51

Джордж Вильерс, герцог Бекингем, после первой атаки не сделал правильного вывода. Как полководец, что на суше, что на море, он никудышный. Проиграл все сражения. В Англии считается неудачником. Вместо того, чтобы после первой разгромной атаки вовремя покинуть остров Ре с остатками войска, он предпринял еще одну, опередив нас на пару дней. На этот раз напал в ночь с пятого на шестое ноября, но опять-таки в самом конце отлива, когда рвы пусты. Наверное, решил, что темнота поможет его солдатам с меньшими потерями сблизиться с нами. Не учел, что у них уже есть печальный опыт, а контроль командиров за подчиненными будет затруднен из-за нее.

Я уже лег спать, когда доложили, что со стороны английского лагеря слышен сильный шум. Ночь была тихая и темная. Луна стягивала с себя последние остатки старой шкуры. Шагающие строем баталии наполняли темноту тревогой.

Чтобы отогнать ее, я громко и задорно прокричал своим подчиненным:

— К нам идут трофеи! Готовимся принимать и делить!

В ответ послышались смех и радостные крики.

Начала сражение наша артиллерия. Палили наугад. Видимо, поэтому, судя по крикам и стонам где-то там, в темноте, попадали чаще, чем днем. Я начал различать темную и как бы колеблющуюся массу метров за семьдесят-восемьдесят, точнее не скажу. Успел выстрелить дважды, целясь в нее на уровне живота, а не в отдельных людей. Только возле рва темная плотная масса начала распадаться на отдельные силуэты, которые и поражал вместе со своими мушкетерами. Вспышки их выстрелов подсвечивали цели мне и моим пикинерам.

Англичан хватило минут на двадцать. Их надрывный, истеричный ор вскоре прекратился. Судя по шуму, уцелевшие улепетывали со всех ног в сторону своего лагеря. Им вдогонку зачем-то пуляли наши артиллеристы.

Изо рва перед бастионом слышались стоны. Мои подчиненные спустились к нему, потыкали пиками, пока не стало тихо, а потом спрыгнули в ров, чтобы собрать трофеи до того, как прилив заполнит водой, а отлив утянет трупы в океан. Им принесли пару горящих факелов. Забирали все, включая грязные нижние рубахи. Сейчас нет ненужных вещей, есть только неправильная цена. На рассвете соберут то, что за рвом. Худо-бедно по несколько су получат, когда вернемся на материк.

Маршалу Анри де Шомбергу очень понравились потери англичан во время ночного штурма. Еще два-три таких — и английская армия исчезнет. Он даже передумал атаковать вражеский лагерь. Однако и герцог Бекингем сделал наконец-то правильный вывод и восьмого ноября приказал отступать на соседний островок Луа, чтобы с него без проблем погрузить остатки своей армии на корабли. Сразу после высадки англичане построили между островами деревянный мост.

Заметив движение вражеской армии, маршал Анри де Шомберг приказал преследовать врага. Выйдя наружу, мы построились в четыре баталии: роты гарнизона цитадели, Нормандского полка, Пьемонтского и Шампанского. Последними двумя командовали кампмейстеры Франсуа де Фонтене и Пьер де Арно. В таком порядке и пошли вслед за англичанами.

Деревянный мост был шириной для проезда одной арбы, не рассчитанным на передвижение большого количества людей и транспорта. По глупости или лени англичане построили всего один форт для защиты его, и именно на острове Луа. Из-за этого сейчас и выгребали. По мосту первым делом пустили обоз. Пехота и немногочисленная конница встали перед ним, чтобы задержать нас. Мы приблизились и выстроились напротив. Впереди мушкетеры в шесть шеренг, за ними пикинеры и сзади командиры верхом на лошадях. Наша немногочисленная конница, возглавляемая маршалом Анри де Шомбергом, расположилась в резерве.

День был пасмурный с сильным сырым ветром с океана, который дул в лицо врагам. Началась перестрелка мушкетеров с караколированием. То с одной стороны, то с другой грохотал залп, появлялись облачка дыма, падали убитые и раненые. Наблюдать со стороны было скучно, поэтому я, не слезая с коня, внес свой вклад, перебив офицеров вражеской баталии, которая стояла напротив нашей. Они так же сидели на лошадях позади пехотинцев. Стрелял я между залпами мушкетеров и результат был заметен издали, поэтому, начиная с третьего попадания, каждое следующее встречалось радостными криками солдат Нормандского полка. Затем поразил и трех длинных вражеских мушкетеров. По низкорослым не стрелял, чтобы случайно не угодить в своих. Этого оказалось достаточно, чтобы оставшиеся без командиров английские солдаты начали пятиться, а потом и ломанулись стадом к мосту. За ними побежали и соседние баталии, чтобы не оказаться в окружении, потому что наша начала движение вперед на освободившееся место.

