Утро выдалось серым и холодным.

Я проснулся до рассвета, хотя мог бы поспать еще час или два — будить было некому, бой давно кончился, и десантники взяли охрану периметра на себя.

Но сон не шел.

Я сидел под навесом чайханы, завернувшись в плащ-палатку, и смотрел, как медленно светлеет небо над горами.

Светлеет — и затягивается низкими, тяжелыми облаками.

Туман сползал со склонов, как живое существо, обволакивал дувалы, глотал крыши саклей, глушил звуки. В такую погоду не то что вертолет — птица не полетит.

Я поднялся, размял затекшие плечи и пошел проверить посты. Не то чтобы я был должен это делать, просто так было проще расходиться и прогнать из головы утреннюю сонливость.

Десантники у костра грели руки и переговаривались вполголоса. Увидев меня, кивнули. Я ответил тем же и двинулся дальше, вдоль дувалов, туда, где на краю кишлака стоял наш пулемет.

Громила, сменившийся с дежурства, спал прямо на земле, подложив под голову вещмешок. Рядом лежали волкособы — Ак-Тар приоткрыл глаз, узнал меня и снова задремал. Кара-Тар даже не пошевелился. Я постоял над ними, усмехнулся и пошел проверять дальше.

Через час меня вызвали во двор мечети. Офицеры решили провести там какое-то собрание.

Искандаров пришел первым, за ним — Савельев, хмурый и невыспавшийся.

Потом подтянулся старший лейтенант Кравченко, командир десантников. Первый раз я видел его, когда советские бойцы зашли в кишлак, но только теперь рассмотрел как следует.

Это был коренастый, крепко сбитый парень лет двадцати трех, с простым, обветренным лицом и короткими, солдатскими усами.

Форма на нем сидела мешковато, но оружие было вычищено до блеска. Он говорил мало, по делу, и в интриги не лез. Мне это нравилось. Для него я был не дезертир и не подследственный, а просто прапорщик, который участвовал в обороне кишлака.

— Значит так, — начал Кравченко, когда все собрались. — Утром с точки передали, что сегодня транспорта не будет.

Искандаров и Савельев мрачно переглянулись.

— Ну что ж. Этого следовало ожидать, — сказал Искандаров.

— Угу, — Кравченко кивнул, — погода подкачала. Видимость — метров пятьдесят, не больше. Вертолет поднять можно, спору нет. Но лететь через перевал в таком тумане — самоубийство. Скалы, ветер, облака до самой земли. Они не отправят нам борт, и я, если честно, их понимаю.

Кравченко потер уже усталые глаза.

— Это еще хорошо, что мы сигнал умудрились поймать. Связь здесь тоже не к черту. Мои все утро лазали по горам, чтобы нащупать волну. Так что, с уверенностью можно сказать, что постоянной связи тоже не будет.

— Сколько нам здесь торчать? — мрачно спросил Савельев. Голос у него был хриплый от недосыпа.

Кравченко пожал плечами:

— По прогнозу — непонятно. В горах всё меняется быстро. Может, к вечеру развеется. Может, завтра. Может, послезавтра.

— Послезавтра меня не устраивает, — отрезал Савельев. — У меня пленный и бумаги. Каждый лишний час — риск.

— У меня тоже пленный, — заметил Искандаров. — Но я предпочту довезти его живым и позже, чем разбиться в тумане.

Раздраженный Савельев засопел, но возражать не стал. Кравченко перевел взгляд на меня:

— Прапорщик, как ваши люди? Я слыхал, у вас раненные?

— Держатся, — кивнул я. — Горячая пища спасает.

— Хорошо, — Савельев обернулся к Кравченко, — а как посты? Не заметили никакой активности вокруг кишлака?

— Разведка ничего не заметила, — ответил командир десантного взвода.

— Но это не значит, что врагов тут нет, — добавил я. — Я бы усилил посты на восточной окраине. Там мертвая зона, склон. Местность за пустырем плохо просматривается из кишлака.

