Мы почти разом направились к дувалам. Засели за укрытиями.

Я посмотрел на опушку леса. Солнце висело прямо над головой, тени от домов почти исчезли, и воздух был густым и горячим, как в печи. Он дрожал над дорогой, пересекающей пустынные, холмистые окрестности кишлака.

На дороге показались машины. Это были две советские «Шишиги» и пикап. Они шли медленно, осторожно, будто хищники, которые еще не решили, стоит ли бросаться на добычу.

Я видел, как они остановились на дороге, за несколько десятков метров до опушки леса. Видел, как из кузовов начали выпрыгивать люди. Это была пехота. Я насчитал около трех десятков, прежде чем они начали рассредотачиваться и уходить за стволы.

— Ого, — проговорил Громила, поправляя сошки пулемета. — Ни хрена себе у них подкрепление.

— Прикатили, блин, — бросил Горохов. Он засел справа от меня, держа автомат наготове, и тоже смотрел на лес. Лицо у него было мрачным и сосредоточенным.

Я продолжал наблюдать.

Пехота не спешила. Душманы уходили за деревья, не суетясь и не сильно спеша, занимали позиции. Двигались они на удивление сноровисто, экономно, без лишней беготни. Опытные. Не первый раз в бою.

Но меня настораживало другое. Конников среди них не было. Я вглядывался в тень под кронами, пытаясь разглядеть лошадей или хотя бы признаки того, что кавалерия прячется где-то в глубине леса. Ничего. Только пехота и машины.

— Конников нет, — сказал я негромко.

— Чего? — Горохов обернулся.

— Нет конных.

Он тоже прищурился, всмотрелся в опушку. Помолчал.

— Может, спешились? Будут на своих двоих атаковать?

— Может, — ответил я. — А может, готовят фланговый удар.

Громила уложил пулемет поудобнее и глянул на меня:

— Товарищ прапорщик, мож, шмальнуть по машинам? Пока они там копаются? Сколько здесь?

— Метров двести, — тут же оценил Фокс.

Горохов кивнул:

— Дистанция позволяет. Хай местные бахнут. Нервишки им пощекочат.

— Нет, — сказал я. — Патронов и так немного. Ждем.

Горохов нахмурился, но ничего не ответил. Только сплюнул в пыль и перехватил автомат поудобнее.

Громила вздохнул и пробормотал что-то про «экономию патронов» и «лучшую оборону». Я не вслушивался. Я продолжал смотреть на лес.

Тишина затягивалась. Она висела над кишлаком, густая и вязкая, как патока. Даже птицы замолкли, будто почувствовали, что здесь вот-вот начнется бой. Солнце пекло спину. Я чувствовал, как пот стекает по вискам и капает за воротник. Рубашка прилипла к телу.

Саша стоял у соседнего дувала. Он был напряжен, явно нервничал. Я поймал его взгляд и коротко качнул головой — жди, мол. Он никак мне не ответил. Просто снова обратил свой свинцово-тяжелый взгляд к лесу.

— Окапываются, — сказал Фокс негромко. — Но не наступают. Чего они ждут?

— Не знаю, — ответил я. — Действуем согласно первоначальному плану. Если что, будем думать на ходу. Уловили?

— Так точно, — кивнул Фокс.

— Так точно, командир, — выдохнул Громила.

Горохов промолчал.

Надир со своими волками ушел проверять тылы. Кара-Тар и Ак-Тар бесшумно скользили между саклями, вынюхивали, высматривали возможного врага. Пока тихо. А это значит — с фланга еще не заходят. Может, духи и ждут, пока группы, призванные охватить нас с боков, займут свои позиции.

Фланги мы прикрыли чем смогли. Но если завертится, придется перебрасывать бойцов на левую или правую сторону. Благо, сделать это можно быстро, а если в пределах поселения завертится бой, у нас будет преимущество — кишлак маленький, и мы уже неплохо его изучили. А вот враг тут может и потеряться. Особенно под вражеским огнем.

Ковалёв и остальные саперы лежали, стояли и сидели за дувалом справа от меня. Целились в бойницы. Ковалёв нервничал — я видел, как он то и дело поправлял ремень автомата и вытирал ладони о штаны. Седых сидел рядом, спокойный и молчаливый, как всегда. Рябов, самый пугливый из всей группы, глядел на лес расширенными глазами и шептал что-то себе под нос.

