Повисла тишина. Громила замер, его ладонь застыла на голове Кара-Тара. Горохов, массировавший было раненую ногу, застыл без движения. Фокс тоже не шевелился, только глаза его потемнели.

— Как это — под следствием? — первым нарушил молчание Громила. — Ты же сказал, что вы договорились.

— Договорились о вас. Обо мне — нет. Я был командиром. Я принял решение. Я отвечаю.

Горохов зло засопел и сплюнул в сторону. Фокс тронул висок. Громила быстро заморгал от удивления.

— Вот сука… Выходит, ты один за всех отдуваешься, — мрачно проговорил Горохов.

— Ну… Так же нельзя, да? — Громила принялся растерянно водить взглядом между мной и остальными пограничниками. — Ведь это… Не честно как-то…

— Как посмотреть… — выдохнул Фокс. — Ведь мы и правда дезертировали…

— Дезертировали все! А, выходит, отдуваться будет только Саня? — сказал ему Громила.

Фокс смолчал. Горохов сухо сплюнул от какой-то накатившей на него досады.

Я пожал плечами. Фокс поднял голову и посмотрел на меня.

— Братцы, я понимал, — ответил я, — чем все это может обернуться. И…

— Мы тоже понимали, — перебил меня Горохов, — мы сами решили идти за тобой!

— И с самого начала знал, что придется отвечать, — закончил я. Потом обвел всех взглядом: — Но идти был обязан. А вы — нет. Потому я благодарен вам за то, что вы решили мне помочь. Но не позволю вам платить за мои личные мотивы.

Снова стало тихо. Пограничники уставились кто в землю, кто куда-то в сторону.

— И все равно. Это не честно, — отрывисто сказал Горохов.

Вдруг на меня глянул Фокс:

— А Искандаров? Он говорил, что может взять тебя как свидетеля по какой-то своей линии. Вот пусть так и сделает.

— Ну да! Точно! — хлопнул себя по лбу Громила. — Он же сказал, что поможет! Пусть помогает!

Горохов ничего не добавил. Только глянул на меня с какой-то странной надеждой во взгляде.

— Нет. Это исключено, — покачал я головой.

— Почему? — наконец отозвался Горохов.

— Потому что теперь у нас с Савельевым есть договор, — сказал я. — Если Искандаров сейчас попытается забрать меня под свою юрисдикцию, Савельев воспримет это как нарушение сделки. И тогда все рухнет. Вы снова окажетесь под ударом.

— Это несправедливо, — сказал Фокс.

— В мире не так много справедливости, — ответил я.

Я подошел и сел рядом с ними. Угли в костре потрескивали, выбрасывая редкие искры. Ак-Тар поднял голову, посмотрел на меня и снова опустил, положив морду на лапы. Тишина висела над нами, густая и тяжелая, как вонючий дым от кострища.

И вдруг Горохов заговорил. Он смотрел в огонь, и слова его выходили медленно, с трудом. Я знал, что ему непросто. Он не привык к откровенностям. Он ворчал, ругался, отпускал колкости, но никогда не говорил о том, что чувствует.

— Значит, так, — произнес он. — Мы с тобой, Саня, с первого дня знакомства друг друга не переваривали. Я тогда думал: ну все, сейчас выскочка, получит свое. А потом… потом мы столько прошли, что уже и не сосчитать.

Он замолчал, подбирая слова. Никто его не торопил.

— Теперь мы братья навек, — сказал он наконец. — И я тебя не оставлю. Что бы ни случилось.

Он поднял взгляд на остальных.

— И они не оставят. Правда?

Громила кивнул. Фокс кивнул. Я молча смотрел на них.

Горохов с трудом поднялся, опираясь на стену. Его нога подогнулась, но он удержался. Протянул руку ладонью вниз.

— Один за всех, — сказал он.

Громила и Фокс переглянулись в недоумении. Фокс не выдержал:

— Ты чего, Дима, мушкетеров в детстве начитался?

Но Горохов не убирал руку. Он стоял, протягивая ее, и ждал.

— Один за всех, — повторил он.

Громила вдруг закряхтел. Встал. Поморщился от боли в спине, но выпрямился. Протянул руку и положил поверх ладони Горохова.

— Один за всех, — сказал он.

Фокс вздохнул. Покачал головой.

— Кто бы мог подумать, что ты такой сентиментальный парень, Дима.

Но тоже встал. Протянул руку и положил сверху.

