Я стоял напротив Джаведа и смотрел, как он сжимает рукоять ножа.

Костяшки его пальцев побелели. Побелели так, что казалось, он сжимает рукоять с такой силой, что она вот-вот затрещит у него в руке. Лезвие, длинное и кривое, хищно поблескивало в рассеянном лесном свете. Он тяжело дышал. Грудь его вздымалась и опускалась часто и глубоко.

Вокруг нас замерли люди. Я слышал за спиной дыхание Фокса, слышал, как переминается с ноги на ногу Стоун. Надир стоял чуть поодаль и что-то тихо, почти шепотом, говорил своим афганцам. Те молчали. Ждали.

Карим-Паша по-прежнему стоял у дерева. Стоял и наблюдал. Я знал это, хоть и не оборачивался. Знал по тому, что видел, — Джавед смотрит не на меня, а куда-то над моим плечом.

Я чувствовал запах леса.

Влажный, густой запах прелой листвы и сырой земли. Чувствовал, как пот после активного перехода по лесу стекает по вискам, смешиваясь с дорожной пылью.

Во рту пересохло. Сердце все еще колотилось после бега и омана, но мысли были ясными и холодными.

Джавед сделал шаг вперед. Его люди зашевелились за его спиной. Молодые, горячие. Они были злы и напуганы одновременно. Я отчетливо видел это. И понимал, что они хотят крови. Понимал, что их жажда мести — это единственное, что сейчас заставляет их держать оружие.

Джавед что-то прорычал на дари. Я не понял слов, но тон их был резким и требовательным.

Он говорил быстро, проглатывал окончания. Теперь он смотрел на меня. Вернее, даже не на меня, а сквозь меня. Туда, где стоял Карим-Паша.

— Он говорит, чтобы ты отошел, — обеспокоенно перевел Стоун. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, что ему страшно. — Болтает какую-то бредятину о праве и чести. И считает, что ты не можешь ему помешать.

— М-да… — протянул я, не сводя взгляда с Джаведа. — Я примерно так и понял.

И все же я не двинулся с места.

Я заметил, как нервно принялся Джавед мять рукоять своего ножа. Его глаза сузились. Он был похож на волка, которого загнали в угол. Нет, не так. На волка, который сам загнал себя в угол своей яростью и теперь не знал, как из него выйти, не потеряв лица.

— Скажи ему, — заговорил я медленно, делая шаг вперед. Я нарочно встал так, чтобы загородить ему обзор. Теперь он видел только меня. — Скажи, что я его понимаю. Но сделать того, что он задумал, не позволю.

Стоун перевел. Джавед нахмурился. Лицо его ожесточилось еще сильнее. Мне показалось, что он даже скрипнул зубами.

— Если ты намерен прикончить его сейчас, — продолжил я, и Стоун почти сразу подхватил мои слова, — ты совершишь большую глупость, Джавед.

Джавед слушал перевод, и лицо его не менялось. На нем вдруг появилось какое-то недоумение. Он стоял все так же напряженно, все так же сжимая нож. Но взгляд его заметался. На мгновение он глянул на Стоуна, потом снова на меня. Потом на Карима-Пашу.

Я понимал — он сам колеблется. Все же Карим-Паша был не тем человеком, кто приказал расстрелять его брата. И мести Джавед искал, скорее от безысходности.

Когда там, на дороге, все завертелось, когда он и его люди принялись обстреливать душманов, я заметил, что одна из первых пуль угодила в живот пленному духу, которого мы привели на «обмен».

Скорее всего, это Джавед прикончил его.

По большому счету его месть свершилась. Но скорбь и боль от потери брата так просто было не унять.

Недаром в каком-то кино я слышал фразу, что месть — это блюдо, которое подают холодным. Может, автор и не вкладывал в это выражение смысла, который приписывал этим словам я, но фраза казалась мне очень точной.

Месть ради самоуспокоения никогда не доведет до добра. И тем более не принесет этого самого успокоения.

Потому что месть можно вершить лишь в одном случае — если это инструмент в твоих руках. Если ее исполнение сможет, скажем, уберечь в будущем твоих товарищей или близких от смерти.

Джавед, конечно же, этого не понимал. И не понял бы, даже попытайся я ему объяснить свою точку зрения.

Но ни времени, ни желания вдаваться в такие философствования у меня не было.