— Сделаем, — кивнул Кравченко. — Я распоряжусь.

Искандаров вдруг оживился:

— Кстати, о духах. Наши трофеи — оружие, боеприпасы, документы из пикапа Грейвза. Нужно все это подготовить к эвакуации. И еще тела. Наши, советские — обязательно забрать с собой. Афганцев, наверное, здесь похоронят.

— Большинство захоронили еще вчера, — сказал я. — Джавед и Фарук с муллой уже готовят остальных.

Искандаров посмотрел на меня и понимающе кивнул. Савельев промолчал. Он смотрел куда-то в сторону, и я не мог понять, о чем он думает. То ли о Каримове, то ли о вчерашнем визите Саши, то ли о чем-то еще.

Кравченко подвел итог:

— Значит, у меня план такой, товарищи офицеры: остаемся здесь до прояснения погоды. Усиливаем посты, готовим трофеи к эвакуации, хороним погибших. Контакты с местными, по мере возможности, сократить до минимума. Я вижу, что они до сих пор на взводе после всего, что тут случилось. Надо организовать все так, чтобы никто ни в чьи дела не лез — ни мы в их, ни, тем более, они в наши.

— Согласен, — сказал Искандаров.

— Согласен, — выдавил Савельев, — выполняйте, товарищ старший лейтенант.

Я просто промолчал.

Кравченко же кивнул Савельеву.

Командир десантников ушел первым — ему нужно было раздать распоряжения. Искандаров, помедлив, двинулся следом, бросив на меня короткий взгляд. Я понял: он хотел что-то сказать, но решил это отложить. Может быть, потому что рядом был Савельев.

Я уже собирался уходить, когда особист вдруг проговорил:

— Товарищ прапорщик, задержись. Есть разговор.

Особист стоял передо мной, заложив руки за спину, и не сводил с меня взгляда. Лицо его было всё таким же сухим и строгим, но что-то в нём изменилось. Пропала холодная, оценивающая отстранённость, что была на нем вчера. Майор выглядел усталым. Таким же усталым, как все мы.

— Ваш брат поступил неосмотрительно, — сказал он, — когда пришёл ко мне вчера ночью.

— Я знаю, товарищ майор, — ответил я суховато.

— Полагаю, вы уже добились от него признания о том, зачем именно он приходил.

Я промолчал, заглядывая особисту в глаза.

— И знаете, что я отказал ему, — продолжил он, — резко, даже грубо.

Особист помолчал. Достал из нагрудного кармана пачку сигарет, постукал ею о ладонь, чтобы выудить оттуда сигарету.

— Если он действительно сделал то, о чем говорил, то это военное преступление.

Я продолжал молчать.

— Однако парень точно был не в себе, — Савельев закурил. — И мог взять эти глупости с потолка. Ведь так?

— Чего вы хотите от меня, товарищ майор? Говорите прямо, — я нахмурился.

Савельев затянулся. Выпустил носом густой дым. И вдруг улыбнулся.

— Не волнуйтесь, товарищ прапорщик.

— Я спокоен.

Он хмыкнул.

— Вижу, — Савельев повременил, затянулся вновь. — Я знаю, что вы считаете меня предельно принципиальным офицером. И думаете, что я немедленно побегу хвататься за это дело, основываясь на одних только словах вашего брата. Ведь так?

— Я пока ничего не думаю, товарищ майор, — мотнул я головой.

— Хорошо, — он едва заметно улыбнулся. — Я ценю в людях привычку не делать поспешных выводов.

— Я бы хотел перейти ближе к делу, — суховато напомнил я.

Савельев, не снимая улыбки с лица, бросил недокуренную сигарету под сапоги. Растоптал ее.

— Я лишь хотел сказать, — продолжил он, — что редко встречал такую преданность. Обычно люди думают только о себе. О своей шкуре, о своей выгоде. А вы с братом — нет. Вы готовы жертвовать собой друг за друга. Это вызывает уважение.

