— Разрешите, товарищ майор?

Голос младшего Селихова прозвучал излишне резко. Савельев счел, что даже слишком.

— Что вы хотели, старший сержант Селихов? — раздраженно бросил Савельев. — Вы время видели?

— Товарищ майор, — Павел сделал шаг вперед, — прошу, выслушайте, это много времени не займет.

— Идите спать, Селихов.

— Пожалуйста… — Селихов вошел еще глубже в комнату.

Пусть напористый тон старшего сержанта-десантника поначалу немало раздражал Савельева, но он все же услышал в последнем его слове небольшое смягчение.

Но главным было даже не это — во взгляде парня на миг мелькнула какая-то странная надежда. Даже не так — мольба.

Пусть особист не показал этого, но такой взгляд старшего сержанта его даже смутил.

Савельев застыл без движения. Прямой, ровный как стержень, он просто стоял и смотрел на младшего Селихова.

— Ладно, только быстро.

Савельев жестом указал на табурет.

Саша сел, но не расслабился. Он сидел, подавшись вперёд, сжимая колени ладонями. Помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг заговорил — быстро и сбивчиво. Слова его были явно подготовлены заранее, но от волнения он путался, перескакивал с одного на другое.

— Я… Я знаю, что у вас на моего брата дело, — проговорил он быстро. — И что он под… под следствием.

Селихов вдруг замолчал, опустил взгляд. Быстро-быстро заморгал. Савельев терпеливо ждал.

Вдруг Павел быстро поднял взгляд на майора. Столь же быстро бросил:

— Я пришёл предложить сделку.

Немало усилий пришлось приложить майору Савельеву, чтобы не выкинуть отсюда этого зазнайку прямо сейчас. Однако Савельев прекрасно владел собой. Потому он даже не показал своего раздражения. Лишь спокойно промолчал.

Младший Селихов продолжил, выкладывая слова, как заранее приготовленные аргументы.

— Я… Я хочу признаться, — сказал он. — Я совершил военное преступление.

— Что? — Савельев нахмурился. — Что вы несете?

— Я приказал местным расстрелять пятерых пленных душманов после боя, — решительнее сказал старший сержант. — Их убили по моему приказу.

Савельев молчал и хмурился. А еще медленно понимал, что вообще теряет нить всего происходящего.

— И… И я напишу вам чистосердечное признание, — продолжал солдат. — Я приведу вам все доказательства. Покажу, где тела. Мои слова подтвердят местные. У вас на руках будет готовое дело.

Савельев продолжал молчать.

— Но взамен, — младший Селихов уперся в него своим упрямым взглядом, — вы оставите в покое Сашу.

— Ты что несешь, сынок? — удивился Савельев, даже не пытаясь скрыть этого.

— Я знаю, что вам нужно какое-то дело, — невозмутимо продолжил Саша. — Привлечь моего брата будет сложно и муторно. А меня — расплюнуть. Даже расследовать ничего не придется. Все доказательства будут у вас на руках.

Он опустил взгляд. Добавил:

— Если вам нужно закрыть такое дело, чтобы продвинуться по службе, вы…

— Ты считаешь, — перебил его Савельев, — что я занимаюсь делом Александра Селихова, чтобы выслужиться.

Это был не вопрос, а настоящее утверждение.

Селихов осёкся.

Савельев смотрел на него, и в его груди медленно, как ледяная вода, поднималась ярость. Да что этот пацан себе позволяет? Этот мальчишка, этот сопляк, просто сидит сейчас перед ним и пытается торговать своей виной, что ли? Да к тому же, думает, что Савельевым движет карьеризм? Что он, майор Савельев, три года искал Каримова не для того, чтобы справедливость восторжествовала, а чтобы получить погоны? Что он готов обменять одного подследственного на другого, как мешок муки меняют на мешок сахара?

Эти мысли, вмиг пронесшиеся в голове майора, его просто взбесили.

— Вы полагаете, — проговорил он тихо, и от этого тихого голоса младший Селихов невольно отпрянул, — что правосудие — это товар? Что его можно обменять, продать и купить? Что им можно торговать как на базаре?