Дальше было избиение. Прижатые к мосту, англичане, за редким исключением, не оказывали сопротивление. Их расстреливали из мушкетов с короткой дистанции. Одни пытались прорваться к мосту, другие пробовали пересечь пролив по топкому дну. Как раз заканчивался отлив. Дно тут было не такое плотное, как возле Ла-Рошели, многие вязли в грязи, с трудом вытягивая ноги. Вдобавок в самом глубоком месте примерно в середине пролива еще оставалась полоса воды глубиной по шею рослому человеку. С флангов надавили наши пикинеры — и уцелевшие англичане начали сдаваться. Первыми сложили оружие офицеры, громко оповещавшие о своем статусе. Мол, нас нельзя убивать, а то выкуп не получите. Их отводили в сторону, а вот с солдатами не церемонились. Возле моста не найдешь, куда ногу поставить, чтобы не наступить на труп. Кое-где мертвые и раненые лежали в несколько слоев.

Французские пикинеры начали преследовать врага и на мосту, но на противоположном конце его подожгли арбу с соломой. Желающих воевать с огнем не нашлось. Пикинеры отступили на остров Ре, занялись теми, кто пытался пересечь пролив по оголившемуся дну, но застрял. Офицерам помогали выбраться и отводили в наш тыл, солдат убивали, забирая оружие и одежду.

На противоположном берегу возле моста носился какой-то придурок в шлеме-морионе и панцире с золотыми узорами. Размахивая рапирой, он что-то орал то ли своим, то ли нам, то ли и тем, и другим. Его никто не слышал или не слушал.

— Это герцог Бекингем. Видел его, когда сопровождали принцессу Генриетту до Кале, — проследив, куда я смотрю, проинформировал подъехавший на коне лейтенант Хлодвиг де Обри и добавил: — Принимай командование. Майор Бартель ван дер Ихтегем тяжело ранен в живот пулей из пистолета.

Английский флот дождался попутного ветра и семнадцатого ноября отправился домой. Попытка захватить остров Ре обошлась в четыре-пять тысяч убитых и пленных. Это были самые крупные потери в малозначительных сражениях за последние десятилетия в Западной Европе. Джордж Вильерс, герцог Бекингем, в очередной раз доказал, что является хроническим неудачником. Это тебе не перед недавно почившим монархом скакать на четвереньках и лаять, изображая комнатную собачонку, и не подставлять ему задницу по ночам. Для командования армией нужно больше извилин, чем та, что ниже поясницы.

После убытия вражеского флота роты Нормандского полка были переправлены на материк, присоединились к своему полку. Я был уверен, что на этом мое майорство и закончится. Есть более опытные командиры. Однако у Оноре де Альбера, герцога де Шольна, были свои соображения по этому вопросу.

— Маршал Анри де Шомберг похвалил тебя на совете у короля. Сказал, что давно не встречал таких толковых молодых офицеров, и предрек тебе блестящее будущее. Я согласился с ним. Ты проявил себя в Пикардии, проявил здесь. Мне как раз такой второй кампмейстер и нужен. Так что отныне ты мой заместитель, — объявил он. — Я думаю, тебе сложно будет на двух должностях. Предлагаю продать патент капитана за двенадцать тысяч ливров моему родственнику по материнской линии, внучатому племяннику Жану де Куси. Он рвется на воинскую службу, мечтает стать маршалом. Его мать, моя кузина, боится отпускать его, хочет, чтобы служил под моим приглядом. Сам понимаешь, не могу отказать ей.

— С удовольствием уступлю ему патент, — сразу согласился я.

Как майор, я буду иметь меньше, чем капитан роты, но двенадцать тысяч покроют этот разрыв лет на десять. К тому времени, надеюсь, я уже наиграюсь в войнушку и накоплю достаточно денег на покупку сеньории.

52

После убытия английского флота французы начали строительство дамбы, которая перекрыла бы доступ судов в порт Ла-Рошели. Внешнюю сторону образовывали рыбачьи суда, заполненные камнями и затопленные. Внутреннюю складывали из блоков известняка, в которых оставляли отверстия для протока воды во время приливов и отливов. Работали солдаты и гражданские добровольцы. Им платили по ливру в день, причем первым вдобавок к жалованью, так что от желающих не было отбоя. Океан время от времени размывал построенное, приходилось начинать сначала, рабочих обстреливала городская артиллерия, но, пусть и очень медленно, два крыла дамбы сближались.