Он говорил спокойно, без обычной сухости, и его слова даже казались искренними. Я слушал и пытался понять, куда он клонит. Савельев никогда не был так откровенен. Ни вчера, ни раньше. Что изменилось? Что он хочет получить взамен?

— Я три года шёл за Каримовым, — продолжил он. — Три года искал зацепки, писал рапорты, убеждал начальство, что его дело нужно пересмотреть. А вы взяли Каримова за две недели. И не только его — Грейвза, Стоуна. Если бы не ваше дезертирство, этих троих у нас бы не было. Это факт.

Он помолчал, глядя куда-то поверх моего плеча.

— Я не говорю, что вы невиновны, — продолжил он. — Закон есть закон. Вы ушли без приказа, и за это придётся ответить. Но я хочу, чтобы вы знали: я вас уважаю. И сделаю всё, чтобы ваше дело рассмотрели с учётом всех смягчающих обстоятельств.

Я молча смотрел на него. Его слова звучали все так же искренне. Но Савельев был опытным контрразведчиком. Он умел говорить то, что нужно. И я не знал, что именно сейчас нужно ему.

— Спасибо, товарищ майор, — сказал я. — Я это ценю.

Он кивнул. Потом вдруг добавил:

— Ваш брат — горячая голова. Он думает, что жертва всё исправит. Но одной жертвы мало. Нужна дисциплина. Присмотрите за ним.

— Обязательно.

— Спасибо, что уделили мне время, — сказал он уже суше, — это всё, что я хотел сказать.

Савельев попрощался, развернулся и зашагал прочь. Его спина была прямой, шаг — чётким. Я смотрел ему вслед и думал. Что это было? Попытка наладить контакт? Искреннее признание? Или тонкая игра, с целью втереться мне в доверие.

Ветер гнал по двору мелкую пыль. Туман всё так же висел над кишлаком, глушил звуки.

Я думал о том, что Савельев мог говорить искренне, но с тем же успехом мог вести и какую-то свою игру. Признаюсь, правдоподобным мне казался именно второй вариант. Но в любом случае, он был прав в одном. За Сашей нужен был глаз да глаз. Особенно теперь.

* * *

Саша закончил разносить завтрак раньше обычного. Сначала он ходил к душманам, потом — к Каримову и Грейвзу.

Утро казалось хмурым и мрачным, в кишлаке стоял холодный туман. Всё это давило на него. Работа была неприятной, но он выполнял её молча и без пререканий. Спорить с братом после вчерашнего у него просто не было сил.

Он вышел из сакли, где держали Грейвза, и направился к дальней стене дувала, чтобы побыть одному. Американца он обслуживал молча, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Тот что-то говорил на своём языке, кажется, требовал воды. Саша не реагировал на это. Поставил миску и ушёл. Ему не было дела до Грейвза. Ему вообще ни до чего не было дела.

У стены он остановился, привалился плечом к холодной глине и закрыл глаза.

Туман смягчал звуки, и кишлак казался вымершим. Лишь конвоиры тихо, вполголоса, переговаривались у сакли, где держали американца.

Саша думал о вчерашнем разговоре с братом. «Ты сделал глупость». Эти слова до сих пор жгли его изнутри. Нет, он не думал, что брат ошибался. Даже напротив, сейчас Саша считал, что Паша оказался прав в тот раз. И от этого было ещё хуже.

— Старший сержант Селихов.

Голос раздался неожиданно. Саша открыл глаза. Перед ним стоял Савельев. Особист появился бесшумно, словно вырос из тумана. Его лицо было спокойным, руки заложены за спину.

— Как служба, боец? — спросил он с едва заметной улыбкой.

— Идет, товарищ майор, — приосанился Саша.

— И правильно. Куда ж ей деваться, да? — пошутил Савельев, но почти сразу посерьезнел, безошибочно уловив, что Саша шутки не оценил.

Савельев немного повременил. Саша помялся на месте, не зная, следует ли ему что-то говорить сейчас особисту. Майор развеял его сомнения, заговорив первым.

— Я думал о вашем предложении, — сказал он. — О том, что вы изложили мне вчера.