— Скажи ему, Стоун, — продолжал я. — Если он убьет его сейчас, это будет не месть, — продолжил я и сделал еще шаг. Теперь между нами было не больше метра. Я видел, как капля пота скатилась по лицу афганца. Видел, как бьется жилка у Джаведа на шее. — Это будет подарок. Легкая смерть. Он даже не успеет испугаться.

Я замолчал. Услышал, как Карим-Паша тихо хмыкнул у меня за спиной.

Джавед слушал перевод Стоуна, и я заметил, как что-то в его лице дрогнуло. Какая-то тень пробежала по глазам. Может быть, он представил себе это. Представил, как нож входит в горло Карима-Паши. Как тот падает на землю. Как все заканчивается. Слишком быстро. И просто.

— Твой брат искал у него защиты, — я кивнул назад, на Карима-Пашу. — А вместо этого его убили. Как бешеную собаку. И ты сейчас хочешь подарить ему такую же смерть? Быструю? Без мучений?

Джавед сглотнул. Кадык его дернулся. Он все еще смотрел на меня, но нож в его руке дрогнул. Совсем немного. Но я это заметил.

— Скажи ему, Стоун, — я обернулся на американца, — что настоящая месть Кариму-Паше — это не убить врага. Это уничтожить все, что он так долго строил вокруг себя. Его власть. Его армию. Его имя.

Стоун перевел. Он говорил долго, подбирая слова. Я видел, как он старается передать смысл точно. Его лоб покрылся испариной, хотя в лесу было не жарко.

— Мы оставим его живым, — продолжил я. — Пусть смотрит, как его людей гонят прочь от кишлака. Пусть сидит в яме и ждет. А потом его будут судить. Старейшины. Мулла. Твой отец. Или, может быть, этим займется Советский трибунал, — с этими словами я слегка обернулся и зыркнул на Карима-Пашу. — Это будет уже не важно. Потому что так или иначе его судьбу решат за него. И когда его казнят за предательство, это будет справедливость. А то, что ты хочешь сделать сейчас, — это просто убийство. И от него никому не будет лучше.

Джавед закрыл глаза. Поджал губы и вздохнул. Рука его немного ослабла на ноже. И тем не менее он снова глянул на меня. И тихо, но зло, что-то пробормотал.

— Он все равно просит…

— Я понял, — перебил я Стоуна. — Спроси у него, стало ли ему легче, когда он убил человека, приказавшего расстрелять его брата.

Стоун перевел. Джавед удивленно нахмурился. И все же он молчал. Молчал долго. Очень долго. Я слышал, как где-то высоко в кронах деревьев свистнула какая-то птица. Как ветер прошелестел листвой. Как тяжело дышит Стоун за моей спиной.

Потом Джавед посмотрел на Карима-Пашу. Я проследил за его взглядом и обернулся.

Карим-Паша стоял неподвижно, как на параде. Если бы не грязная и не полная форма одежды, в нем легко, очень легко можно было бы узнать советского офицера.

Его лицо было спокойным. Даже слишком спокойным. Но в глазах, глубоко, на самом дне, я заметил что-то похожее на насмешку. Презрительную, холодную насмешку. Он смотрел на Джаведа и, казалось, ждал. Ждал, что этот порывистый мальчишка сорвется и сделает то, чего от него ждут. То, что будет выгодно самому Паше. Быстрая смерть — и конец. Никакого суда. Никакого позора.

Запасной план хитреца, который еще не исчерпал все варианты спастись, но знает, что у него всегда есть другой, последний путь отхода.

И Джавед это заметил. Я видел, как изменилось его лицо. Как гнев в его глазах сменился сначала удивлением, а потом чем-то другим. Чем-то холодным и решительным.

Он вдруг закричал. Громко, отчаянно, на своем языке. И бросился вперед. Я не шелохнулся. Я знал, что он не ударит. Знал по тому, как он держал нож. По тому, как изменился его взгляд.

Джавед вонзил лезвие ножа в землю. Прямо у меня под ногами. Я не вздрогнул. Карим-Паша тоже остался стоять как ни в чем не бывало. Лишь Фокс да Джавед подняли было свое оружие, но почти сразу опустили его, видя, что опасности больше нет.

Джавед выпрямился, тяжело дыша. Нож так и остался торчать в земле, мелко подрагивая от силы удара. Парень посмотрел на Карима-Пашу, сплюнул под ноги, а потом развернулся и отошел к своим людям.