Ларошельцы растеряли былую дерзость. Раньше любили перекрикиваться с осаждавшими, вести религиозные споры. Теперь молчат. Более того, выгнали из города лишние рты: стариков, женщин, детей. Наверное, надеялись, что их пропустят за кольцо осады. Не тут-то было. Солдатам приказали стрелять на поражение, если изгнанные из города попытаются прорваться. По ночам было уже холодно. Эти люди ютились в развалинах пригородных слобод, которые горожане снесли перед началом осады. Кто-то, у кого были деньги или хорошие внешние данные, умудрялись просочиться. Я тоже помог двоим, молодой матери и ее грудному ребенку, пересечь линию укреплений.

В тот день делал обычный обход, проверял, как подчиненные несут службу. Напротив пока еще моей восьмой роты увидел смазливую женщину лет семнадцати в коричневом длинном плаще с капюшоном и с грудным ребенком на руках, завернутым в одеяльце, который плакал хрипло, видать, голос сорвал.

Завидев меня, она взмолилась со слезами:

— Шевалье, помогите нам, дайте немного еды! Я отблагодарю вас! Сделаю всё, что пожелаете!

Сам себе я сказал, что собираюсь помочь ребенку, а не перепихнуться с его матерью. Для оправдания низких поступков причины всегда высокие.

— Помогите ей переправиться через ров, — приказал я солдатам.

Совершенно случайно у них оказались под рукой мостки с веревками, которые быстро перекинули через препятствие. Видимо, тоже помогают изгнанным в меру их финансовых возможностей. Женщина быстро, не побоявшись, перебралась по шатким мосткам через ров и пошла за мной к блиндажу с маленькой каменной печкой в дальнем углу, сооруженным солдатами для любимого капитана сразу после нашего прибытия сюда. Шагала почти вплотную, боясь отстать. От нее шел сильный запах женщины, давно не мывшейся, но меня, не поклонника грязнуль, почему-то заводил. Наверное, сказывалось продолжительное воздержание.

Мы спустились по земляным ступенькам в блиндаж. В нем слева моя кровать в нише, застеленная ветками и сверху соломой, справа — слуги, посередине стоял маленький столик, а у дальней стены был маленький очаг. В блиндаже стоял полумрак и аромат печеного мяса. Утром я съездил на охоту, подстрелил косулю. Бруно Шаброль вырезал из туши лучшие куски. Остальное разошлось между офицерами, сержантом и немного досталось солдатам. Слуга, как я научил, порезал мясо на ломтики и замочил в кислом белом вине на пару часов. Теперь запекал на углях, готовя мне обед. У моей спутницы от этого аромата слюни потекли, как у собаки Павлова.

— Давно ела последний раз? — спросил я, показав ей, чтобы села на кровать слуги.

Она скосила глаза вправо вверх, вспоминая, ответила неуверенно:

— Дней пять или шесть назад.

— Тогда много есть нельзя, иначе умрешь, — решил я, отломал ей кусочек хлеба от лежавшего на столе каравая, который по утрам доставляли мне, как старшему офицеру, и добавил три ломтика мяса. — Через полчаса еще дам.

Женщина набросилась на еду жадно, проглотила, почти не жуя, и запила белым вином, которое слуга налил ей в оловянную кружку, конфискованную моими солдатами из захваченного обоза англичан. За это время я пожевал смоченный в вине хлебный мякиш, завязал маленьким узелком в свой носовой платок за неимением под рукой ничего лучшего, и засунул в рот младенцу, который сразу зачмокал, перестав плакать.

— У меня молоко пропало, — печально пожаловалась его мать.

— Будешь есть хорошо, появится, — успокоил я.

Она ничего не сказала, потому что была уверена, что вернется под стены Ла-Рошели.

— Муж в городе? — поинтересовался я.

— Нет, погиб в самом начале осады, — ответила женщина.

— У тебя есть родственники или друзья в округе? — спросил я.

— Я родом из Сен-Ксандра. У отца там мельница, — сообщила она.

— В какую сторону: на Лагор, Пиюльборо… — начал я перечислять направления.

— Пиюльборо, — остановила она.

— Далеко отсюда? — задал я вопрос.

— Не очень. Мой отец утром привозил в город муку на арбе, заглядывал к нам и успевал до полудня домой вернуться, — рассказала она.

— Это хорошо, — сделал я вывод и приказал слуге, закончившему запекать мясо: — Сходи за серым и оседлай его.

На гнедом я ездил на охоту. Пусть отдохнет.

Когда слуга вышел, я опустил полог из дерюги, закрывший вход. В блиндаже стало еще темнее. Чем хуже освещение, тем женщина красивее. Да и ты становишься для нее романтичнее.

— Оставь ребенка там, перейди сюда, — сказал я женщине и, когда она подошла, приказал: — Наклонись и обопрись руками.

