Горохов посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Уверен? — спросил он. Голос его прозвучал глухо, с такой интонацией, будто он уже смирился с моим решением, но еще до конца не понял, окончательно ли я его принял.

— Да, — ответил я.

Он выдохнул. Шумно, с каким-то облегчением, будто скинул со спины тяжелый груз. Потом кивнул и перевел взгляд на Стоуна. Тот уже стоял наготове, пригнувшись за дувалом, и ждал. Когда наши взгляды встретились, он едва заметно усмехнулся. Усмешка вышла кривой и совсем не веселой.

— Давай, — бросил я ему.

Стоун набрал воздух в легкие и закричал. Его голос разнесся над дувалами, резкий и отрывистый. Он выкрикивал приказы на дари, и я не понимал слов, но видел, как афганцы зашевелились. Фарук подобрался, перехватил винтовку. Рашид что-то быстро ответил Стоуну и побежал вдоль позиций, передавая команду. Джавед, стоявший у крайнего дувала, коротко кивнул и скрылся за укрытием.

Я отвернулся. Фокс уже ждал меня. Автомат он держал на изготовку, лицо у него было спокойное и холодное.

Рядом с ним стоял Саша. Бледный, напряженный и какой-то злой. Он смотрел на меня и ждал. Еще двое афганцев — Рашид и молчаливый мужчина с обожженным лицом, которого я видел среди людей Фарука, — присоединились к нам.

Это и была моя группа, задачей которой станет отразить фланговую атаку душманов, пока остальные станут принимать основную волну в лоб.

— За мной, — скомандовал я.

Мы побежали через переулок.

Пыль клубилась под ногами, горячий воздух лез в нос, ветер нес запах пороховой гари со стороны рынка.

Где-то позади Громила открыл огонь из пулемета, и его очередь заглушила все остальные звуки. Мы бежали, пригибаясь, огибая сакли и перепрыгивая через кучи мусора и влажные арыки. Узкие улочки кишлака петляли, как змеи, и каждый поворот мог скрывать врага.

Небольшая базарная площадь открылась перед нами внезапно. Точнее, то, что от нее осталось. Разбитые голые прилавки, перевернутые пустые телеги. И выстрелы. Много выстрелов.

Надир сидел за перевернутой телегой, которую превратили в баррикаду, наполнив кузов мешками с песком, и вел огонь короткими очередями. Рядом с ним — трое афганцев. Один лежал за грудой мешков и зажимал плечо. Кровь пропитала его рубаху и капала на землю. Двое других стреляли, меняя позиции.

Я упал рядом с Надиром. Приклад автомата уперся в плечо.

— Как обстановка? — спросил я, перекрикивая стрельбу.

— Странно, — стиснул зубы отшельник.

— Конкретнее, — приказал я.

— Не давят, — ответил Надир. Он даже не обернулся. Его глаза сканировали развалины на той стороне. — Отходят и снова бьют. Как волки. Кружат.

Он сделал короткую очередь из автомата, который раздобыл неведомо где, и сменил магазин. Движения были скупыми и точными.

— Пытаются обойти справа, — продолжил он, — я послал туда Саида с тремя людьми.

— Где они сейчас?

Надир помолчал. Потом глянул на меня. В его темных, ореховых глазах стоял холод.

— Уничтожены. Все. На той стороне дороги. Мы думали взять прорвавшихся в кишлак душманов в клещи, но они быстро уничтожили вторую группу.

— Много их? — спросил я.

— Не знаю, — покачал Надир головой. — Не смог посчитать. Но знаю, что группа маленькая. И бойцы там очень опытные.

Я принял это. Принял как есть. Мысленно отметил: враг умеет работать быстро и чисто. Саид и его люди не успели даже отступить.

Фокс занял позицию у разбитого прилавка, который тоже усилили мешками и сделали частью большой баррикады. Саша — залег за кучей битого кирпича. Рашид и обожженный афганец рассредоточились по флангам. Я вгляделся в развалины на той стороне.