— Вот и молодец, — проговорил я тихо. Потом обернулся к Стоуну и Кариму-Паше: — Хватит прохлаждаться. Уходим.

Стоун кивнул. Подошел к Паше и ткнул его в плечо — пошел, мол. Тот зашагал, но глянул на меня. Глянул как-то странно. С интересом. Будто бы пытался понять, что я за человек.

Я не стал ему ничего говорить. Просто развернулся и зашагал вперед, туда, где между деревьями виднелся какой-то просвет. Надир подозвал волков и вместе с афганцами двинулся следом. Фокс закинул автомат на плечо и пошел замыкающим.

Какое-то время мы шли молча.

Потом я заметил, как Карим-Паша чуть-чуть замедлил шаг. Поравнялся со мной.

— Ты хорошо видишь людей, товарищ прапорщик, — проговорил он. Голос командира душманов звучал на удивление мягко и вкрадчиво.

Тогда я подумал, что Карим-Паша, этот странный человек, внешним своим видом совершенно не тянет на командира головорезов.

Он был невысок и худоват. Не было в нем той харизмы, какая строится на физической силе и вытекающей из нее жестокости, которой часто обладали полевые командиры духов.

С виду Карим-Паша казался совершенно светским. Даже, я бы сказал, штабным. Но его манера держаться говорила сама за себя.

Оказавшись в плену, он выказывал нечеловеческое спокойствие. Показывал всем настоящее владение собой. Такое, которое я приобрел только годам к сорока, наверное.

Да и не каждый даже в таком возрасте способен на подобное.

А Карим-Паша способен был. И это заставляло относиться к нему серьезно. И видеть в нем по-настоящему опасного человека.

— Шах Масуд тебе товарищ, — ответил я суховато. — И то не факт.

Карим-Паша тихо рассмеялся.

— Знаешь, Селихов, — проговорил он, — а ведь сначала я принял тебя за командира спецназа. Думал: что же за матерый волк такой пробрался в лагерь Махди и спалил его дотла. Мне было очень интересно на тебя посмотреть.

— И как? Посмотрел?

— Посмотрел, — Карим-Паша снова улыбнулся. — Ты на удивление молод. Молод даже для прапорщика, чего уже говорить о тех делах, что ты уже сделал.

Я не ответил.

— Если бы кто-то рассказал мне, — продолжал Карим-Паша, — что Махди убил девятнадцатилетний мальчишка, командующий горсткой пограничников, я бы никогда не поверил. Но после того, что произошло сегодня, я понял — поверить придется.

— Чего тебе надо, Паша? — поморщился я. — Кончай меня расхваливать. Это действует на нервы.

Карим-Паша прыснул.

— Меня зовут Тимур. Тимур Ахмедович. Карим-Паша — глупый колорит для местных. Будем знакомы.

Я ничего ему не ответил. Только наградил безразличным взглядом.

— А тебя, — на вдохе продолжил он, — тебя зовут Александром Селиховым. У тебя есть брат — Павел. Близнец. За ним ты и пришел сюда. Из-за него и дезертировал. Попутно захватывая бывших американских шпионов и советских офицеров. Ведь так?

Я не выдал своего удивления. Просто спросил:

— Чего тебе надо?

— Я знал, что ты догадался, кто я такой. Потому и оставил меня в живых. Ты ведешь Стоуна и меня к себе домой, в Союз. Хочешь купить за наши жизни себе помилование от тюрьмы. Ведь так?

Карим-Паша был проницательным человеком. Это у него не отнять. Но отвечать я не собирался. Лишь отпил немного омана из фляжки.

Каримов наблюдал за мной с задумчивым видом. Потом с улыбкой заключил:

— Не себе — своим товарищам и брату. Да?

— С чего ты взял? — глянул я на него холодновато.

— Узнаю этот запах. Горький и терпкий. Это оман, — продолжил Карим-Паша. — Нужно быть очень глупым человеком, ну или очень отчаянным, чтобы его принимать. У тебя было ранение? И ты все равно пошел, потому что нужно было. Так?

— Лучше сразу назови имя своего шпиона, — поморщился Стоун, шедший рядом, — чтоб я мог ему пулю в лоб пустить, когда вернемся.

