оно и есть, перечислил монотонно: — Пять су за ночь. С питанием вечером и утром — восемь. Два за коня. Помыться в бадье с горячей водой — три денье, с мылом — еще один. Постирать одежду — по два денье за вещь, — а когда телега миновала, пригласил: — Заезжайте. Сейчас пришлю сына, чтобы расседлал коня и отвел в конюшню.
Я принял приглашение, на ходу уведомив:
— Пусть приготовят бадью, мыло и ужин и потом заберут одежду в стирку.
— Сейчас все будет сделано, — заверил он и представился: — Меня зовут Жак Рабью. А шевалье?
— Александр фон Гофман, — ответил я, спрыгнув с лошади.
Привык к этой фамилии, не стал менять. Только добавил «фон (из)», чтобы звучала, как дворянская.
— Шевалье германец? — поинтересовался хозяин, закрывая ворота на длинный толстый засов.
— Прадед был германцем, служил у Папы Римского, бабушка и мама римлянки. Я тоже родился и вырос там. Так что, скорее папист, чем германец, — проинформировал я.
— Главное, что католик, — перекрестившись, молвил он и крикнул: — Жан, возьми коня у шевалье!
Сын лет тринадцати пошел в маму — длинную и тощую даму с тонкими черными усиками под длинным загнутым носом, одетую в белый чепец с оборками и длинное бордовое платье с выпущенным наружу чистым белым воротником нижней рубахи. На ней, как и на муже и сыне, коричневый кожаный фартук. Она тоже выглянула во двор, чтобы посмотреть на нового постояльца.
— Бадья с мылом, ужин и стирка, — перечислил ей муж, а мне сказал: — Пойдемте, шевалье, покажу вашу комнату. Жан принесет ваши вещи.
Прихватив только баул с одеждой, я поднялся с ним на второй этаж по крутой деревянной скрипучей лестнице. Не ошибся в своем логическом выводе. Светлая комната с узким высоким окном на втором этаже была, действительно, чистая. Кроме широкой кровати с перьевой подушкой, матрацем с простыней и толстым шерстяным одеялом серого цвета, в ней были некрашеные маленький столик, обычная табуретка и вторая с дыркой в центре, под которой стояла высокая и широкогорлая глиняная ночная посудина, на треть заполненная водой. Закинув баул под кровать, я завалился на нее, чтобы отдохнуть после изнурительной многодневной скачки. Даже молодое тело устает.
Почти задремал, когда услышал властный голос хозяйки постоялого двора, которую зовут Мари:
— Шевалье, идите мыться! Бадья готова во дворе!
Я достал из баула комплект чистой одежды и ту, что была грязной, спустился во двор. Там рядом со входом стояла невысокая дубовая бадья, стянутая железными обручами, емкостью литров на сто. Молодая пухлая служанка с лицом, побитым оспинами, доливала в нее из большого кувшина горячую, парящую воду и делала вид, что не смотрит на меня, раздевающегося. Положив чистую одежду на ближний конец лавки, стоявшей у стены, а грязную — на дальний, я добавил к ней ту, что снял, и залез голый в бадью, не обращая на служанку внимания. Один из главных маркеров богатого и знатного человека — умение не замечать слуг, относится к ним примерно так же, как к домашним кошкам или собакам.
Вода была недостаточно горяча, поэтому я потребовал:
— Долей еще.
Выполнив мой приказ, девица подала кусочек липкого светло-коричневого мыла, которое воняло дохлятиной. Знал бы, не согласился. В сравнение с ним советское темно-коричневое, почти черное «Хозяйственное», похожее на крошащийся брусок динамита, казалось мечтой. Помывшись, я вытерся большим полотенцем из толстой грубой ткани, почти мешковины, после чего оделся в чистое. Мою грязную одежду служанка покидала в бадью с грязной, мыльной водой, замочила.
Дверь со двора вела в трапезную с четырьмя большими, тяжелыми, дубовыми столами с парой таких же громоздких лавок возле каждого. За одним трое торговцев уплетали деревянными ложками луковый суп из одной большой коричневой керамической миски. Я сразу и безошибочно определяю их по суетливости и привычке не смотреть в глаза жертве обмана. День был постный. От супа я отказался, потому что не ем вареный и жареный лук, только свежий, и мне сразу подали угря, которого сперва обжарили, а потом протушили в красном вине с зеленью и добавили соус из сливочного масла, муки и панировочных сухарей. Дальше были паштет из лосося, пирог с миногой и на десерт яблочный пирог. Чай здесь не подавали, хотя он уже очень распространен в Западной Европе. Запивал белым бургундским вином, кисловатым. Северные французы не любят сладкие вина. Доедая яблочный пирог, подумал, что новая эпоха начинается не так уж и плохо. По крайней мере, я теперь парижанин. Увидел Париж — и не стал умирать, решил пожить в нем.