— Один за всех.

Все трое посмотрели на меня. Я всмотрелся в их лица. В глазах у них было что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что появилось там за эти дни, проведенные вместе. Вера. Преданность. И еще — надежда.

Я улыбнулся. Встал. Протянул руку и положил поверх остальных.

— И все за одного, — сказал я.

* * *

Саша сидел у костра и смотрел, как пламя лижет сухие ветки. Рядом, скрестив ноги, устроился Стоун. В руках у него была фляга. Он отхлебнул, поморщился, прикрыл нос рукавом. Потом протянул фляжку Саше. Тот взял, сделал глоток. Водка обожгла горло, но внутри стало теплее. Он вернул флягу.

— Хорошая штука, — сказал Стоун. — У русских всегда была хорошая водка. Не то что та дрянь, что у нас в забегаловках разливают.

— Это десантники поделились, — ответил Саша. — У них НЗ.

— НЗ — это святое, — Стоун кивнул с видом знатока. — Нарушать нельзя, но если очень хочется, то можно. Мне так Горохов говорил.

Саша усмехнулся. Американец снова отхлебнул, вытер губы рукавом и вдруг оживился.

— Чего ты нос повесил? А? Все ж хорошо кончилось. Ты, вон. Живой. Брат твой тоже. Все окей. Нет?

Саша промолчал.

— Или как? — приподнял бровь Стоун.

— Да не. Нормально все, — пробурчал Саша.

Теперь пришел черед Стоуну молчать.

В кишлаке было тихо. Где-то вдали лаял пес. За дувалом разливался своей трелью ночной сверчок.

— А хочешь историю? — спросил вдруг Стоун.

— Это какую же? — хмыкнул Саша, принимая фляжку от Стоуна.

— Ну слушай, — размечтался Стоун. — Со мной во Вьетнаме случай был. Я тогда молодой был, глупый. Только попал в страну, ничего не знал. И вот сидим мы в деревне, местные самогон предлагают. Ну, я, чтобы не обидеть, выпил. А потом еще. И еще. Вкусно, зараза. А наутро просыпаюсь в какой-то канаве. Без ботинок. Без оружия. И главное — без понятия, где я.

Саша засмеялся.

— И что?

— Что-что. Оказалось, я за ночь подружился с местным старостой, он мне подарил циновку и курицу. Курица была живая. Я ее потом неделю с собой таскал, пока не съел.

Саша засмеялся. Стоун улыбанулся, глядя на него. Его обычная ленивая ирония куда-то исчезла, уступив место почти дружеской теплоте.

Саша вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится сидеть здесь, у костра, с этим странным американцем, который когда-то был врагом, а теперь делится с ним пусть и глупыми, но все же историями из своей жизни.

Саше подумалось, что на войне, видимо, больше ничего и не оставалось, кроме как вспоминать о прошлом.

— Ты хороший парень, Паша, — сказал вдруг Стоун. — И брат у тебя хороший.

Саша перестал улыбаться. Стоун заметил это, но продолжил.

— Я много повидал людей. В ЦРУ, в армии, в джунглях. Разных. Но таких, как твой брат, почти не встречал. Он шел за тобой через все. Через бои, через предательства, через ранение. Он не мог тебя оставить. Ничто не могло его остановить.

Стоун замолчал, глядя в огонь.

— Я немного завидую тебе, — заговорил он снова. — У меня никогда не было брата. И я никогда не видел, чтобы один человек так рвался спасти другого. Это… — он запнулся, подбирая слово, — это достойно восхищения.

Саша опустил голову.

— Последний наш с ним разговор был не самым приятным, — проговорил он. — Я много лишнего наговорил. Я… перегнул.

Стоун кивнул.

— Расстреливать пленных все же не стоило.

Саша промолчал. Он не спорил. Просто сидел и смотрел в огонь. Ему было стыдно. За крик, за злость, за этих людей, которых он убил не в бою, а уже после. За то, что он сказал брату там, в переулке. И за то, что не смог сдержаться, когда Грейвз приставил наган к его голове. Он чувствовал, как все это копится внутри, как сжимается в тугой комок.

Из темноты вдруг появился Громила. Он был запыхавшийся и потный. Остановился у костра, тяжело дыша.

— Ах, вот ты где сидишь, — выдохнул он. — А я тебя ищу по всему кишлаку.

Саша поднял голову и улыбнулся.

