Я шагал по тропе и чувствовал, как слова Каримова повисают в воздухе. Они были легкими, почти невесомыми, но цеплялись за сознание, как репей цепляется за одежду. «Со мной всегда можно просто и легко договориться». Он сказал это мягко, почти дружелюбно, и теперь ждал.

Я ничего не ответил. Просто продолжал идти, перешагивая через корни и слушая, как за спиной тяжело дышит Стоун.

Тишина затягивалась, и я чувствовал, как Каримову становится неуютно. Он привык, что люди реагируют на его слова. Что они клюют на приманку, которую он так умело забрасывает.

— Разве ты не хочешь узнать правду, Саша? — проговорил он тихо. Почти по-дружески. Так, чтобы слышал только я и, может быть, Стоун, шагавший справа. — Настоящую правду. Не ту, что пишут в рапортах, а ту, что похоронена в архивах с грифом «Особой важности».

Я молчал. Он выдержал паузу и продолжил. Голос его звучал ровно и вкрадчиво.

— Ты и твой брат. Ваша роль в операции «Зеркало». Почему именно вы? Случайность? Совпадение? — Он покачал головой. — Я могу рассказать. В обмен на небольшую услугу. Сущий пустяк. В масштабах всего, что происходит, разумеется.

Он улыбнулся. Я знал это, хоть и не смотрел на него. Знал по тому, как изменился тон его голоса, как появилась в нем та особая, располагающая теплота, которой умелые манипуляторы усыпляют бдительность.

Я остановился.

Стоун тут же замер рядом, настороженно глядя то на меня, то на Каримова. Фокс, шедший замыкающим, тоже притормозил. Надир и афганцы ушли немного вперед. Его Волкособы рыскали по флангам. Джавед же со своими людьми шагал в голове отряда, и до них наш разговор не долетал.

Я обернулся.

Каримов тоже остановился на тропе тропе, опустив руки. Вид у него был спокойный и даже расслабленный. Но глаза смотрели цепко. Они изучали меня, ждали реакции. Он был уверен, что я заглотну наживку. Что любопытство возьмет верх. Что я захочу узнать правду о себе и о брате.

Я смотрел на него и думал о том, сколько раз он проделывал этот трюк. Скольких людей он поймал на этот крючок. Скольких купил обещанием правды, которую они так жаждали услышать.

— Ты у меня в руках, Тимур Ахмедович, — проговорил я спокойно и даже почти лениво. — И я узнаю все, что мне нужно. Когда придет время. Без всяких услуг.

Я сделал шаг к нему. Теперь мы стояли почти вплотную. Я был чуть ниже его, но смотрел так, будто это я возвышаюсь над ним.

— Твоя информация — не разменная монета, — покачал я головой. — Это то, что ты расскажешь сам. Потому что у тебя просто не останется другого выхода.

Я развернулся и пошел дальше. Стоун, помедлив секунду, двинулся следом. Я слышал его шаги, слышал, как он негромко хмыкнул себе под нос. Кажется, он был доволен.

А потом я услышал тишину.

Каримов не шел.

Я обернулся через плечо и глянул на него. Он стоял на том же месте, где я его оставил. Стоял и смотрел мне в спину.

Улыбка исчезла с его лица. Мягкие, почти добродушные черты заострились, сделались жесткими. Рот сжался в тонкую линию. Ноздри слегка раздувались. Желваки играли под скулами. Он не кричал. Не ругался. Не угрожал. Просто стоял и смотрел. Но взгляд его изменился. Из теплого и насмешливого он стал холодным. Таким холодным, что, встреться я с ним в бою, у меня бы не осталось сомнений — этот человек убьет не задумываясь.

Я впервые за сегодня увидел его таким. Раньше он всегда держал лицо. Всегда контролировал каждую эмоцию, каждое движение, каждое слово. А теперь контроль дал трещину. Совсем небольшую, почти незаметную. Но я заметил.

Его пальцы сжались в кулак. Медленно разжались. Он провел языком по губам, коротко и как-то нервно. Потом вскинул подбородок и зашагал следом.

Фокс, ждавший за его спиной, чтобы подогнать пленного, расслабился.

Карим-Паша поравнялся со мной. Ничего не сказал. Просто пошел рядом, глядя вперед.

Я тоже ничего не сказал. Но про себя отметил: враг, который злится, всегда совершает ошибки. И Каримов только что показал, что и у него тоже есть слабое место.

* * *

Грейвз стоял у распахнутой дверцы пикапа и смотрел на карту.

Старую, советскую, с пометками, сделанными еще рукой Каримова. Карта лежала на капоте, придавленная флягой с водой, и Грейвз буравил ее взглядом, будто надеялся, что линии дорог и отметки высот сами собой сложатся в какой-то новый, утешительный узор.