Под плащом было верхнее платье из толстой ткани темно-красного цвета и нижняя белая рубаха. Я закинул подолы на спину, открыв белые ягодицы и пучок спутанных черных волос внизу между ними. В этой позе все женщины сексуальны. Взявшись руками с боков за теплые ягодицы, зашел без подготовки. Влагалище было горячее, сухое и расслабленное. Женщина даже не дернулась, хотя ощущения должны быть не очень приятные. По ходу процесса завелась немного и начала попискивать. Я кончил раньше, чем догналась. Сразу стало легче и появилось труднопреодолимое желание избить женщину. Частично реализовал его, пошлепав ее по белой ягодице.

— Можешь вернуться к ребенку, — разрешил я и лег на свою кровать, потому что в теле появилась избыточная легкость.

Она легла на кровать слуги, прижав малыша, который заснул со жванкой во рту. Я вдруг вспомнил, что не выяснил, сын у нее или дочь? Вроде бы, какая мне разница, но очень хотелось спросить, и при этом язык не поворачивался сделать это.

Стук копыт и фырканье коня я услышал минут через двадцать. Все это время лежал в полудреме, лениво переползая с одной мысли на другую. Женщина спала. Я растолкал ее.

— Ага… сейчас… — пробормотала она, не желая возвращаться из сладкого сна в горькую реальность.

Потом очнулась и посмотрела на меня так, будто видела впервые. На лице начала формироваться плаксивая гримаса.

— Только не реви, — потребовал я. — Пойдем, повторим.

— Ага, — покорно согласилась она и, перейдя к моей кровати, встала в позу.

Я опять задрал подолы платьев и вошел торопливо, точно боялся, что убежит. Во второй раз желание было ярче не только у меня, но и у нее. Влагалище оказалось влажным, сочным. Кончила быстро, запищав протяжно, а потом и во второй раз вместе со мной. Я, как и в предыдущий раз, пошлепал ее по ягодице, разрешая разогнуться, и, подойдя к входу, поднял полог.

В блиндаже стало светлее. Женщина как бы померкла, растеряла смазливость. И дело не только в освещении. До того они красивее, чем после. Наверное, во время процесса у мужчин спадают розовые очки.

Я дал ей еще ломоть хлеба и пять кусочков мяса, а зашедший в блиндаж слуга налил кружку вина. Она уплела все это так же быстро, как в первый раз. Ребенок проснулся, начал сопеть, и она обмакнула жванку в вино и дала ему. Опять зачмокал и вскоре затих, опьянев.

За это время я опоясался саблей, взял винтовку в чехле, накинул плащ и сказал женщине и слуге:

— Идите за мной.

Конь стоял, привязанный к небольшой осине. Я прикрепил справа перед седлом винтовку, сел в него.

— Помоги ей взобраться на круп, — приказал я Бруно Шабролю, а когда она оказалась позади меня, посоветовал: — Держись крепко за плащ. Если будешь падать, закричи, остановлюсь.

— Хорошо, — пообещала она, боясь поверить в свое счастье, и вцепилась правой рукой, прижимая левой к себе ребенка.

Можно было бы поручить это слуге, но на дорогах попадаются разъезды, которые могли тормознуть. Меня они знают, как старшего офицера, приставать не будут, даже если им не понравится моя спутница. Поскакал сперва медленно, чтобы пассажирка привыкла, потом ускорился почти до рыси. Не знал, как долго придется ехать, и не хотел возвращаться в потемках. Были случаи, когда небольшие отряды гугенотов нападали на такие же наших солдат.

Путь занял около часа. Увидев впереди на холме ветряную мельницу с деревянными крыльями, неповоротную, я предположил, что почти добрался до цели.

Заметила ее и пассажирка, крикнула:

— Подъезжаем!

Я ссадил ее на развилке, где от дороги, идущей в деревню, отходила другая к холму с ветряком, и посоветовал: — Переходи в католицизм. Бог один, и ему плевать, по какому обряду ты молишься. Гугенотов здесь не будет, изведут всех.

— Хорошо, шевалье, — произнесла она не очень искренне и пожелала, перекрестив: — Пусть бог воздаст вам за всё, что вы сделали для меня!

Вот интересно, свои оргазмы она тоже имела в виду⁈

53

Я знал, что отец Жозеф находится в армии, осаждавшей Ла-Рошель. Члены его ордена капуцинов постоянно терлись в подразделениях, в том числе и в нашем полку. Исповедовали, подбодряли, агитировали. Заодно, наверное, и шпионили. С ним самим встречаться не приходилось, пока он не пожаловал в расположение Нормандского полка босой и в своей несносимой рясе с капюшоном. Одна так долго служить не могла, но, если бы менял, какое-то время выглядела бы новой, а на нем всегда старая. Может быть, донашивает за кем-то из братьев во Христе.