Афганцы Джаведа и Фарука рассредоточились вдоль дувалов. Они тоже ждали. Я видел, как Фарук сжимал свою старую винтовку, как Рашид поправлял кушак, за которым торчал длинный кинжал.

Ну что ж. Похоже, сегодня мы и проверим, какие из них воины.

Время тянулось медленно. Солнце ползло по небу, и казалось, что весь мир замер в ожидании. Только тени мало-помалу нарастали.

И вдруг я услышал топот.

Сначала — далекий, едва различимый. Потом — ближе. Он нарастал, как гром, как горный обвал. Я обернулся влево. Из леса вылетали всадники. Полтора десятка, не меньше. Они шли галопом, пригибаясь к гривам, и разворачивались широкой дугой, заходя во фланг нашим позициям у русла и пустыря. Пыль под копытами поднималась стеной. Солнце блестело на стволах автоматов.

Кто-то из афганцев закричал.

— Громила! — рявкнул я. — Левый фланг! Огонь по готовности!

Он кивнул, поднялся и быстро рванул на заготовленную на такой случай стрелковую позицию. Я слышал, как Фокс выдохнул сквозь зубы. Слышал, как Горохов передернул затвор. Слышал, как какой-то афганец, оказавшийся рядом, тихо молился вслух.

Всадники приближались. Земля дрожала под копытами.

Началось.

* * *

Лес. До боя за Дараи-Шифо семь минут

Мэддокс стоял у пикапа и смотрел на карту. Он видел эти пометки и раньше — рука Каримова была ему знакома, — но сейчас они казались чужими.

Словно карта уже принадлежала другому человеку. Грейвз стоял напротив и говорил. Его голос звучал спокойно и деловито, как у лектора, объясняющего схему на семинаре.

Мэддокс слушал, не перебивая.

Он смотрел на Грейвза и думал о том, что, наверное, этот человек никогда не лежал под огнем. Никогда не вжимался в землю, когда пули крошат камни над головой. Никогда не чувствовал, как кровь товарища пропитывает рукав и становится липкой на пальцах.

Грейвз носил дорогие часы и чистую одежду. Его ботинки были начищены, хотя Мэддоксу казалось, что вокруг на многие мили была лишь пыль.

Думал, что Грейвз сидел в Лэнгли, пока такие, как Мэддокс, делали грязную работу. Но теперь этот человек стоял здесь и указывал, как им воевать. И что делать.

Мэддокс ничего этого не сказал. Он просто стоял и слушал. Его лицо оставалось неподвижным.

— Я не хочу увязать в затяжных уличных боях, — говорил Грейвз, постукивая пальцем по карте. — Кишлак — это лабиринт. Каждая сакля может стать огневой точкой. Если мы втянемся, потери будут большими. Вместо этого мы обезглавим их.

— Задача была… — проворчал Стоун, но Грейвз его перебил.

— Я помню задачу, майор. По возможности, Селихова — захватить. Если не выйдет — уничтожить. А Стоуна пристрелить в любом случае.

Он поднял глаза на Мэддокса. За стеклами очков они казались рыбьими — холодными и пустыми.

— Ты возьмешь лучших людей Хехада. Зайдешь с фланга, пока основные силы отвлекают их с фронта. Твоя цель — только Селихов и Стоун. Остальное не имеет значения.

Мэддокс кивнул. Он понимал тактику. Более того, она была разумной. Но слушать ее от этого человека было все равно что получать урок бокса от профессора математики.

Грейвз обернулся и подозвал группу.

Они вышли из-за деревьев бесшумно, как тени.

Их было пятеро. Мэддокс оглядел каждого.

Первый — высокий, жилистый, с длинным шрамом через все предплечье, оставленным, судя по виду, осколком или ножом. Шрам был старым и белым, как выцветшая ткань. В руках он держал автомат с самодельным глушителем — кустарная работа, но добротная.

Второй — пониже, коренастый, с британской винтовкой «Ли-Энфилд» за спиной. На прикладе были вырезаны зарубки. Много зарубок.

Третий носил разгрузку, сшитую из советского брезента, и двигался с ленивой грацией человека, который привык ждать. У четвертого был пулемет Калашникова с укороченным стволом и запасной короб на поясе.