— Товарищ…

— Вы считаете, — продолжил Савельев, сам того не ведая, перешедший на «вы», такое характерное для его допросного тона, — что если вы предложите себя, я забуду о законе и отпущу вашего брата?

— Я не…

— Молчать.

Савельев не кричал. Он говорил ещё тише, чем раньше, но каждое слово падало, как тяжелый камень в воду.

— Вы пришли сюда и предлагаете мне сделку, — продолжал он. — Вы, мальчишка, который утверждает, что расстрелял пленных, теперь пытается торговать своей виной, как будто это что-то стоит.

Савельев замолчал. Потер глаза.

— Вы думаете, я занимаюсь именно этим? Коллекционирую дела? Выслуживаюсь?

Савельев сделал шаг вперед. Селихов отшатнулся, но остался сидеть.

— Я офицер, — продолжал особист. — Я служу закону. А закон не продаётся и не покупается. Ваш брат — дезертир. Вы, если ваши слова правдивы, — военный преступник. И если вы продолжите в том же духе, я лично прослежу, чтобы вы оба сели. Понятно?

Младший Селихов сначала буквально остолбенел от ужаса. Впрочем, быстро взял себя в руки и открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в дверь снова постучали.

Стук был другим — Савельеву он показался коротким и даже властным.

— Кто там еще? — крикнул Савельев.

Дверь открылась, и вошёл старший Селихов. Александр. Он обвёл комнату быстрым, цепким взглядом, задержался на своем брате.

— Выйди, — сказал он брату.

Младший заколебался. Он мешкал секунду. Две. Потом, без слов встал и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Селихов повернулся к Савельеву. Они смотрели друг на друга, и в комнате повисла мерзкая, напряженная тишина.

— Наш договор в силе? — спросил Селихов.

Савельев выдохнул. Он всё ещё был зол, но злость уже уходила, сменяясь усталостью.

— В силе, — ответил он. — Только оставьте меня в покое. И идите спать.

— Есть, — бросил Селихов.

Не проронив больше ни слова, он вышел.

Савельев остался один. Он опустился на табурет, на котором только что сидел Селихов, и долго смотрел в пол.

Потом он встал, подошёл к двери и выглянул наружу. Братья уходили по переулку. Один — прямой и спокойный. Другой — ссутуленный, подавленный.

Савельев неосознанно хмыкнул. Хмыкнул беззлобно. Даже с каким-то спокойным удовлетворением.

— Вот уж нарисовались на мою голову, — проговорил он. — Братья-акробатья…

Савельев проводил их взглядом и закрыл дверь. Нужно было выспаться. Завтра ему предстоял новый, тяжелый день.

* * *

Мы вышли от Савельева в темноту.

Саша шагал впереди, глядя под ноги и сжимая кулаки. Я молчал, давая ему время переварить всё, что случилось.

Ночь сделалась холодной, ветер пробирал до костей, но я почти не чувствовал холода. Я чувствовал мерзкую злость, царапавшую нутро, что появилась, когда я увидел его там, в кабинете особиста.

Я был уверен, что она не вспыхнула бы, если бы я ненароком не услышал их разговор сквозь тонкую деревянную дверь.

Саша предлагал себя взамен на меня, словно мы были не людьми, а какими-то мешками с картошкой.

Это меня и разозлило.

Мы отошли достаточно далеко, чтобы нас никто не услышал. Я остановился. Саша тоже. Я провёл ладонью по лицу, беря себя в руки. Потом посмотрел на него — на его взъерошенные волосы, на красные глаза, на то, как он кусает губу, чтобы не сорваться.

— Ты сделал глупость, — сказал я.

Я даже не повысил голоса. Просто констатировал факт. Мой голос звучал ровно, но внутри, где-то глубоко внутри, злость все еще точила свои когти. Я злился не на Сашу, а на его безрассудство. На то, что он пытался жертвовать собой, не понимая последствий. Но кричать было нельзя. Крик только оттолкнул бы его.

Саша вздрогнул, как от пощёчины. Открыл рот, но я не дал ему заговорить. Я понимал, что первое, что он попытается сделать — оправдаться. Но оправдания были не нужны. Я знал, почему он это сделал.