Стрельба продолжалась. Духи били короткими очередями и тут же меняли позиции. Я заметил одного — он мелькнул в проломе стены и исчез. Второй — на крыше, но Фокс уже засек его и дал одиночный. Дух скатился вниз.

И все же что-то было не так. Я чувствовал это нутром. Они отходили. Постоянно отходили. Будто тянули время. Будто ждали.

— Странно все это, — проговорил я вслух. — Кружат так, будто у них нет четкой цели. Четкого приказа.

Надир не ответил. Он тоже это заметил. Мы оба смотрели, как духи перебегают от укрытия к укрытию, не пытаясь сблизиться с нами. Они не атаковали, просто время от времени отстреливались, будто бы стараясь отвлечь нас огнем. Заставляли нас тратить патроны и не давали поднять головы.

— Фокс, — приказал я, — смени позицию. Попробуй зайти где повыше.

Он кивнул и исчез за грудой мешков. Я продолжал наблюдать.

И тогда это случилось.

Из переулка между саклями, на той стороне вылетела реактивная граната.

Я узнал этот звук. Характерный шипящий свист реактивного снаряда. Она ударила в стену сакли где-то позади нас.

Взрыв.

Камни брызнули во все стороны. Дым и пыль заволокли площадь.

Меня прижало к земле. В ушах зазвенело. Я чувствовал, как крошка сыплется на спину, на голову, за воротник. Прошло несколько секунд, прежде чем я снова начал слышать.

— Саша! — крикнул я.

— Цел! — донесся его голос сквозь звон.

— Фокс!

— Здесь!

Надир уже поднялся. Принялся проверять, жив ли афганец, что лежал рядом с ним. Тот стонал, но был жив. Остальные — Рашид и обожженный — тоже поднялись. Отряхивались, кашляли от пыли.

Я выглянул из-за телеги. На той стороне было тихо. Духи прекратили огонь. Они снова отступили. Использовали гранатомет и ушли.

Я перезарядил автомат. Руки действовали сами. В голове крутилась одна мысль: они не пытаются нас уничтожить. Они делают что-то другое. Что-то, чего я пока не понимал.

Дым медленно рассеивался. Солнце снова заливало площадь. Где-то у дувалов трещал стрелковый бой. Я смотрел на развалины и ждал. Ждал, что будет дальше.

* * *

Шир-хан сидел на камне у ручья и смотрел на воду.

Вода была холодной и чистой, она бежала по камням, журчала, и этот звук был единственным, что перекрывало далекий шум боя. Его люди расположились вокруг, в тени деревьев. Они ждали. Ждали приказа, который всё не поступал.

Грейвз бросил их в резерв. Шир-хан понимал, что это значит. Ему не доверяют. Его держат в стороне, словно старого пса, который уже не может взять след. И когда бой закончится, его отряд останется ни с чем. Ни денег, ни добычи, ни славы. Только унижение.

Он потер руки.

Узловатые пальцы, покрытые шрамами, двигались медленно и неспешно.

Он думал о Карим-Паше. О том, как тот вытащил его из-под обстрела несколько лет назад. Как они вместе воевали еще в начале войны. О том, как этот офицер шурави отказался от своих безбожных идеалов и принял сторону своих предков.

О том, как Каримов доверял ему то, чего не доверял больше никому. И вот теперь он сидит здесь, у ручья, пока его командир в плену у шурави. Пока американец, чистенький и холеный, распоряжается его людьми как своими.

Дауд подошел и сел рядом. Он был молод и горяч. Его глаза блестели от возбуждения, но он молчал и ждал. Он знал: Шир-хан заговорит, когда будет готов.

— Мы так и будем сидеть? — спросил Дауд наконец.

Шир-хан не ответил сразу. Он поднял камень, повертел в пальцах и бросил в ручей. Камень ушел под воду с тихим всплеском.

— Грейвз списал Карим-Пашу, — проговорил Шир-хан тихо. Голос его звучал как далекий гром. — Ты это знаешь.

— Знаю.