Не складывались.

Он снял солнцезащитные очки. Сунул их в нагрудный карман. Потом потер переносицу короткими, сильными пальцами.

Огромный Мэддокс стоял чуть поодаль, у колеса пикапа. Он молчал. Грейвз не знал этого человека, но многое о нем слышал. Мэддокса, бывшего морского котика все характеризовали как забияку и никто не говорил, что он молчун. Но теперь он почему-то стал молчаливым и от этого казался еще более опасным. Грейвз ценил это качество. Опасные люди ему сейчас требовались.

А еще, ему было интересно, что заставило майора Мэддокса так измениться.

Хехад стоял напротив, у капота. Его лысый череп блестел от пота. Он только что закончил доклад и теперь ждал. Облизывал губы — быстро и нервно. Грейвз заметил этот тик еще в первую их встречу, и с тех пор он его раздражал. Но он сдерживался. Хехад был полезен.

— Значит, не удалось, — проговорил Грейвз. Голос его звучал спокойно, но пальцы, лежавшие на карте, сжались, смяв край бумаги. — Карим-Паша у них. И ты не смог даже его отыскать.

Хехад снова облизнулся. Кивнул.

— Шурави ушли в кишлак. Их прикрывали люди из местных. Мы не ожидали…

— Я не спрашивал, чего вы не ожидали, — перебил Грейвз. Он говорил по-прежнему спокойно, но в голосе прорезался металл. — Я спрашивал, почему мой приказ не выполнен.

Хехад промолчал. Его глаза, маленькие и темные, смотрели на Грейвза без страха, но с напряжением. Он знал, что американец зол. Знал и то, что злость эта может быть опасной.

Грейвз отвернулся. Сделал несколько шагов в сторону, заложив руки за спину. Остановился. Посмотрел на лес, на деревья, на пыльную дорогу, уходящую в сторону кишлака. Там, за этой дорогой, какой-то прапорщик, какой-то мальчишка, переиграл его. Переиграл Каримова. Переиграл всю операцию, которая готовилась неделями.

Грейвз понял, почему досье именно этого русского вытащили на свет, чтобы использовать в рамках «Зеркала».

Он снова потер переносицу. Почувствовал, как внутри закипает раздражение. Грейвз ненавидел, когда что-то шло не по плану. А сейчас план трещал по швам.

Вдруг из-за деревьев показались еще двое. Грейвз знал их. Это были полевые командиры, самые приближенные соратники и подчиненные Карима-Паши. Грейвз ждал, когда они придут.

Шир-хан шел первым. Крупный, грузный, он двигался медленно, но в каждом его шаге чувствовалась сила. Широкая борода, тронутая сединой, закрывала пол-лица. Руки, покрытые шрамами, были скрещены на груди. Он подошел к пикапу и остановился, глядя на Грейвза исподлобья.

Следом семенил Мансур. Тощий, вертлявый, с бегающими глазами и редкой, клочковатой бородкой. Его лицо, покрытое оспинами, выражало смесь любопытства и тревоги. Он постоянно теребил свисающий на грудь край чалмы длинными, тонкими пальцами и озирался, будто ожидал нападения. Мансур устроился на корточках у колеса пикапа и принялся нервно разглаживать полу своего чапана.

Грейвз обвел всех троих взглядом. Шир-хан — скала. Хехад — змея. Мансур — шакал. С каждым из них нужно было говорить по-своему. Но времени на долгие уговоры у него не оставалось.

— Карим-Паша в плену, — заговорил Грейвз. Он старался, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Это проблема. Но не катастрофа. Группировка должна оставаться в регионе. И она останется. ЦРУ продолжит финансирование.

Он сделал паузу. Посмотрел на Шир-хана. Тот молчал. Его лицо ничего не выражало.

— Мне не важно, кто станет новым лидером, — продолжил Грейвз. — Будет ли он единоличным. Или в лице нескольких полевых командиров. Деньги. Власть. Оружие. Все это по-прежнему доступно. — Он обвел рукой лагерь, будто предлагал все это прямо сейчас. — Нужно лишь немедленно атаковать кишлак. Зачистить его. Уничтожить всех.

Шир-хан поднял голову. Его глаза, глубоко посаженные под кустистыми бровями, смотрели на Грейвза тяжело и мрачно.

— Ты предлагаешь бросить командира, — проговорил он. Голос у него был низкий, и очень рокочущий, словно негромкий тигриный рык. — Того, кто вел нас все эти годы. Без него мы станем просто бандой. Ты, американец, не понимаешь этого.

Грейвз сжал челюсть. Шир-хан был проблемой. Он был предан Каримову. И эту преданность нельзя было купить деньгами. Но с ней можно было справиться иначе.