Саша напрягся. Он ожидал продолжения вчерашней выволочки, но Савельев не кричал. Он говорил тихо, почти устало.

— И я считаю, что это глупость. Вы хороший солдат. И разбазаривать таких бойцов — не дело.

Саша украдкой выдохнул.

— Я… Я просто устал, товарищ майор, — потер он шею.

— Но я понимаю, почему вы это сделали, — продолжил особист, пропустив слова Саши мимо ушей. — Вы любите брата. Это видно. И вы хотите ему помочь.

— Так точно, товарищ майор, — сказал Саша, удивляясь тому, насколько откровенен с ним особист. — Все же… Все же он единственная моя родная кровь на этой войне…

— Я могу дать вам такую возможность, — снова проговорил особист, и Саше опять показалось, будто он не обращает внимания на его слова.

От этого Саша насторожился.

— Вы носите еду пленным, — сказал Савельев. — Бываете у Каримова, у Грейвза. Вы слышите, о чём они говорят. Вернее, могли бы слышать, если бы слушали внимательно.

Саша молчал. Особист продолжал:

— Мне нужно знать, не пытаются ли они что-то замыслить. Особенно Каримов. Он хитёр. Он будет говорить с вами, возможно, даже пытаться наладить контакт. Если вы заметите что-то подозрительное — просто скажите мне. Это будет ваша маленькая помощь следствию.

— Вы хотите, чтобы я доносил на них, — медленно проговорил Саша.

— Я хочу, чтобы вы помогли следствию. Речь о доносительстве не идет. Они — пленные враги, — поправил Савельев. — А вот ваш брат под следствием. Если вы поможете мне, я смогу замолвить за него слово. Это в ваших интересах.

Саша смотрел на него. Лицо особиста было непроницаемым. Ни намёка на вчерашнюю ярость. Только спокойная, деловая уверенность человека, который знает, что предлагает разумную сделку. И от этого было ещё противнее.

— Я не доносчик, — сказал Саша.

— Я не требую ответа сейчас, — Савельев чуть склонил голову. — Подумайте. Ваш брат рискует всем. А вы можете ему помочь. Просто будьте внимательны. На этом все.

Он развернулся и зашагал прочь, растворившись в тумане так же бесшумно, как появился.

Саша остался один. Он стоял у стены и чувствовал, как внутри поднимается горячая, тошнотворная волна.

Он не мог понять, что именно его так задело. То, что Савельев предложил ему стать доносчиком? Или то, что особист был прав — брату действительно нужна помощь.

Саша понимал, что если согласится сейчас играть по правилам особиста, позже Савельев не остановится только на этом.

И это злило Сашу.

Он выдохнул. Попытался взять себя в руки.

«Эмоции — плохой советчик», — вспомнились ему слова брата вдруг.

Но они не помогли. Не помогли, потому что злость не отступала.

* * *

Саша вошел в саклю, не глядя на Каримова.

Пришло время обеда, и он поставил миску с едой на пол. Пленных кормили хорошо. Саше казалось, что даже слишком. С другой стороны, и Каримов, и Грейвз были важными шишками. И оба майора КГБ явно очень старались, чтобы они добрались до кабинета следователя в целости и сохранности.

Саша выпрямился и уже повернулся, чтобы уйти. Каримов, сидевший теперь на единственном табурете, проводил его взглядом и негромко спросил:

— Что случилось?

Саша замер у двери. Не обернулся. Его спина напряглась.

— Не твоё дело.

— Конечно, не моё, — согласился Каримов. — Просто ты выглядишь так, будто тебя только что ударили. А я слышал, что здесь, кроме брата, тебя бить некому. Но брат бы не стал. Значит, тебе снова насолил кто-то другой.

Саша молчал. Каримов не торопил. Он ждал, и тишина в сакле становилась всё тяжелее. Наконец парень резко обернулся. Его глаза горели.

— Слушай, крыса, — разозлился Саша, — тебе не надоело ко мне лезть, а?