— Если мы будем ждать, он умрет. Шурави убьют его. Или люди Грейвза доберутся до него раньше. Какая разница.

Дауд нахмурился. Он не понимал, к чему ведет Шир-хан. Или понимал, но боялся в это поверить.

— Ты хочешь уйти? — решился спросить Дауд. — Да? О… Аллах-Аллах, я вижу это по твоим глазам.

— Мы не просто уйдем, — сказал Шир-хан и поднял голову. Его глаза, глубоко посаженные под кустистыми бровями, смотрели на Дауда тяжело и мрачно. — Мы пойдем в кишлак. И спасем его.

Дауд замер. Его лицо вытянулось.

— Как? Там бой. А если нас заметят люди Хехада? Нас же прикончат за такое. Мы в меньшинстве.

Подошел еще один командир. Его звали Массуд. Был он постарше Дауда, с седой щетиной на подбородке и выцветшим шрамом над левой бровью. Он слышал последние слова Шир-хана и теперь смотрел на него с тем же недоумением, что и молодой.

— Кто нам заплатит? — спросил он спокойно. — Если мы предадим американца и не сумеем спасти Пашу. Что тогда?

Шир-хан встал. Он был выше обоих. Шире. Тяжелее. Его борода, тронутая сединой, закрывала пол-лица, а руки, сложенные на груди, были толстыми, словно две ветви старого дуба.

— Мы спасем его, — проговорил он. Голос его окреп. — И тогда он заплатит. Карим-Паша никогда не бросает тех, кто верен ему. Он помнит добро. А если не спасем…

Он сделал паузу. Посмотрел сначала на Дауда, потом на старшего.

— Грейвз использует нас и выбросит. Мы для него — пыль под ногами. Он даже не запомнит наших имен.

Массуд молчал. Он думал. Дауд переводил взгляд с Шир-хана на Массуда. Вокруг собирались остальные. Люди Шир-хана, услышав его голос, подходили ближе. Они вставали из тени, оставляли оружие у деревьев и приближались, чтобы услышать каждое слово.

— Я был с Карим-Пашой, когда мы начинали, — продолжал Шир-хан. Он говорил уже громче. — Я был с ним, когда у нас не было ничего. Когда мы спали на голой земле и ели то, что могли найти. Он никогда не предавал меня. Никогда. И я не предам его сейчас.

Он обвел взглядом своих людей. Всего лишь полтора десятка. И Шир-хан знал — большая часть из них — проверенные, верные. Они пошли за ним не ради денег Грейвза, а потому что верили.

— Кто со мной?

Дауд шагнул вперед первым. Его глаза горели.

— Я с тобой.

Массуд помедлил. Потом кивнул. Поднял автомат и встал рядом.

Остальные зашевелились. Один за другим они поднимались, брали оружие и становились в круг. Никто не остался в стороне. Шир-хан смотрел на них и чувствовал, как внутри разгорается что-то давно забытое. Гордость. А может быть, надежда.

— Хорошо, — сказал он. Голос его стал тише, но в нем появилась сталь. — Выдвигаемся скрытно. Обходим позиции с востока, через старое русло. В бой не вступаем. Войдем в кишлак и выясним, где держат Карима-Пашу. А потом заберем его и уйдем из этого проклятого места.

Он взял свой автомат. Старый, потертый, с выцветшим ложем. Проверил магазин. Запасной сунул за кушак.

— Если нас заметят, огонь открывать только в крайнем случае. Мы должны дойти тихо. Готовьтесь. У вас пять минут.

Моджахеды принялись тихо расходиться. Никто не хотел привлекать к себе лишнее внимание любопытных глаз. Тем более таких, которые служат, например, Хехаду.

Шир-хан постоял еще мгновение, глядя на ручей. Вода все так же бежала по камням, журчала, и звук этот теперь казался ему прощальным. Он развернулся и пошел к машинам.

Нужно было подготовиться.

* * *

Стоун услышал взрыв.