— Шпионы тут ни при чем, — покачал головой Карим-Паша и обернулся к Стоуну. — Мне приходилось его пить. В первые дни после… Ну, в общем. Я получил осколочное ранение. А нужно было быстро уходить. И один из моджахеддинов посоветовал мне это средство. Я больше года боролся с зависимостью. А теперь борюсь с высоким артериальным давлением по вечерам.

Карим-Паша вдруг улыбнулся и дополнил:

— Но тебя, Саша, может быть, эта беда минует. Ты молодой.

— И?

— Ты самоотверженный человек, Александр. Раз уж решился пить эту дрянь. А значит — хочешь купить помилование не себе. А своим товарищам. Так?

— И все же ты не ответил на вопрос, — я напрягся, но только внутренне. Все пытался распознать, с какой целью Карим-Паша завел этот странный разговор. Раскусить его было непросто. В отличие от большинства людей, встречавшихся мне на пути.

— Чего я хочу, ты имеешь в виду?

— Да.

— Ничего такого. Всего лишь хочу посмотреть на человека, из-за которого так волнуется Грейвз.

— Грейвз? — нахмурился Стоун. — Этот богатенький сукин сын здесь?

— Твой коллега? — обернулся я.

— Ай, — Стоун махнул рукой. — Говнюк, родившийся с золотой ложкой в заднице. Даже странно, что его богатенький папочка, акционер американской оружейной корпорации Smith Wesson, просиживающий свою дряблую задницу в совете директоров, отправил своего сынка в Афганистан.

— Служба в армии — отличный фундамент для военной карьеры, — пожал я плечами.

— Скорее всего, — покивал Стоун. — И все равно странно. Он почти не работал в полях. И тут — на тебе.

— Подчищает хвосты, — Каримов тоже пожал плечами. — Не хочет, чтобы все видели его промах.

— Промах? — нахмурился я.

— Ты и твой брат, Саша, — разулыбался Карим-Паша. — Грейвз, как несознательное дитя, заигрался с «Зеркалом». И теперь, когда оно разбилось, сильно порезался об его осколки.

— Он курирует «Зеркало» здесь? — изумился Стоун.

— Он им пользуется, — обернулся Карим-Паша. Потом вдруг опустил глаза. — С переменным, так сказать, успехом.

— Ты знаешь о «Зеркале», — мрачно глянул я на Карима-Пашу.

— Я, как и ты, стал его жертвой. А ты, сам того не зная, успел ускользнуть от Грейвза. И увести у него из рук «рычаг» давления.

— Мой брат…

Карим-Паша кивнул. Потом заговорил:

— Знаешь что, Саша. Я могу рассказать еще многое. Очень многое. Такая информация пригодится и тебе, и КГБ, когда ты вернешься домой.

Я молчал, глядя себе под ноги и перешагивая трухлявую палку. Думал.

Стоун, который, видимо, начал складывать в уме два и два, тоже погрузился в мрачную задумчивость.

— Или я могу молчать, — пожал он плечами. — Даже на пытках. К тому же, учитывая мое слабое сердце, пытки, скорее всего, быстро меня прикончат.

Карим-Паша как-то тяжело и несколько наигранно вздохнул. А потом добавил своим мягким, бархатным голосом:

— Однако, товарищ Селихов, со мной всегда можно просто и легко договориться.

* * *

Хаджи тащил Вахида на себе и с каждым шагом чувствовал, как тело соседа, который пошел с ним на «обмен», становится все тяжелее.

Ноги скользили по влажной земле, ветки хлестали по лицу, пот заливал глаза. Он давно потерял счет времени. Ему казалось, что они бредут по этому проклятому лесу целую вечность.

Вахид молчал. Уже минут десять как перестал стонать и только тяжело, с присвистом дышал куда-то Хаджи в плечо.

Повязка, которую Хаджи соорудил из обрывков рубахи, насквозь пропиталась кровью. Кровь текла по боку Вахида, капала на землю, оставляя за ними темный, почти черный след на серой лесной подстилке.

— Потерпи, — хрипел Хаджи, хотя сам уже почти не верил в то, что говорил. — Скоро дойдем. Скоро.

Он врал. Он понятия не имел, куда идти. Лес был чужим и незнакомым, все деревья казались одинаковыми, все овраги — похожими друг на друга.

Солнце стояло уже достаточно высоко, но здесь, под кронами, царил вечный сумрак. Хаджи спотыкался о корни, хватался свободной рукой за стволы, оставляя на коре кровавые отпечатки ладоней.