Зайдя ко мне в блиндаж, он после обмена приветствиями сел на кровать слуги и пожаловался:

— Как у тебя здесь жарко!

— Я бы сказал, что не очень холодно, — возразил ему.

Если собеседник начинает разговор с упрека, значит, настроен негативно.

— Услышал о тебе на совещании у короля. Решил навестить, — начал он издалека.

— Совещание было недели две назад, — уточнил я. — Не юли, говори, зачем пришел?

Он ко всем, включая короля, обращался на «ты» и требовал поступать так же по отношению к нему. Я начинаю привыкать.

— Люди скучны! Всегда предполагают двойное дно! — улыбаясь, произнес он.

— Ты это о себе, обо мне или о нас обоих⁈ — улыбаясь так же, задал я уточняющий вопрос.

— К сожалению, обо всех, — произнес он грустно и перешел к делу: — Я слышал, что твои солдаты пропускают ларошельцев, изгнанных из города. И даже офицеры грешат этим.

— Не просто так, а заставляя их перейти в истинную веру, — уточнил я, хотя точно знал, что моим подчиненным по большому счету плевать на веру, больше интересуются деньгами.

— Обещания, данные в тяжелой ситуации, быстро забываются, — напомнил он.

— Предавший раз, предаст и во второй и сгорит в аду, — не остался в долгу и я. — Или ты не желаешь им этого?

Серый кардинал вдруг засмеялся искренне, после чего спросил, лукаво прищурив глаза:

— Скажи честно, среди твоих учителей были иезуиты?

— И не один, — соврал я и процитировал на латыни девиз этого ордена: — Если цель — спасение души, то цель оправдывает средства.

— Спорное утверждение, — возразил он. — Нельзя спасти душу, погубив ее.

— Как ученик иезуитов, скажу тебе, что ты тоже прав, — произнес я, и мы оба засмеялись.

— Кардинал не любит их, но вынужден использовать, потому что никто не умеет делать пакости так хорошо, как иезуиты, — сообщил отец Жозеф. — Ты все-таки прикажи своим людям больше не помогать ларошельцам.

— Прикажу, конечно, но за всеми не уследишь, — согласился я. — Почему бы капуцинам не заняться изгнанными из города? Милосердие — основа христианства. Эти бедолаги, доведенные до отчаяния, преданные единоверцами, с легкостью перейдут в католицизм и спасут свои тела и души. Сделай так, чтобы об этом узнали в городе. Тогда те, кто не хочет страдать, включая воинов, начнут переходить на нашу сторону, ослабляя врага. Сейчас они не делают это потому, что боятся, что с ними разделаются. Как говорят на Востоке, загнанная в угол крыса превращается в дракона. Покажи ей узкую норку, через которую можно выскользнуть, и она так и останется трусливой крысой.

— Пожалуй, в твоих словах есть доля истины. Поговорю об этом с кардиналом, — молвил отец Жозеф и лукаво заметил: — Мне хочется свести вас и понаблюдать, как вы будете спорить.

— Только идиот будет спорить с таким влиятельным человеком, — сразу отказался я.

— Это ты зря! — не согласился со мной монах-капуцин. — Он человек очень образованный, доктор теологии, и любит беседовать с учеными людьми. Правда, случается это редко. В основном ему приходится иметь дело с проходимцами, жуликами и подлецами, поэтому порой бывает слишком суров.

— Я его не осуждаю. Просто стараюсь держаться в тени, подальше от власти. Не хочу зависеть от чьей-либо прихоти, настроения, и тратить жизнь на пустые церемонии, — изложил я свое кредо.

— Именно этим ты и привлек меня, отказавшегося от мирской суеты. Все что-то просят для себя, а ты всего раз попросил для друга. Поверь мне, это выглядит удивительным и даже странным, — произнес он. — Меня тоже все считают ненормальным.

— Потому что понятие нормы стало ненормальным, — пошутил я, хотя в данном случае разделял мнение большинства.

Серый кардинал прислушался к моему совету и сумел убедить кардинала Ришельё Монахи-капуцины перебрались в зону между нашими фортификационными сооружениями и городскими крепостными стенами, нашли нестойкие души и убедили принять решение, которое спасет слабые тела. Ритуал отречения устроили на нейтральной полосе так, чтобы осажденные могли видеть, но не помешать. Стрелять из пушек ларошельцы не стали. По слухам, у них большие проблемы с порохом, берегут на случай штурма. Они все еще уверены, что на помощь приплывут англичане, и католикам не останется ничего другого, как атаковать сильную крепость, понести потери и…

Перешедшие в католицизм были накормлены, выведены за кольцо осады и отпущены на все четыре стороны, чтобы рассказали всем, кто захочет слушать, как жестоко поступают гугеноты со своими единоверцами и как хороши в этом плане католики. Это была важная победа на идеологическом фронте. Начиная со следующей ночи, к нашим позициям все чаще выходили перебежчики, которых допрашивали, «перековывали» и отпускали. В Ла-Рошели оставались только самые упоротые. Им не жалко было самих себя, католикам не жалко было их.