Глухой, тяжелый, он докатился со стороны базара и на мгновение перекрыл даже треск пулемета.

Стоун узнал этот звук. Ручной гранатомет. Он нахмурился и глянул в ту сторону, но не двинулся с места. Увидел облако пыли, взметнувшееся над плоскими крышами афганских домов.

Он не испугался. Не испугался, потому что Селихов вел там своих людей. И уж кто, как ни он, сможет выкрутиться даже из такой задницы.

— Чего там? — крикнул Громила, не оборачиваясь. Он прекратил огонь лишь на мгновение, а до этого сидел с пулеметом, вдавив приклад в плечо, и поливал короткими очередями наступающую пехоту.

— Не наше дело, — бросил Стоун. — Держим фронт.

«Мда, как интересно поворачивается жизнь», — подумал Стоун.

Раньше он бы подумал, какого черта он вообще здесь, в этом забытом богом кишлаке, среди чужих людей, под командой русского прапорщика. Но это было раньше. Теперь он стоял у дувала, сжимал автомат и чувствовал себя частью чего-то, чего не ожидал почувствовать больше никогда. Частью общей судьбы. Или общей беды. Какая разница.

Стоун поймал себя на мысли, что от осознания этого простого факта… странно.

Бой шел уже не первый десяток минут.

Душманы подходили, откатывались, снова подходили.

Их было много. Слишком много для горстки пограничников и местных ополченцев. Стоун видел, как афганцы Фарука и Джаведа отбиваются, напрягая все силы.

Старик Абдуллахад, вооруженный настоящим музейным экспонатом, методично перезаряжал свой мушкет и стрелял, приговаривая что-то на дари. Фарук, в которого, казалось, невозможно попасть, сменил уже третью позицию. Рашид бегал от одного стрелка к другому, подтаскивал патроны, перевязывал раненых.

Но огня не хватало. Стоун видел это. Плотность огня падала с каждой минутой. То тут, то там душманы находили бреши и просачивались ближе.

Одного врага снял Громила, длинной очередью разрезав его почти пополам. Второго застрелил Ковалёв, когда тот замешкался с выбором очередного укрытия. Но сколько еще прорвется?

Душманы продвигались метр за метром. Пусть теперь они подходили медленнее, чем в начале, но все равно умело прикрывали друг друга в бою. И умудрились быстро преодолеть три четверти пути до кишлака.

Теперь плотный огневой бой велся уже на расстоянии меньше шестидесяти метров.

Еще чуть-чуть, и подойдут на уверенный бросок гранаты.

И тут Стоун выкрикнул приказ. Голос его сорвался на хрип. Он повторял одно и то же, снова и снова, и афганцы слушались. Они верили ему. А кому еще им было верить? Ведь кто-то же должен говорить им, что делать в пылу драки.

Это было странно. Стоун привык, что люди боятся его, ненавидят, не доверяют или пытаются использовать. Здесь было иначе. Здесь в этот самый момент американец почему-то чувствовал себя своим.

Душманы приближались. Стоун сам не понял в горячке боя, как так вышло, что до их позиций осталось метров сорок.

Стоун уже видел их лица. Грязные, заросшие, перекошенные криком. Он слышал, как клацают затворы, как звенят гильзы, как кто-то из них выкрикивает имя Аллаха. Еще немного, и они начнут закидывать позиции гранатами. И тогда все. Конец.

Стоун хмыкнул. Селихов предвидел это. Еще перед тем, как уйти защищать фланг, прапорщик приказал: «Если попрут — не держись до последнего. Отходи. Заманивай в кишлак. Там мы их и встретим. Пускай увязнут в уличных боях».

Тогда Стоун подумал, что это похоже на самоубийство. Теперь он понимал. Селихов был хитрым малым. Очень хитрым.

— Отходим! — заорал Стоун на дари. Голос сорвался окончательно, но его услышали. — Вторая линия!

Афганцы начали отступать. Организованно, без паники. Они прикрывали друг друга, перебегали от укрытия к укрытию, и это было похоже на танец. Смертельный танец под пулями.