Вахид вдруг дернулся. Закашлялся. Изо рта у него потекла темная струйка, испачкала плечо Хаджи.

— Тихо-тихо, — Хаджи остановился, попытался прислонить раненого к дереву, но Вахид завалился на бок и рухнул наземь, увлекая за собой и Хаджи. Они оба упали в мокрую листву, в грязь, в какой-то лесной мусор.

Хаджи поднялся на четвереньки. Подполз к Вахиду. Перевернул его на спину. Лицо соседа было серым, почти такого же цвета, как земля под ним. Глаза открыты и неподвижны. Они смотрели в небо, туда, где сквозь кроны пробивался бледный свет, и ничего уже не видели.

Хаджи замер. Он просто сидел на коленях и смотрел на Вахида.

В голове было пусто. Совершенно. Так пусто, как бывает только тогда, когда случилось что-то настолько страшное, что разум просто отказывается это принимать.

Он знал Вахида с детства. Тот жил через два дома от него. Держал мелкую скотину, продавал молоко на базаре. У него было трое дочерей и жена, которая пекла лепешки по утрам так, что запах разносился по всему кишлаку.

Вахид никогда не был воином. Он просто пришел, когда Хаджи позвал. Просто взял свою старую винтовку и пошел. Потому что верил ему. Верил, что Хаджи Абдулла знает, что делает. Верил, что он спасет кишлак.

И вот теперь он лежал на земле с простреленным животом и смотрел мертвыми глазами в небо.

Хаджи открыл рот. Из горла вырвался какой-то странный звук. Это был не крик, нет. Позорный, хриплый звук походил на скулеж. Скулеж раненого пса, осознавшего, что хозяин уже не придет.

Хаджи сглотнул. Зажмурился. А потом закричал.

Этот крик вырвался из самой глубины его существа. Гортанный, дикий, страшный. Он кричал так громко, что заболело горло. Кричал и не мог остановиться. Птицы сорвались с веток и с шумом унеслись прочь. Где-то далеко, в глубине леса, залаял шакал и тут же умолк, испугавшись этого крика.

— Фарук! — кричал Хаджи. — Рашид! Кто-нибудь!

Лес отвечал ему тишиной. Густой, вязкой тишиной, которая обволакивала, душила, давила на уши. Хаджи поднялся на ноги. Пошатнулся. Ухватился за ствол дерева, чтобы не упасть.

— Эй! — закричал он снова. — Вы! Душманы! Я здесь! Я Хаджи Абдулла! Слышите⁈ Я здесь!

Он понимал, что делает. Понимал, что его голос могут услышать враги. Больше того, он на это надеялся.

Где-то в самой темной, самой потаенной глубине души он хотел, чтобы они пришли. Чтобы все закончилось. Быстро, просто, без раздумий. Смерть сейчас казалась ему избавлением. Единственным способом прекратить эту боль, этот позор, эту пустоту, которая разрасталась внутри.

Он стоял, тяжело дыша, и ждал. Прошла минута. Может быть, две. Лес молчал. Тогда Хаджи наклонился и поднял винтовку Вахида. Она была тяжелой, старой, с потертым прикладом и ржавым затвором. Он прижал ее к груди и снова закричал:

— Ну же! Трусы! Я безоружен! Я один! Идите сюда!

И тогда кусты зашевелились.

Сначала Хаджи увидел ствол автомата. Потом руку, сжимавшую цевье. Потом из чащи, бесшумно ступая по мягкой земле, вышел человек.

Он был лысым. Совершенно лысым и безбородым. Его голый череп блестел от пота, а лицо было покрыто мелкими шрамами.

У него не было бровей. И ресниц тоже не было. Это делало его лицо похожим на маску. На страшную, безжизненную маску, из которой смотрели только глаза. Маленькие, темные, цепкие глаза, которые ничего не выражали.

Хаджи знал его. Вернее, видел однажды, много лет назад, когда еще служил в армии. Этого человека звали Хехад.

Он был одним из командиров Карима-Паши. С неделю назад Хаджи слышал байки о нем, дошедшие до Дараи-Шифо. Кажется, их принес лекарь Абдул-Хаким.