54

Началась зима, ударили морозы. Осада стала скучной. Сперва укатил в Париж первый министр Арман дю Плесси, дав королю покомандовать лично. Следом за ними потянулись маршалы и кампмейстеры. За ними — майоры и капитаны. Я передал свои полномочия командиру первой роты, уверенный, что самое большее через неделю он спихнет их на кого-нибудь другого и умотает вслед за мной. Привычной дорогой в составе отряда из трех десятков майоров, капитанов, казначеев, полковых священников и их слуг я отправился домой. Вместе доскакали до Тура. Река еще не покрылась льдом, только у берегов появились узкие тонкие полоски. Не привыкшие подолгу скакать верхом, мои спутники приуныли, собрались отдохнуть в городе. Я подсказал им, что выгоднее потратить деньги не на аренду жилья, а галеры, которая отвезет нас в Орлеан за два с половиной световых дня. Большинство согласилось. Получилось немного дороже, зато преодолели часть пути с меньшими неудобствами. На галере было холодно и сыро, зато задница отдыхала после многодневной езды в седле.

От Орлеана до Парижа около сорока лье (сто тридцать километров). Мы преодолели их за четыре дня. Здесь уже лежал тонким слоем снег и по ночам температура опускалась где-то до минус десяти. Во время переходов мои спутники быстро замерзали, поэтому делали остановки почти у каждого придорожного трактира, чтобы согреться у камина и выпить по кружке вина. Без них я бы добрался раза в два быстрее, но спешить уже было некуда. В Париже я оказался за неделю до Рождества на радость жене и сыну.

Первым делом Сюзанна поинтересовалась:

— Заходил Этьен. Сказал, что за подвиги при защите Сен-Мартена тебя назначили майором полка. Это правда?

Мой друг сопровождал кардинала Ришельё, командовавшего осадой Ла-Рошели. Мы несколько раз пересекались, проводили время за кружкой вина. Я знал все сплетни, которые ходили о его работодателе.

— Да, ты теперь майорша и можешь не здороваться с женами капитанов, — подтвердил я.

— У меня нет знакомых жен капитанов, — возразила она. — Надо будет сходить в гости к Адели и рассказать ей о твоем повышении. Пусть расскажет своей матери, и Ребекка сдохнет от зависти. Ее сын болтается без дела, никак не женится. Ему подобрали богатую невесту, но ее родители отказались выдавать за него, пока не будет погашен кредит под залог сеньории. Тетка собиралась сократить расходы, уложиться в два-три года, но Гаспар транжирит деньги так быстро, что может не хватить и пяти лет.

— Зато мы станем немного богаче, — похвастался я. — Мой кампмейстер предложил продать патент капитана его внучатому племяннику Жану де Куси за двенадцать тысяч ливров. Я согласился. После Рождества он приедет в Париж, заключим сделку.

— Ой, как здорово! — взвизгнула от счастья жена и тут же придумала, как потратить деньги: — Может, не будем копить на сеньорию, а купим шикарный отель? Клод говорил, что его соседи хотят продать свой за сорок тысяч ливров.

— Сеньория — это постоянный доход, а отель в Париже — это постоянные расходы, — возразил я. — На что ты будешь жить, если со мной что-нибудь случится? Вернешься на рынок кошели срезать?

— Не вспоминай об этом! — обиделась Сюзанна, вжившаяся в роль уважаемой дамы и срочно забывшая, с чего начинала и где и как мы познакомились.

Как не вспоминать, если это лучший способ избавить ее от прожектов⁈

Обижаться подолгу, как и задерживаться на любой другой эмоции, моя жена не умеет, поэтому спросила:

— Ты видел там короля?

— Только издали, ехавшего в карете, — признался я.

— А Этьен много раз вблизи, — грустно сообщила она, будто меня обошли на финишной прямой.

— А видел ли его король⁈ — возразил я. — Мушкетеры кардинала и короля — это охранники, слуги. Их не замечают, как предметы мебели, пока случайно не зацепятся ногой. В отличие от них, твой муж — старший офицер, о котором докладывали королю.