— Но… Но я не лезу, — Каримов изобразил удивление, — я просто хочу поговорить. Я ведь говорил, что тут совсем нечем заняться.

— Так найди себе занятие. Я не знаю… Крыс посчитай, или рис в своей каше. Но от меня отвянь.

— Мд-а-а-а… — повременив, протянул Каримов, — вижу, дело совсем плохо. Может… Может, я могу чем-то помочь? Не бойся, расскажи. Никто не узнает, что мы говорим и…

— Если ты не заткнешься, — выпалил Саша, — Савельев первым узнает, что ты больно языкатый! И уж тогда кляп будет тебе обеспечен, а я…

Саша осекся. Под взглядом Каримова.

— Вот значит как, — Каримов вздохнул. — Значит, ты шпионишь для нашего офицера особого отдела. Мда… Жаль.

— Че ты несешь⁈ Ничего я не шпионю!

— Нет? — Каримов снова якобы удивился. — А что? На месте майора Савельева я бы завербовал кого-нибудь в информаторы, чтобы знать, что на душе у пленных.

— Я не крыса! — выдохнул Саша, — и никому ничего не докладываю! Я солдат! Я десантник и я…

— В этом нет ничего страшного, — пожал плечами Каримов. — Я понимаю, что у тебя не было выбора. Таким, как Савельев, не отказывают.

— Я не крыса! — крикнул Саша и пнул миску Каримова.

Та отлетела в угол, расплескав жидковатую кашу. Глухо хлопнула о стену и перевернулась.

Саша застыл на месте. Каримов угрюмо наблюдал за тем, как его обед стынет на полу.

Саша выдохнул, приложил руку ко лбу и оперся спиной о стену. Медленно сполз под нее, обреченно схватившись за голову.

В комнате стало тихо.

— Ничего страшного, парень, — нарушил эту тишину Каримов. — Я думаю, мне наложат еще.

Саша не ответил.

Каримов смотрел на Сашу так, будто ему самому было неловко за внезапный порыв парня.

— Эй, ну что ты? Всем сейчас тяжело. Хватит раскисать.

— Я… Я, кажется, вконец запутался, — выдохнул Саша.

— Ну… Ну это война, — пожал плечами Каримов. — Тут, как я сказал, всем тяжело.

— Сначала Махди, потом брат… Потом эти офицеры… — Саша пригладил отросшие волосы, — уж лучше в окопе с автоматом духов стрелять… Чем все это…

Каримов молчал, глядя на Сашу. Саша же совсем повесил голову. Тихо проговорил:

— А теперь еще этот особист ко мне прокопался…

— Что-то случилось? — спокойным, даже бархатным голосом спросил Каримов.

— Савельев, — бросил Саша. — Этот… этот особист. Он предложил мне шпионить за вами. За пленными. Чтобы я доносил ему, о чём вы говорите. Я что ему, крыса какая? Или как?..

Каримов не улыбнулся и не стал насмехаться. Он просто кивнул, будто ожидал чего-то подобного.

— Этого следовало ожидать, — сказал он. — Так уж получилось, друг мой, что ты важный человек. И потому все хотят тебя использовать. Савельев — чтобы следить за нами. Твой брат — чтобы таскать еду и выносить вёдра. Ты для них инструмент. А инструмент не спрашивают, чего он хочет.

— Брат не использует меня, — отрезал Саша. — Он меня защищает.

— Да, — согласился Каримов. — Он единственный, кто о тебе заботится. Именно поэтому ты должен защитить его в ответ.

Саша хотел возразить, но осёкся. Каримов смотрел на него спокойно, почти сочувственно. Потом Каримов вдруг вздохнул и заговорил, глядя куда-то в сторону:

— Твой брат понимает, что вы в большой ловушке. А потому и хочет оградить тебя от опасности хотя бы сейчас.

— Что? В какой ловушке? О чем ты говоришь?

Каримов ответил не сразу. Он долго смотрел на миску, лежащую в углу.