Лекарь говорил, что Хехад провинился перед своим господином и тот приказал обрить его наголо. Наказание, после которого волосы у него не вырастут еще долго. Теперь Хехад носил свое уродство как клеймо. И, должно быть, ненавидел за это Карима-Пашу так же сильно, как боялся.

За спиной Хехада из кустов вышли еще люди. Пятеро. Может быть, шестеро. Все пешие, с автоматами, в грязной, пропыленной одежде. Они обступили поляну полукругом и замерли в ожидании. Один из них держал Хаджи на прицеле. Остальные просто смотрели.

Хаджи стоял пошатываясь. Винтовка дрожала в его руках. Он попытался передернуть затвор, но пальцы не слушались. Они были липкими от крови и пота, скользили по металлу. И тряслись так, что у Хаджи не было сил их унять.

Хаджи пытался передернуть затвор. Позорно дергал его, но железяку заело. Или Хаджи просто не хватало сил дослать новый патрон?

Хехад смотрел на него. Смотрел долго, не мигая. В его взгляде не было злобы. Только брезгливое любопытство.

— Как ты опустился, уважаемый Хаджи Абдулла, — с брезгливым ехидством в голосе проговорил Хехад. — Никак Аллах проклял тебя за то, что ты якшаешься с неверными.

Хаджи не ответил, все еще пытаясь возвратить затвор на место. Но тот не поддавался. Может, загрязнился? Может, патрон закусило?

— Брось оружие, старик, — проговорил Хехад посерьезнев.

Хаджи не бросил. Он продолжал сжимать винтовку, хотя руки ходили ходуном. Он смотрел на Хехада и ненавидел его. Ненавидел его лысый череп, холодные, злые глаза и его спокойствие. Но еще сильнее он ненавидел самого себя. Того, прежнего себя, от которого больше ничего не осталось.

— Стреляйте, — прохрипел Хаджи. — Чего же вы ждете? Стреляйте!

Хехад не шелохнулся. Он стоял и смотрел. Потом медленно, очень медленно, сделал шаг вперед. Еще один. Его люди не двигались. Они ждали.

— Где шурави? — спросил Хехад спокойно. — Куда они пошли?

Хаджи сплюнул. Слюна была густой и горькой.

— Ты грязная собака, — проговорил он тихо. — Ты шакал. Твой хозяин в плену, а ты рыщешь по лесу, вынюхиваешь его.

Хехад выслушал это спокойно. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто стоял и смотрел на Хаджи своими пустыми глазами. А потом вдруг шагнул вперед и ударил.

Удар был быстрым и точным. Носок сапога врезался Хаджи в грудь, туда, где ребра сходились в солнечное сплетение.

Воздух вылетел из легких. Хаджи опрокинулся на спину, больно ударился затылком о корень. Винтовка выпала у него из рук и скатилась по ноге на землю. Перед глазами поплыли черные круги. Он хватал ртом воздух, но воздух не шел в легкие.

Хехад наклонился. Поднял винтовку. Повертел в руках, осмотрел с таким видом, будто это было не оружие, а кусок ржавого хлама. Потом небрежно отбросил в кусты. Один из душманов тут же ее подобрал.

— Где шурави? — повторил Хехад.

Хаджи лежал на земле и смотрел в небо. Грудь горела. Во рту был вкус крови. Он попытался приподняться на локтях, но руки не слушались. Тогда он просто засмеялся. Это был страшный, хриплый смех, больше похожий на кашель.

— Твой хозяин… — прохрипел он, — твой хозяин скоро подохнет. А ты… ты сдохнешь вместе с ним.

Один из душманов за спиной Хехада шагнул вперед:

— Может, заберем его? Допросим как следует. Он все скажет.

Хехад обернулся. Глянул на говорившего. Потом снова на Хаджи. На его лице появилось что-то похожее на задумчивость. Он потер свой лысый подбородок длинными, тонкими пальцами и вдруг облизнул губы. Быстро, нервно. Так, будто у него был нервный тик.

— Пока будем его допрашивать, — проговорил он наконец, — шурави уйдут. Он бесполезен. Посмотри на него. Он даже говорить толком не может. Только брызжет слюной, как бешеный пес.

Он снова глянул на Хаджи. Теперь во взгляде Хехада не было даже брезгливого любопытства. Только равнодушие. Такое глубокое, такое полное, что оно было страшнее любой угрозы.

— Ты никто, — сказал Хехад тихо. — Ты уже мертв. Просто еще не понял этого.