— Я понимаю, зачем ты пошёл к нему, — продолжил я. — Ты хотел защитить меня. Хотел, чтобы всё было по справедливости. Чтобы я не отвечал один за всех. Это хороший мотив. Но мотив ничего не значит, если исполнение подкачало.

Он всё-таки вскинул голову, и я увидел в его глазах обиду пополам с гневом.

— А что мне было делать⁈ — выпалил он. — Сидеть и смотреть, как тебя забирают⁈

— Тебе надо было не лезть к особисту с предложениями, от которых он только сильнее разозлится, — я говорил всё так же ровно, держа свою злость на поводке. — Ты понимаешь, что чуть не сорвал всё? Мы с ним договорились. С трудом, но договорились. А ты пришёл и предложил ему сделку, как на базаре. Он теперь думает, что мы оба считаем его продажным карьеристом.

— Но он же…

— Он офицер, который давно искал Каримова. Причем искал не ради погон, а ради справедливости. И ты своим предложением оскорбил его. Понимаешь?

Саша опустил голову. Я видел, как он сжимает и разжимает кулаки. Ему было стыдно. Но ещё больше ему было страшно. Страшно за меня. И именно этот страх толкал его на самые глупые поступки.

Я подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Саша, — сказал я тише. — Я знаю, что ты хочешь помочь. И я ценю это. Но помогать нужно с умом. А ты действовал на эмоциях. А эмоции — плохой советчик.

— Но я не могу сидеть сложа руки! — повторил он упрямо.

— Хорошо, — кивнул я. — Не сиди. Я найду тебе дело.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнула надежда. Но я знал, что ему не понравится то, что я скажу.

— С этого момента ты будешь под присмотром. Будешь помогать конвоирам с пленными. Готовить и носить им еду, выносить вёдра, если потребуется. И никакого оружия.

— Чего? — нахмурился он.

— Займешь руки делом, чтобы голова не болела от всяких глупостей.

Он вспыхнул:

— Ты с дубу рухнул? Это унизительно!

— Это работа, — ответил я спокойно. — Ты хотел быть полезным — вот способ. И это не обсуждается.

Он открыл рот, но не нашёл, что ответить. Я отпустил его плечо и сделал шаг назад.

— Это приказ, — добавил я, чтобы он не спорил. — Выполняй.

— Ты мне не командир, — зашипел Саша.

— Но я старший по званию. И твой старший брат. И ты будешь выполнять, что я скажу. Понял?

Саша постоял ещё мгновение, глядя на меня. Потом резко развернулся и пошёл прочь. Не в ярости, как в прошлый раз, а тяжело, будто на плечи ему положили невидимый груз.

Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в темноте. Потом прикрыл глаза и позволил себе один короткий, усталый вздох.

* * *

Ему не спалось.

Каримов сидел у стены, вытянув ноги и прислонившись затылком к холодной глине.

Руки его были связаны спереди, на этот раз слабее обычного. Он уже не пытался освободиться. Зачем? Кругом десантники, часовые, а за дувалами — леса и горы, в которых одному выжить почти невозможно. Если, конечно, не ходить там всю жизнь.

Бежать Каримову было некуда.

Он слышал, как снаружи перекликаются люди. Слышал обрывки разговоров. Погода нелётная. С гор спустился туман. Конвоиры обсуждали, что если к рассвету не разъяснится, им точно придется торчать тут еще сутки.

Эта новость наполняла Каримова спокойной, холодной радостью. Время — единственное, чего ему не хватало. И теперь, возможно, оно у него появилось.

Когда за дверью дома послышались шаги, Каримов выпрямился и принял своё обычное выражение — лёгкая усмешка и расслабленная поза.

Он ждал увидеть кого-то из десантников или того угрюмого сапёра, что приносил еду вечером. Но дверь открылась, и вошёл к нему вдруг младший Селихов.

Каримов сразу узнал его — не по лицу, которое было точной копией лица прапорщика, а по тому, как он двигался. Дёргано, резко, будто каждое движение давалось ему с трудом. Он нёс миску с какой-то едой и старался не смотреть на пленного.