Пятый, самый старший, с седой щетиной и выцветшими глазами, стоял чуть позади и смотрел на Мэддокса оценивающим взглядом.

Все они были немолоды. От тридцати, до пятидесяти лет. У всех — спокойные, пустые лица людей, которые видели смерть так часто, что перестали ее замечать. Мэддокс знал этот тип. Это были волки. Кровожадные и готовые резать глотки.

И все равно Мэддокс смотрел на них сверху вниз. Они были афганцами. Унтерменшами. Расходным материалом. Он не доверял им, как не доверял никому после Тишака. Но сейчас они были нужны. И он смирился с этим.

Грейвз закончил инструктаж и повернулся к Мэддоксу.

— Ну и как они тебе? — хмыкнул Грейвз. — Я слышал, этих тренировали в Пакистане наши люди.

— Сойдет, — буркнул Мэддокс.

Грейвз тут же потемнел лицом. Холодно глянул на Мэддокса.

— Выдвигайся, — суховато бросил он. — Как только начнется атака с фронта, у тебя будет окно. Используй его как полагается. И не наделай больше в штаны.

* * *

Всадники вылетели из леса, как выпущенные из целой батареи пращей камни.

Я видел, как они разворачивались широкой дугой, заходя слева, туда, где позиции у старого русла прикрывал Фарук со своими людьми. Пыль под копытами поднималась стеной, и сквозь нее поблескивали стволы автоматов.

— Оружие к бою! — приказал я.

Потом обернулся к Стоуну, сидевшему от меня через Горохова. Он держал автомат наготове и ждал.

— Сейчас прикажешь афганцам с фронта огня не открывать! Понял?

— Да, — подтвердил он жестко.

— Пулемет! — крикнул я тогда. — Левый фланг! Огонь!

Громила открыл огонь из-за дальнего дувала. Очередь вышла длинной, захлебывающейся. Первый всадник дернулся в седле и стал заваливаться на бок. Лошадь под ним споткнулась, протащила его несколько метров по земле и рухнула сама, подняв облако пыли.

Несколько афганцев, видя, что Громила открыл огонь, тоже приготовились стрелять, но Стоун быстро успокоил их, выкрикивая приказания.

Громила продолжал поливать врага огнем, и еще один душман вылетел из седла, взмахнув руками, как неуклюжая птица.

А потом Фарук и его афганцы поддержали Громилу огнем из винтовок.

Отсюда я их не видел. Стрелковая группа была предоставлена сама себе, но позиции у русла были очень уж хорошие.

Мда… Гораздо проще, конечно, было накрыть противника огнем нескольких отделений, чьи сектора пересекаются. Но я не хотел истратить весь БК раньше времени. Приходилось действовать осторожно.

А тем временем, гавкающие, сухие винтовочные выстрелы афганцев вторили резкой трескотне пулеметного огня.

Громила, наверное, весь рожок решил разрядить в несколько очередей.

Уцелевшие всадники разворачивали коней и уходили обратно в лес. Последний, пригнувшись к гриве, получил пулю от кого-то из афганцев и сполз с седла уже под деревьями.

Наступила тишина. Наступила так же внезапно, как и завязавшийся стрелковый бой.

Ковалёв вскинул автомат над головой и заорал:

— Ну че⁈ Съели, суки!

Громила уже поднимался, меняя позицию. Седых, молчаливый и спокойный, только вытер лоб рукавом. Афганцы переглядывались, на их лицах появлялось мрачное удовлетворение. Первый натиск отбили.

Я не радовался. Я смотрел на лес.

— Прощупывают, — пробормотал Фокс, — хотят глянуть, где у нас огневые позиции.

— Я знаю, — тихо проговорил я и кивнул вперед. — Смотри.

Пехота духов, рассредоточенная по опушке, не двинулась с места. Они сидели за деревьями и кустами, за складками местности и поваленными стволами деревьев. И ждали.

Конница отошла, но не была разбита. Они потеряли человек пять, не больше. Для них это была разведка боем. Проба на прочность.

— Скоро, видать, пойдут, — проговорил Горохов.

— Им будет хуже, — напряженно добавил Стоун. — Им не меньше двухсот метров миновать, пока не подойдут хотя бы на бросок гранаты.