Громила подхватил пулемет, дал последнюю, самую длинную очередь и побежал, пригибаясь. Горохов, хромая, двигался следом, стреляя на ходу. Саперы — Ковалёв, Седых, Рябов, Садыков, Зуев — отходили перебежками, как учили.

Стоун отступал последним. Он видел, как душманы, воодушевленные отступлением, рванулись вперед. Они решили, что сломили сопротивление. Они клюнули.

Стоун добежал до второй линии и рухнул за мешки с песком. Рядом уже занимали позиции Громила и Горохов. Афганцы рассредоточились по прилегающим саклям, готовые встретить врага.

Стоун перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло. Но руки были спокойны. Даже не дрожали.

Он выглянул из-за мешков. Душманы втягивались в проходы между дувалами. Они шли осторожно, но уже не сомневались в победе.

Они думали, что загнали защитников в угол. Они ошибались.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла совсем нехорошей. Теперь начнется настоящий бой. Теперь они на нашей территории. В нашем лабиринте. И пусть только попробуют выбраться.

— К бою готовсь! — выкрикнул Стоун, приподнимаясь за укрытием.

Почему-то ему показалось, что команда прозвучала слишком по-русски. Почти так, как отдавал бы ее сам Селихов. Это показалось американцу забавным.

— Давай их, парни! — заорал он и повторил команду на дари. Потом закончил: — Бей, пока они в узкие места лезут!

И тогда винтовки и автоматы защитников заговорили в унисон.

* * *

Дым рассеивался медленно.

Он висел над базарной площадью, смешиваясь с пылью, и в этом мареве все казалось нереальным.

Разбитые прилавки, перевернутые телеги, камни, рассыпанные по земле. Я поднялся, опираясь на автомат. В ушах еще звенело, но слабее. Тело еще слушалось.

Первым делом я пересчитал своих.

Фокс уже был на ногах. Он стоял, пригнувшись, и вглядывался в переулки на той стороне площади. Винтовка его была вскинута, палец на спусковом крючке.

Саша поднимался рядом, отряхивая с головы каменную крошку. Он тоже был цел. Рашид помогал подняться обожженному афганцу. Тот держался за голову, но, кажется, был в порядке. Только контужен.

Хуже всего пришлось тому афганцу, что лежал за грудой мешков. Он был жив, но осколком задело плечо. Надир уже сидел рядом с ним, разрывая зубами край бинта. На его собственной рубахе я заметил растущее пятно крови, но он, похоже, не придавал этому значения.

— Ты ранен, — сказал я ему.

— Царапина, — ответил Надир, не поднимая головы. — Позже перевяжу.

Я хотел возразить, но Фокс окликнул меня.

Он указывал стволом на ту сторону дороги. Туда, где за разломанными прилавками, в переулках, скрылись духи. Точнее, сделали вид, что скрылись.

Я не знал, чего ждать. Может, они отошли и готовят новую засаду. Может, ушли совсем. Проверять нужно было немедленно.

— За мной, — скомандовал я. — Аккуратно. Не высовываться.

Мы перешли дорогу.

Двигались быстро, прикрывая друг друга. Фокс шел первым, я прикрывал его со спины. Саша и Рашид контролировали фланги.

Надир, оставив раненого, присоединился к нам. Пятно на рубахе увеличилось еще сильнее, но он держал автомат ровно. Я еще раз глянул на него. Он перехватил мой взгляд и мотнул головой: не сейчас.

На той стороне было пусто. Развалины, битый кирпич, рассыпанное зерно. Никакого движения. Духи ушли. Но кое-что они после себя все же оставили.

Фокс остановился и поднял руку.

Я подошел ближе. За грудой камней, у стены сакли, лежал человек. Он был в одежде афганского ополченца. Лицо серое, на губах запеклась кровь. Грудь его тяжело вздымалась. Человек был жив.

Надир присел рядом с ним. Я видел, как он узнал этого человека. Как изменилось его лицо. Оно стало еще мрачнее, еще жестче.