Каримов наблюдал за ним с интересом. Парень поставил миску на пол, разогнулся и уже повернулся, чтобы уйти. Он явно не хотел здесь находиться. Но Каримов его остановил.

— Твой брат тебя наказал? — спросил Каримов негромко.

Младший Селихов замер. Его спина напряглась. Он обернулся, и в его глазах Каримов увидел ту самую смесь злости и растерянности, которую и ожидал увидеть.

Значит, угадал.

— Не твоё дело, — бросил младший Селихов. Голос его прозвучал грубо, но недостаточно уверенно.

— Конечно, не моё, — согласился Каримов. — Просто я слышал, как саперы говорили о том, что вы в ссоре. И вот теперь ты приносишь пленникам еду. Это все несложно было сложить.

Селихов молчал. Каримов не торопил. Он знал, что тишина действует сильнее слов. Парень стоял у двери, не решаясь уйти. Что-то держало его здесь. Может быть, любопытство. Может быть, потребность выговориться. А может быть, то самое чувство, которое Каримов хорошо знал, — одиночество среди своих.

— Знаешь, дружище, — сказал Каримов. — Мне почему-то кажется, что мы с тобой похожи гораздо больше, чем нам самим кажется.

Саша дёрнулся, как от удара. Его глаза сузились.

— Что ты несёшь? Я на тебя не похож.

— Я не пытаюсь тебя оскорбить, — Каримов говорил спокойно, почти устало. — Просто констатирую факт. Ты предан своему брату. Готов защищать его любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Я когда-то тоже был предан своей семье.

— Ты предатель, — отрезал младший Селихов. — Ты продался американцам.

— Да, — кивнул Каримов. — Я предал Родину, чтобы спасти жену. Твой брат нарушил присягу, чтобы спасти тебя. И мне кажется… Ты бы сделал то же самое, если бы помощь нужна была уже ему.

Каримов выдержал паузу. Селихов стоял перед ним, словно бы не решаясь отдернуть занавеску, чтобы уйти.

— Скажи, — вновь начал Каримов, — ты бы нарушил присягу, чтобы спасти брата?

Саша открыл рот, но осёкся. Каримов видел, как в его глазах мелькнуло сомнение. Парень хотел сказать «нет», но не мог. Потому что оба знали правду. Он бы нарушил.

— Я — это не ты, — сказал Селихов, но голос его прозвучал глухо и неуверенно.

— Несомненно, — согласился Каримов. — Но ты мог бы мной стать. Если бы обстоятельства сложились иначе. Если бы твоему брату угрожала смерть. Если бы тебе предложили выбор — его жизнь или твоя честь. И тогда… И тогда что бы ты выбрал?

Саша молчал. Каримов не давил. Он смотрел на парня и думал, что мальчишка действительно не так прост, как кажется. Он уже сделал свой выбор. Просто ещё не осознал этого. И когда осознает, ему станет страшно.

— Твой брат, — заговорил Каримов снова, — он сильный человек. Я редко встречал таких. Он идёт до конца, не сворачивая, и при этом умудряется сохранять человечность. Это редкий дар. Но у него есть слабость. И эта слабость — ты. Он ради тебя на всё готов. А ты ради него?

Он замолчал, давая словам осесть. Саша стоял, опустив голову. Потом вдруг спросил глухо:

— Зачем ты мне это говоришь?

Каримов пожал плечами, насколько позволяли верёвки:

— Мне скучно. Я сижу здесь второй день. Со мной никто не разговаривает, кроме майора, который приходит, чтобы молча смотреть на меня, а потом начинает задавать дурацкие вопросы. А ты — живой человек. Мне показалось, тебе тоже нужно с кем-то поговорить.

— Мне не нужно.

— Как знаешь.

Селихов постоял ещё несколько секунд.

Потом резко развернулся и вышел, задернув за собой полог занавески.

Каримов остался один.

Он подтянул к себе миску, понюхал еду. Рис с чем-то мясным. Взял ложку и принялся неловко есть связанными руками.

Вкуса пищи он почти не чувствовал.