— Может решат штурмовать на машинах, — пробурчал Горохов.

— Не уверен, — Фокс качнул головой. — Побоятся. Прилетит шальная пуля в водителя, весь строй им поломает. Цепью пойдут.

— Ну хоть минометов у них нет, — Горохов ладонью стер пот с щетины на лице. — Иначе бы нам…

Слева, со стороны рынка, грохнул взрыв. Глухой, короткий.

— С-сука… — пригнул голову Горохов машинально.

— Накаркал! — стиснул зубы Фокс, опуская голову ниже бойницы, — мля…

Я обернулся.

Это был не миномет. Скорее всего граната, заложенная в растяжку.

Над крышами дальних саклей поднимался сизый дым и пыль. Секунду спустя ударили выстрелы — автоматные очереди и сухие хлопки винтовок. Там шел бой. Кто-то прорвался через проход к рынку. Кто-то обошел нас с правого фланга.

— Что там? — крикнул Горохов.

Я не успел ответить.

— Идут! — крикнул Стоун. — Гляньте, идут!

Я глянул вперед.

На опушке леса пехота поднялась и пошла вперед стрелковой цепью. Без криков, без суеты. Они двигались на полусогнутых, пригибая головы, но шли размеренно, как на учениях.

На нас пошла вторая волна.

Среди афганцев прокатился ропот. Тот мужчина, что молился минуту назад, смотрел теперь то на лес, то на меня. Его лицо побелело. Другой, Рашид, сжимал винтовку и что-то быстро говорил на дари, обращаясь к своим. Ковалёв перестал улыбаться.

— Саша… Какой приказ? Огонь? — тихо прошептал Фокс. Его голос стал стальным и холодным.

— Щас же подойдут. Жать начнут, — пробормотал Горохов, которому явно не терпелось нажать на спуск.

Я думал. Думал быстро, словно холодный механизм, призванный производить вычисления.

А потом набрал воздух в легкие и выкрикнул. Громко, чтобы слышали все:

— Внимание! Слушай мою команду!

* * *

Где-то на опушке

Хаджи вышел из леса и остановился. Он стоял на небольшой возвышенности, там, где старая козья тропа выползала из кустарника и обрывалась у края оврага. Отсюда весь кишлак был как на ладони. Он видел дувалы, видел крыши саклей, видел сгоревшую чайхану, черневшую пустыми глазницами окон. Он видел людей. И он видел бой.

Винтовка лежала на плече. Рука сжимала ремень так, что побелели костяшки. Одежда его была в крови и грязи. Чужой крови. Крови Вахида.

Лицо Хаджи было серым. Оно ничего не выражало. Только глаза, покрасневшие и сухие, смотрели вперед с каким-то тупым, застывшим вниманием.

Он пришел убить Селихова.

Эта мысль вела его через лес. Она была простой и единственной, и он держался за нее, как держится утопающий за обломок доски.

Он знал, что умрет. Знал, что его застрелят, едва он поднимет винтовку на русского прапорщика. И он хотел этого. Хотел умереть с оружием в руках. Хотел умереть так, чтобы Аллах, всемилостивый и всезнающий, увидел его и, может быть, простил.

Но то, что он увидел сейчас, остановило его лучше любого громкого окрика.

У кишлака шел бой.

Хаджи видел, как конница заходит с левого фланга, как пулеметная очередь срезает переднего всадника, как лошадь падает, вздымая пыль.

Слышал, как невидимые для него стрелки встречают седоков винтовочными выстрелами. И чувствовал, как Селихов и остальные защитники Дараи-Шифо ждут своего часа, чтобы вступить в бой.

Сейчас пуштуны и шурави стояли плечом к плечу и отбивали атаку. Ту самую атаку, от которой Хаджи пытался уберечь свой дом. Ту самую зачистку, которую он надеялся предотвратить ценой предательства.

Она началась. Несмотря ни на что.

Хаджи смотрел на это и чувствовал, как внутри у него что-то ломается. Окончательно.

Он перевел взгляд на винтовку. На старую, потертую винтовку Вахида. Он хотел умереть. Хотел напасть на Дагдара и погибнуть в бою. Но теперь, глядя на кишлак, он понял: смерть сама идет к ним. Она уже здесь.

И у него все еще есть хоть какой-то выбор.