— Пока Грейвз молчит, у вас есть шанс, — посерьезнел Каримов вдруг. — Но это ненадолго. Рано или поздно появится переводчик. И тогда Грейвз заговорит. И знаешь, о чём он расскажет в первую очередь?

— О чём? — спросил Саша хрипло.

— О том, что ты и твой брат — в списках «Зеркала». Твой брат — слишком ценный кадр, чтобы оставлять его без присмотра. А ты — его слабость. Идеальный рычаг давления. Когда Грейвз расскажет об этом КГБ, вас начнут крутить. Сначала — как свидетелей. Потом — как соучастников. И тогда твоему брату будет грозить уже не трибунал за дезертирство. А статья за измену Родине. И тебе тоже.

Саша сидел, будто громом поражённый. Его лицо побелело. Он открыл рот, но не мог выдавить ни слова. Каримов теперь просто смотрел на него и ждал. Он знал, что парень не поверит сразу. Так и вышло.

— Ты лжёшь, — выдохнул Саша. — Этого не может быть.

— Может, — ответил Каримов ровно. — Почему, как ты думаешь, Грейвз прислал сюда этого здоровенного американца, Мэддокса?

— Чтобы спасти тебя!

— О, нет-нет, — Каримов покачал головой. — Я Грейвзу был больше не нужен. Свою роль я уже сыграл. А вот ты и твой брат — да. Я сам видел ваши личные дела у Грейвза. Даже с фотографиями. Он сам показал их мне. И главнейшей моей задачей в кишлаке Дараи-Шифо было захватить именно вас.

— Ложь… — не сразу ответил Саша хриплым, тихим голосом.

— Нет. Это правда. И ты, в глубине души, это понимаешь. Твой брат — тем более. А скоро поймёт и КГБ. И тогда будет поздно.

Он замолчал. Саша сидел под стеной, сложив руки на бедрах. В его глазах метались страх и ярость. Он хотел ударить Каримова, закричать, сделать хоть что-то. Но не мог. Потому что Каримов говорил правду. По крайней мере Саше так казалось, пусть он и пытался гнать прочь эту мысль.

Каримов вдруг добавил, почти безразлично:

— Я не говорю, что ты должен что-то сделать. Просто предупреждаю. Пока Грейвз молчит, у тебя есть время. Но когда он заговорит…

Он не закончил. Саша резко встал, развернулся и вышел, задернув за собой занавеску.

Саша сидел у стены сакли на окраине кишлака.

Туман клубился вокруг, и мир казался серым и безжизненным.

Саша смотрел прямо перед собой, но ничего не видел. Его руки лежали на коленях, и пальцы были сплетены в замок. Он думал о брате. О том, что Паша знал, на что шёл.

Знал и всё равно пошёл. Пошел, чтобы спасти Сашу. И теперь ему грозил не просто трибунал, но он все равно сделал свой выбор.

Должен ли и Саша теперь сделать свой? Сделать, чтобы спасти обоих?

Саша перевёл взгляд.

Рядом с ним, на земле, лежал трофейный пистолет. Саша нашел его еще в бою и успел спрятать на всякий случай, когда брат сказал ему сдать оружие.

Пистолет ТТ лежал на земле, и его темная сталь ствола поблескивала в мутном свете солнца, пробивавшегося сквозь туман.

Саша долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на саклю, где держали Грейвза. Она темнела в тумане, как молчаливое обвинение. Там сидел человек, из-за которого всё рушилось. Человек, который ещё ничего не сказал, но уже погубил их обоих.

Саша смотрел на саклю. Потом снова взглянул на пистолет. Потом медленно, очень медленно протянул руку и взял его. Рукоять легла в ладонь, как влитая. Он провёл пальцем по курку. Взвёл. Опустил.

Туман оседал на его волосах, на плечах, на стволе пистолета. Саша сидел неподвижно, сжимая оружие в руке, и смотрел в серую пустоту. В голове не было ни мыслей, ни планов. Только тишина. И решимость. Холодная, как сам этот проклятый туман.