Мои слова вернули ей хорошее настроение, начала составлять график визитов после Рождества. Мы обязаны будем обойти, если не все дома парижской знати, то значительную их часть, и поведать всем о моем повышении. Иначе Сюзанна будет считать, что жизнь не удалась. Мне бы ее проблемы…

55

Жан де Куси объявился третьего января. Во второй половине дня ко мне домой прибыл слуга из трактира «У лисы», который сообщил, что со мной хочет встретиться остановившийся у них шевалье, просит назначить время и место неподалеку, потому что плохо знает Париж. Я передал через слугу, что зайду завтра утром.

День выдался морозный, грязь на улицах затвердела, а кое-где и обледенела, поэтому я пошел в кожаных ботинках с железными подковками на каблуках. Такая обувь пока что не в ходу во Франции, предпочитают носить сапоги, тяжелые, но более теплые. Зато подковки зимой применяют часто, берут пример с лошадей. Людей на улицах было мало. Многие потратили последнее на рождественские праздники. Теперь экономят. Возле лавок редко встретишь покупателей.

Трактир «У лисы» был четырехэтажный с небольшим внутренним двором. На навесе над крыльцом жестяная лиса, покрашенная в красный цвет. Здесь обычно останавливались дворяне со средним достатком. Я пару раз обедал в нем с друзьями в те времена, когда был холост. Клод де Лоран порекомендовал. Повар был очень хороший, так сказать, на звезду выше, чем тянул трактир. На первом этаже была кухня, частично отделенная каменной стеной от обеденного зала. Шесть столов: три на восемь человек, три на четырех. Возле первых стояли лавки, возле вторых — табуреты. Занят был всего один четырехместный, стоявший у выходившего во двор окна, собранного из шести небольших стекол в деревянной раме в два вертикальных ряда по три в каждом. С одной стороны стола сидел юноша лет шестнадцати с завитыми, длинными, каштановыми волосами и еле заметными усиками, одетый в темно-красный камзол с золотыми позументами на отложном воротнике и манжетах рукавов. Его рыжевато-серая беличья шапка с узкими полями и толстый черный шерстяной плащ с капюшоном с беличьей опушкой висели на колышках, вбитых в стену. Судя по выражению лица, сидевшие напротив ему не по душе. Оба были в темно-коричневых шерстяных плащах с капюшонами и шляпах с белыми страусовыми перьями. Я даже со спины угадал в них гасконцев, которым подобные заведения не по карману. Подойдя к столику, понял, что не ошибся. Оба были смуглокожие, давно не бритые, с загнутыми вверх кончиками густых черных усов и голодными глазами.

— Жан де Куси? — поздоровавшись, спросил я юношу.

— Да, — подтвердил он, вставая.

Я кивнул на гасконцев:

— Это твои знакомые?

— Нет, — ответил он.

— Шевалье, будьте добры, пересядьте за другой столик, у нас важный разговор, — предложил я.

— Ты кто такой? — спросил сидевший ближе ко мне.

— Майор Нормандского полка, — ответил я, потому что по негласному правилу нельзя вызывать на дуэль старшего по званию.

— А мы королевские мушкетеры! — заявил он с вызовом. — Будем сидеть там, где хотим!

— Тогда давайте прогуляемся в сквер. Объясню вам обоим правила поведения в приличном обществе, — предложил я.

Они тут же подхватились, решив, наверное, что я более легкая и выгодная добыча.

— Подожди меня здесь, — предложил я Жану де Куси.

— Нет, я пойду с тобой, — твердо произнес юноша.

Жаль! Кто мне заплатит, если он погибнет⁈

Выйдя на улицу, я шепотом посоветовал ему:

— Не атакуй, только защищайся, пока я уложу своего.

Он ничего не сказал.

Сквер был через два дома. Имел форму кривого треугольника, потому что располагался в месте впадения переулка в улицу. Узкая тропинка вела между редкими деревьями и кустами без листьев на небольшую площадку, на которой в теплое время года играли в кегли. Снимать плащи наши противники не подумали. Более того, намотали нижний край на левую руку, чтобы использовать для защиты. Мой спутник последовал их примеру. Я был в камзоле, пошитом по моему заказу на манер приталенной шинели, и без даги, которая подравняла бы мои шансы. Как только решу, что незачем ее таскать, так обязательно оказывается нужна. Хорошо, что покупатель патента пошел со мной. Если бы пришлось одному сражаться с двумя гасконцами, защищавшимися плащами, мне было бы туго.