— Садись с нами. Третьим будешь? Десантники поделились водкой.

Он показал флягу. Громила помялся, переступил с ноги на ногу.

— Может, потом, — сказал он. — Паша, тебя там Санек зовет. Хочет поговорить.

Саша нахмурился. Улыбка исчезла с его лица.

— Что-то случилось?

В его голосе прозвучала тревога. Громила замялся, отвел взгляд.

— Пойдем, — сказал он. — Он сам все расскажет.

Саша посмотрел на Стоуна. Тот кивнул.

— Иди.

Саша встал. Стоун вдруг усмехнулся и позвал его:

— Пашь… Только это… фляжку оставь, а?

Саша улыбнулся краем губ и оставил флягу. Они с Громилой пошли прочь от костра. Ночь была темной и тихой. Саша шагал быстро, Громила едва поспевал, кривясь от боли в спине.

— Что случилось? — снова спросил Саша.

— Ну… — Громила запнулся. — Ты это… ты только не волнуйся. Более-менее все нормально.

— Когда нормально, брат меня так не вызывает, — пробурчал Саша.

— Ну… Ну я ж тебе сказал, что он сам… Сам тебя, скажем так… обо всем уведомит.

— О чем, обо всем? — замедлил шаг Саша.

— Ой, — Громила поморщился. — Да кончай ты лезть со своими вопросами, нетерпячка. Его ж не арестовали? Не арестовали. Так чего пока переживать-то?

Громила понял, что сморозил глупость, а потому даже застыл на месте. Саша тоже остановился на полушаге. Обернулся.

— Что?

— Да… Да ничего… Эт я так…

— Громила… — Саша нахмурился, вернулся к пулеметчику. — Что с моим братом?

— Я… — Громила замялся. — Да нормально все с ним… Живой…

— Громила… — Саша посмотрел на него так холодно, что, сам того не понимая, на миг стал похожим на Пашу.

Громила аж сглотнул. Потом выдохнул, потер глаза. Саша заметил, что он занервничал.

— Ой дурак… Ой дур-а-а-а-к… — бормотал при этом Громила.

— Выкладывай, давай… — нахмурился Саша.

Громила еще чуть-чуть помялся. Потом вздохнул, решив, видимо, что отнекиваться уже поздно.

— Ну, в общем… — замямлил Громила. — Твой брат… Это… он теперь под следствием. Ему грозит трибунал.

Саша окоченел от шока. Его глаза расширились.

— А вы? — спросил он хрипловато.

— Ну, нас-то оправдали. А его… — Громила развел руками, и по его лицу было видно, что он сам не рад тому, что говорит. Потом он глуповато улыбнулся: — Ну… Ну, я не мастак серьезные разговоры вести. Я больше по неприличным анекдотам… Санек тебе лучше объяснит…

Саша не дослушал. Он резко развернулся и пошел вперед, быстрым, почти бешеным шагом. Громила, кряхтя, заспешил за ним.

— Э, друг, ты куда? Погоди!

Саша не отвечал. Он шел и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не на Громилу. Не на пограничников. На себя. На то, что он не был рядом. На то, что он спорил и кричал, пока его брат решал, как спасти их всех. На то, что он, Саша, был свободен, а Паша — нет. И на то, что он ничего не мог с этим сделать.

* * *

Саша ворвался на террасу чайханы так стремительно, что волкособы вскинули головы. За ним, запыхавшись, спешил Громила. Его лицо было виноватым, он разводил руками, будто извиняясь заранее.

Я поднялся.

— Я все знаю, — выпалил Саша с порога. Его голос дрожал, но не от слабости. От ярости. Он обвел взглядом пограничников и задержался на каждом. — Вы ничего не сделали! Вы не защитили его! Вы все свободны, а он под следствием! Как вы могли⁈

Громила опустил голову. Горохов отвёл взгляд. Фокс смотрел на Сашу и молчал. Никто не оправдывался. Никто не пытался возразить. Саша тяжело дышал и ждал. Его плечи вздрагивали.

— Тише, — сказал я.

Он резко повернулся ко мне.

— Тише⁈ Тебя скоро в тюрьму заберут, а ты предлагаешь мне быть тише⁈

— Я сказал — тише.

Я говорил строго и холодно. Саша, увидев мое лицо, замолчал. Он знал этот тон. Я редко его использовал, но когда использовал, он действовал. Я кивнул в сторону, подальше от костра.

— Пойдём, отойдём.