Он развернулся. Кивнул своим людям. Те зашевелились, стали отходить обратно в чащу. Один за другим они исчезали за деревьями, растворялись в тенях. Хехад ушел последним. Хаджи видел его спину, его лысый череп, блестевший в редких лучах солнца. Потом ветки сомкнулись, и он исчез.

Лес снова погрузился в тишину.

Хаджи лежал на земле и смотрел в небо.

Слова Хехада звенели у него в ушах, отдавались в голове тяжелым, глухим эхом.

«Ты никто. Ты уже мертв».

Хаджи закрыл глаза. Ему хотелось заплакать, но слез не было. Ему хотелось закричать, но голос пропал. Он просто лежал и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Что-то, что было, может быть, самым главным.

Прошло много времени. Солнце сдвинулось с места и теперь светило уже с другой стороны.

Хаджи сел.

Движения его были медленными, неуклюжими. Он подтянул колени к груди и долго смотрел на тело Вахида, лежавшее рядом.

Хаджи полез за кушак. Достал кинжал. Тот самый, которым дрался с Селиховым во дворе мечети.

Подарок отца.

Старый, с потемневшей от времени рукоятью и выцветшим узором на лезвии. Он вытащил его из ножен. Положил перед собой. Долго смотрел на него.

Потом взял двумя руками. Приставил острие к груди. Туда, где под ребрами билось сердце. Лезвие было холодным. Очень холодным. Хаджи чувствовал, как оно, легко прорезав чапан, уже касается кожи. Чувствовал, как пульс отдается в рукоять.

Он зажмурился. Попытался надавить. Но руки не слушались. Они дрожали. Мелко, противно, как у старика. Он надавил сильнее. Кожа натянулась, готовая вот-вот лопнуть. И тогда он понял, что не может. Не может, и все.

Кинжал выпал из рук. Хаджи открыл глаза и долго смотрел перед собой. Потом перевел взгляд на тело Вахида. На его лицо.

Он опустился на колени. Взял кинжал и начал копать.

Земля была мягкой и влажной. Она легко поддавалась. Хаджи рыл долго, не останавливаясь, не разгибая спины. Он не обращал внимания на усталость. Просто продолжал копать.

Яма вышла неглубокой. Такой, чтобы просто прикрыть тело землей и листьями, защитить от зверей.

Когда все было готово, Хаджи подтащил тело Вахида к яме. Аккуратно, насколько мог, уложил его на дно. Сложил ему руки на груди. Закрыл ему глаза. Потом забросал землей, присыпал сверху листьями и ветками.

Когда все было кончено, он, тяжело дыша, сел рядом с могилой. Долго смотрел на холмик, который только что насыпал, и думал о том, что Вахиду больше не нужно бояться. Не нужно прятаться. Не нужно сражаться. Все его страхи остались там, в прошлом.

Хаджи поднялся. Подобрал с земли винтовку, которую душманы так и не забрали. Видимо, Хехад счел ее слишком старой и бесполезной. Или просто забыл о ней. Хаджи взял ее в руки. Она была тяжелой, но теперь он не чувствовал этой тяжести.

Он пошел прочь от могилы.

Шел Хаджи медленно, широко расставляя ноги. В голове было пусто и холодно. Он знал, куда идти. Знал, что нужно делать. Он вернется в кишлак. Вернется и найдет Селихова. Или любого другого шурави. И тогда он нападет на них. Без разговоров. Без колебаний. Просто поднимет винтовку и выстрелит.

Он знал, что его убьют. Знал это так же ясно, как то, что солнце встает на востоке и садится на западе.

Но ему было все равно.

Он хотел умереть. Умереть как воин. С оружием в руках. Умереть так, чтобы никто не мог назвать его трусом. Чтобы никто не посмел сказать, что Хаджи Абдулла испугался смерти.

Так, чтобы Всевышний, милостью своею, показал ему дорогу в рай.

Он шел и думал о том, что рай, о котором говорил мулла, теперь ближе, чем когда-либо. И что Сабир, брат Джаведа, которого он не смог спасти, наверное, уже там. И Вахид тоже. Они смотрят на него сверху и ждут.

Хаджи ускорил шаг. Винтовка привычно легла на плечо. Лес постепенно редел, и впереди уже виднелся просвет. Там, за деревьями, лежала дорога. А дальше, за дорогой, был кишлак.