Он перевел взгляд на Мансура. Тот все еще теребил чалму и смотрел то на Шир-хана, то на Хехада, то на Грейвза. Его глаза блестели. Он просчитывал варианты.

— Ты хочешь быть вечно вторым, Мансур? — спросил Грейвз тихо и почти дружески. — Или ты хочешь сам решать? Сейчас твой шанс.

Мансур замер. Его пальцы перестали теребить чалму. Он сглотнул. Посмотрел на Хехада.

Хехад кивнул.

— Я с тобой, — сказал Хехад. Голос у него был высоковатый и даже тонкий. — Карим-Паша сам виноват. Он проиграл. Все мы считали его лучшим командиром, которого только можно было найти. А он проиграл мальчишке. Разве нет?

С этими словами Хехад принялся озираться, глядя то на Шир-хана, то на Мансура.

Мансур еще мгновение колебался. Грейвз видел, как подергивается его веко, как капля пота скатывается по виску. Потом он выдохнул и кивнул.

— Я с тобой.

Шир-хан дернулся. Сделал шаг вперед. Его рука легла на кобуру.

И в этот момент Мэддокс, стоявший у колеса, оказался прямо за его спиной. Движение было быстрым и бесшумным. Ствол пистолета уперся Шир-хану в затылок. Хехад тоже вытащил оружие. Мансур замер на корточках, глядя на все это округлившимися глазами.

Грейвз подошел ближе. Остановился в шаге от Шир-хана. Тот стоял неподвижно. Его лицо налилось кровью. Он смотрел на Грейвза с неприкрытой ненавистью.

— Ты пойдешь в атаку, Шир-хан, — проговорил Грейвз тихо. — Потому что твои люди пойдут за тобой. Ты привел их сюда. И теперь они ждут когда их кошельки наполнятся деньгами, после успешного выполнения миссии. — Он сделал паузу. — Хочешь уйти? Уходит. Но потом сам будешь отвечать на их не очень-то удобные вопросы об оплате.

Шир-хан молчал. Его ноздри раздувались. Пальцы, лежавшие на кобуре, медленно разжались. Он опустил руку.

Грейвз кивнул американцу. Тот убрал пистолет. Хехад спрятал свой.

— Вот и хорошо, — сказал Грейвз. Он снова надел очки и повернулся к карте. — Штурм начнется немедленно. Конница ударит с флангов. Пехота пойдет в лоб. Главная задача: зачистить кишлак. Полностью. Никаких пленных. Никаких свидетелей. Игры в дипломатию закончатся.

Шир-хан молча развернулся, когда Мэддокс отступил, и пошел к своим людям. Его спина была прямой, но Грейвз заметил, как тяжело он дышит. Мансур поднялся с корточек и, суетясь, засеменил следом, на ходу отдавая приказы. Хехад задержался на мгновение.

— А Карим-Паша? — спросил он.

Грейвз посмотрел на него поверх очков.

— Я же сказал. Он списан.

Хехад облизнул губы. Кивнул. И пошел прочь.

* * *

Мы вышли из леса, когда солнце стояло в зените. Тени от дувалов и домов почти исчезли, и в этом свете кишлак казался плоским и каким-то безжизненным. Вымершим. Не было тут ни движения, ни звука. Только редкий дымок над дальней саклей говорил о том, что там еще теплится жизнь.

Первыми нас заметили часовые.

Я увидел, как зашевелились фигуры у дувалов, как блеснули стволы винтовок. Кто-то тревожно и резко выкрикнул что-то на дари. И почти сразу из-за укрытий стали подниматься люди. Афганцы выбирались из-за дувалов, отряхивали пыль с одежды, вглядывались в нашу сторону.

Я шел впереди. Справа шагал Стоун, слева — Надир с волками. Фокс замыкал, контролируя Каримова. Джавед со своими людьми двигался чуть позади.

Когда мы подошли ближе, я разглядел лица афганцев. Фарук стоял у крайнего дувала, сжимая свою старую винтовку. Рядом с ним топтался Рашид. Оба смотрели на меня с недоумением. Они искали глазами Хаджи. И не находили.

Из-за дувала вышел Громила. Пулемет висел у него на шее, китель был расстегнут, под ним виднелись бинты. Он двигался осторожно, берег раненый бок и спину, но когда заметил меня, его лицо расплылось в ухмылке.

— Товарищ прапорщик! — крикнул он еще издалека. — Ну вы даете! Мы уж думали, все, хана!

Горохов вышел следом. Он хромал, но автомат держал наготове. Его лицо было мрачным. Он глянул сначала на меня, потом на Каримова, на Стоуна. И ничего не сказал. Только сплюнул в пыль.

Саша появился из-за сгоревшей чайханы. На лице его читалась усталость, под глазами залегли тени. Увидел меня и остановился. Мы встретились взглядами. Я едва заметно кивнул. Он кивнул в ответ. Этого было достаточно.