Он пошел за мной.

— Я… Я это… Он сам догадался! — крикнул мне вслед Громила.

— Ничего, — обернулся я на мгновение. — Все нормально.

Мы отошли за угол, где свет костра уже не достигал наших лиц, и нас окутала темнота. Я остановился у стены и повернулся к нему.

— Я расскажу, как все было. Только слушай и не перебивай.

Я рассказал о договоре с Савельевым. О том, что пограничники свободны, а я остаюсь под следствием. О том, что я сам согласился на это. Что это был мой выбор, и я сделал его осознанно. Саша слушал молча. Его лицо мрачнело с каждым словом.

— Это несправедливо, — сказал он, когда я закончил. — Ты не должен расплачиваться один за всех.

— Я был командиром. Я несу ответственность.

— Ты совершил столько всего! — он снова начал распаляться. — Ты спас меня! Ты захватил Каримова! Ты захватил Грейвза! Ты защитил кишлак! И за это тебя хотят бросить в каталашку⁈

— Саша…

— Нет! — он почти кричал. — Ты столько сделал! Ты рисковал жизнью! Ты дрался, как зверь! А теперь что? Тебя в клетку, как этого самого зверя, и посадят⁈

— Успокойся.

— Я не успокоюсь! — его голос сорвался. — Я не могу снова потерять брата!

Мы замолчали. Оба.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Его глаза блестели. Не от слез. От ярости и боли. Я видел, как он сжимает кулаки. Как желваки играют на его скулах. Он был похож на меня. На того меня, каким я был когда-то. Горячий, упрямый, готовый броситься в драку за того, кто дорог.

Но Саша еще не понимал одной простой вещи. Той, которую я понял уже давно.

— Я знал, на что иду, Саша, — сказал я тихо. — Знал, что все может так закончиться. Кто-то должен взять на себя ответственность за все это.

— Этот кто-то снова ты?

Я молчал.

— Если потребуется, — ответил я.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом вдруг сказал:

— Ты снова все за всех решил сам.

Дальше Саша просто развернулся и пошел прочь. Его шаги звучали глухо.

Я провожал его взглядом. Он удалялся в темноту, и его фигура становилась все меньше. Я не окликнул его. Не пошел следом. Просто стоял и смотрел, пока он не исчез совсем.

Не пошел, потому что знал — он скоро остынет. Скоро все поймет. Не сейчас, нет. Но скоро — обязательно.

— Главное, — прошептал я, — не сделай глупость, Саня. Не сделай глупость.

* * *

Савельев сидел за столиком, придвинув к себе последний лист бумаги. Керосиновая лампа почти догорела, и фитиль коптил, отбрасывая на стены рваные тени.

Сильно ныла спина. Он не привык так подолгу сидеть на полу.

И все же, майор аккуратно сложил рапорты, выровнял их по краю и отложил в сторону. Китель был уже снят и повешен на гвоздь в стене.

Майор потер переносицу, устало прикрыл глаза. День был долгим. Очень долгим. Но он сделал то, что должен был сделать. Каримов теперь в его руках. Дело трехлетней давности наконец сдвинется. А завтра — эвакуация, вертолет, возвращение на базу. Допросы, протоколы, следствие. Все, как он любил. Четко, по порядку, по закону.

Он уже предвкушал, как вернется в часть, как сядет за свой стол, как разложит перед собой папки. Как напишет первый рапорт о том, что подполковник Каримов, считавшийся погибшим при исполнении, жив и задержан. Как вызовет свидетелей. Как начнет методично, шаг за шагом, распутывать это дело. Он ждал этого три года. И вот теперь ждать осталось совсем немного.

Внезапно раздался стук. Стук резкий и даже требовательный. Савельев открыл глаза и нахмурился. Он никого не ждал. Искандаров уже получил свое. Селихов — тоже. Кто еще мог прийти в такой час?

— Кого там еще принесло? — ворчал он, поднимаясь.

Дверь распахнули, не дожидаясь ответа.

На пороге стоял Селихов? Лицо его было мрачным, глаза горели. Он тяжело дышал, будто бежал сюда через весь кишлак.

Савельев бы точно решил, что это именно прапорщик, если бы не заметил различия во взгляде этих двух молодых людей. У этого Селихова в глазах горел огонь. Этот Селихов был младшим из братьев.

— Разрешите, товарищ майор? — спросил он. И слова его прозвучали резко. Даже излишне резко.