Надир заговорил с ним на дари. Тихо, спокойно, почти ласково. Раненый открыл глаза. Узнал Надира. Попытался что-то сказать.

Я стоял и ждал. Саша за моей спиной тяжело дышал. Фокс не сводил глаз с переулка. Рашид и обожженный афганец прикрывали нас с флангов.

На главной улице кишлака кипел бой, и мне показалось, что его шум откатился в нашу сторону.

По всей видимости, защитники выполнили мой приказ. Что ж, они отступили быстрее, чем я рассчитывал. Но это пока еще не было проблемой.

Сейчас бой перейдет в позиционные перестрелки малых групп, и, скорее всего, затянется.

Раненый говорил с трудом. Слова прерывались кашлем и хрипом. Надир слушал, склонившись над ним, и его лицо каменело с каждой секундой. Я видел, как он сжал челюсть. Как побелели костяшки пальцев, сжимавших автомат.

Прошло несколько минут. Раненый затих. Надир закрыл ему глаза и поднялся. Он посмотрел на меня.

— Это были не простые душманы, — сказал он. — Матерые головорезы. Профессионалы. Пока мы вели с ними бой, они допрашивали его. Пытали. Прямо здесь. Выпытывали, где Карим-Паша.

Я нахмурился.

— А остальные? На этом краю улицы должны были быть еще три человека.

Надир молча покачал головой. Я понял, что прорвавшаяся группа духов всех уничтожила. Причем, скорее всего, еще до моего подхода.

Надир еще чуть-чуть помолчал. Вытер рукавом лоб.

— Враги спрашивали про тебя, Саша. И про американца. Я думаю, про Стоуна. Выпытывали, где вы. Где вас найти. И где держат Карима-Пашу.

Я молчал, глядя на Надира. Тот опустил глаза.

— И он им рассказал, — закончил отшельник.

Я промолчал. Значит, группа прорыва не просто пытается обойти нас с фланга. У них конкретная цель. Каримов. Или я. Или Стоун. Или все сразу.

— Командует ими иностранец, — продолжил Надир. — Огромный. Со шрамом на лице. Говорит по-английски. Дари не знает. Местные называют его Беш-Катта. Большой Белый. А иногда… Иногда Дагдаром.

Значит, тот американец, которого я видел в лесу, командир отряда ЦРУ, всё ещё жив… И спелся с духами. Ну что ж, это не удивительно, учитывая, кто заправляет тут всеми.

Однако это обстоятельство придавало делу еще более опасный поворот.

Я помнил того гиганта. Помнил, потому что уже когда-то встречался с ним. Тогда, на дороге, когда их отряд увел Стоуна в первый раз.

Ну что ж. Земля круглая.

— Они узнали все, что хотели, — закончил Надир. — И теперь движутся к дому лекаря.

Он посмотрел мне в глаза:

— Они пришли вытащить своего командира.

— Не думаю, что только за этим, — покачал я головой.

— Почему? — помедлив, спросил Надир. Я заметил, что он побледнел. Начала сказываться потеря крови.

— Останови кровь, — сказал я ему, вытягивая из подсумка марлевую повязку. — Иначе скоро с ног свалишься. А нам нужна твоя помощь.

Надир, чье лицо было совершенно каменным, стиснул зубы. Принял повязку.

— Что у тебя на уме, Саша? — проговорил он при этом. — Зачем они пришли?

— Вся эта заварушка, — покачал я головой, — заварилась из-за Стоуна. Он тут главный трофей. А Карим-Паша говорил что-то обо мне и брате.

— И? — нахмурился Надир. Казалось, он и не думал заняться раной.

— Нужно спешить, — я забросил автомат на плечо, — кажется, я знаю, что у них на уме.

От автора:

* * *

Артист из 90-х очутился в нашем времени в теле молодого парня-неудачника. Вместо красных дорожек утренники, гонорар — шаурма. Но он вернет себе славу и популярность! https://author.today/reader/623501