Афганцы тем временем собирались вокруг. Они выходили из-за дувал, выглядывали с крыш и из тени чайханы. Молодые и старые, с винтовками и без. Все смотрели на нашу группу. Точнее, на то, кого мы привели.

Фарук шагнул вперед. Остановился в нескольких метрах от меня. Я видел, как дрожит его рука, сжимающая винтовку. Он что-то спросил на дари. Голос его звучал глухо и напряженно.

Стоун перевел:

— Он спрашивает, — устало проговорил Стоун, — Где Хаджи. И где брат Джаведа.

Я обернулся к Каримову. Он стоял под конвоем Фокса, опустив руки. Вид у него был по-прежнему спокойный, но я знал, что это спокойствие дается ему с трудом. Та трещина в его броне, которую я увидел в лесу, никуда не делась.

Я кивнул на него.

— Это Карим-Паша, — проговорил я громко. Так, чтобы слышали все. — И он сейчас вам все расскажет.

Толпа замерла. Имя Карима-Паши пронеслось по ней шепотом. Люди вытягивали шеи, чтобы разглядеть пленного. Кто-то недоверчиво качал головой. Кто-то сжимал оружие.

Фарук перевел взгляд на Каримова. Его лицо побелело.

Каримов молчал. Я дал ему несколько секунд. Потом повернулся к нему.

— Говори.

Каримов поднял голову. Обвел взглядом собравшихся. Я видел, как он просчитывает ситуацию. Понимает, что выбора нет. И все равно медлит.

— Говори, — повторил я жестче.

И он заговорил. На дари. Спокойно, четко, будто докладывал обстановку.

— На русском, — прервал я Каримова строго.

Тот равнодушно глянул на меня. И принялся излагать заново.

Я договорился с Хаджи Абдуллой, — проговорил он. — Он должен был выдать мне советского командира и американца. Взамен я обещал увести своих людей.

— Стоун, переводи, — скомандовал я.

Стоун вслушался в речь Каримова. Принялся переводить. Голос его стал монотонным, будто он сделался автоматоном, чья главная задача была лишь переводить чужие слова.

Кажется, Стоуна тоже обуяла тяжелая задумчивость. И началось это, когда он услышал о своем «коллеге», присутствующим среди духов.

Когда он закончил, по толпе прошел гул. Фарук замер, будто его ударили. Кто-то из молодых афганцев выругался сквозь зубы.

— Но этот человек, — Каримов кивнул на меня, — переиграл нас. Он знал о предательстве. И использовал это, чтобы захватить меня.

Он замолчал. Я сделал шаг вперед.

— Скажи им, зачем ты пришел. Какая твоя главная задача?

Каримов посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Зачистка кишлака, — проговорил он тихо. — Мы должны были уничтожить Дараи-Шифо. Полностью. Никаких пленных.

Тишина, повисшая над толпой, была страшной. Такой тишины я не слышал уже давно. Она звенела в ушах и давила на грудь.

Фарук опустил голову. Его пальцы, сжимавшие винтовку, побелели. Рашид стоял рядом, и на его лице застыло выражение ужаса и отвращения одновременно. Старик Абдуллахад, который вышел из тени сакли, тяжело оперся на свой мушкет и закрыл глаза.

Я обернулся к толпе.

— Теперь вы все слышали, — заговорил я. — Хаджи хотел спасти кишлак. Думал, что если выдаст меня, война закончится. Но Карим-Паша не ушел бы. Даже если бы получил то, что хотел. Так?

Я повернулся к Каримову. Тот молчал. Я ждал. Он выдержал паузу, потом кивнул.

— Так.

— Хаджи предал меня, — продолжил я, снова глядя на афганцев. — Но он сделал это, чтобы защитить вас. Другое дело, что его обманули. И вас бы убили всех. Независимо от того, что пообещал Карим-Паша.

Я замолчал. Толпа молчала тоже. Я видел, как Фарук, старый друг Хаджи, сгорбился, будто на плечи ему положили невидимый груз. Видел, как Джавед, стоявший в стороне, смотрит на все это с каким-то холодным, мрачным удовлетворением.

— Увести его, — приказал я, кивнув на Каримова. — Определить в хлев к лекарю и выставить конвой.

Фокс и Саша взяли пленного под руки и повели к дому лекаря.

И в этот момент раздался крик.

Я обернулся. Это кричал один из афганцев, сидевших на крыше чайханы. Он стоял во весь рост и указывал рукой в сторону леса. Ветер донес его слова, и Надир, стоявший рядом со мной, напрягся.

— Что там? — спросил я быстро.

— Люди, — ответил Надир глухо. — Много людей. Едут сюда.