Мой противник был посредственным фехтовальщиком. Как я называю, боец из подворотни. Умеет неожиданно напасть и уколоть первым. Если не проскочило, уходит в защиту. В этом ему помогал плащ, благодаря которому отбил два моих укола. Тогда я переложил рапиру в левую руку и атаковал с заходом за правую руку. Бойцы-левши всегда напрягают правшей. Гасконец попробовал уколоть в нижние сектора. Я использовал вторую полукруговую защиту вправо-вниз-влево с последующим уколом в правый бок. Сблизился с противником настолько, что почуял неприятную смесь перегара и чеснока. Мушкетерский завтрак — горбушка хлеба, натертая чесноком с солью, и кружка самого дешевого вина.

Собрался помочь своему секунданту, но тот и сам справился, проколов сопернику правую сторону груди. Что ж, восьмой роте достанется не трус и не самый плохой фехтовальщик. Гасконец лежал на спине и тяжело дышал, надувая розовые пузыри. Жан де Куси смотрел на него так, словно не мог поверить, что победил.

— Добей его, — приказал я. — Нам свидетель ни к чему.

Юноша нанес второй удар в район сердца, после которого жертва дернулась всем телом и затихла.

— Два гасконца из-за чего-то повздорили и убили друг друга. Мы вышли с ними из трактира, но отправились в другую сторону по своим делам, — проинструктировал я. — Сейчас вернемся, возьмешь деньги, и пойдем к нотариусу.

— У меня с собой вексель, — сообщил он.

Многие стараются пореже связываться с наличными, потому что много фальшивых монет. Правда, и векселя бывают необеспеченные, но не при сделках с человеком, от которого не спрячешься.

— Так даже лучше, сразу отправимся к нему, — сказал я и пошел к противоположному краю сквера.

— Подожди, — догнав меня, попросил Жан де Куси. — Надо руку перевязать. Я ранен.

Рана была немного выше левого запястья и несквозная. Острие рапиры пробило плащ и вошло на сантиметр или два.

— Первый укол принял на руку? — спросил я.

— Да, — признался он.

— Сейчас зайдем к моему другу. Он поможет, — сказал я и быстро зашагал к дому Этьена де Плаке, жившего неподалеку.

На наше счастье, хозяин был дома. Узнав, кто пришел, встретил нас на лестничной площадке. Я представил своего спутника, объяснил причину визита без договоренности.

— Сейчас все сделаем! — пообещал мой друг и крикнул: — Луиза, помоги обработать рану!

Его жена на сносях. Лицо припухшее и пузо большое. Она принесла стеклянную баночку с коричневатой мазью, изготовленной, судя по запаху, на основе скипидара. Рану промыла обычной водой, обильно намазала и перевязала белой хлопковой лентой.

— Снимай камзол и рубаху. Надо застирать кровь, иначе пятна будут, — приказала она раненому. — Сейчас я принесу рубаху, походишь в ней.

— Из-за чего вы подрались с ними? — спросил Этьен де Плаке, когда жена ушла в другую комнату.

— Они подсели ко мне за столик без разрешения и потребовали сто ливров в долг, а я первый раз в жизни их видел! — возмущенно поведал Жан де Куси.

— Это похоже на гасконцев! — радостно сообщил хозяин дома. — Мы с другом тоже как-то завалили парочку. Тебе повезло, что он оказался рядом. Александр — лучший фехтовальщик Парижа!

— Я второй, — возразил ему.

— А кто первый? — удивленно спросил он.

— Не знаю. Мы пока не встречались, — ответил я.

Жан де Куси понял юмор сразу, Этьен де Плаке немного позже.

— Ты левша? — спросил меня первый.

— Он одинаково хорошо работает обеими руками и даже двумя рапирами! Я больше таких не встречал! — похвастался за меня второй.

Пришла Луиза, принесла чистую рубаху и кафтан мужа. Жан де Куси переоделся, после чего мы втроем отправились к нотариусу.

— Кардинал сократил охрану наполовину, дал нам отдохнуть, — сообщил нам Этьен де Плаке по пути.

— Когда опять поедете в Ла-Рошель? — поинтересовался я.

— Десятого января, — ответил он.

— Захвати с собой Жана, — предложил я.

— Хорошо, я поговорю насчет него, — пообещал мой друг.

Нотариус был тот же, что оформлял мою сделку с Клодом де Лораном, и еще помнил меня.

— Решили уйти со службы? — спросил он.

— Наоборот! Он теперь майор! — выдал Этьен де Плаке восторженно, будто хвастался собственными достижениями.

После этого я зашел к ростовщику Джованни Грассо, который с удовольствием принял вексель своего дижонского коллеги. Как выяснилось, они знакомы лично, хотя тот живет в сотне лье от Парижа. Только после этого я поверил, что больше не капитан восьмой роты, а майор Нормандского полка, и что до покупки небольшой синьории осталось совсем немного. Можно считать, что я укоренился в новой эпохе.

Продолжение следует: «Тайное острие рапиры-2».