Я обвел всех взглядом.

Пограничники все так же сидели вокруг костра, усталые, грязные, но, по крайней мере, живые.

Громила поглаживал Кара-Тара, который с каждым движением будто бы сильнее жался к пограничнику. Теперь он лежал рядом с ним, положив тяжелую голову на колено пулеметчику.

Ак-Тар пристроился рядом с Фоксом и тихо посапывал, время от времени дергая ухом. Искандаров, сидевший напротив меня, ждал продолжения. Его лицо в красноватых отсветах углей выглядело сосредоточенным и мрачным.

— Ты сказал — договориться с Савельевым, — проговорил он. — Уточни, что ты имеешь в виду.

— Каримов нужен Савельеву, — ответил я. — Я в этом убежден. Но формально, — я глянул на Искандарова, — он нужен и вам. И вот что интересно: если вы решите забрать Каримова, как поведет себя товарищ майор?

— Думаешь, он обменяет Каримова на нас? — спросил Горохов.

— Да. Если все правильно подать.

Искандаров вдруг поморщился. Я это заметил.

— В чем дело, товарищ майор? — спросил я.

— В конфликте интересов, Селихов, — признался он сразу. — Причем в таком, которого мне бы хотелось избежать.

— Если все сделаем правильно — избежите.

Искандаров не ответил. Вокруг костра снова поселилось тяжелое молчание.

— А может, просто припугнуть этого Каримова? — предложил вдруг Громила. — Чтоб он сам на себя все повесил, а нас выгородил. Пускай скажет, что по его приказу егошние духи нас от Веденина и откололи. А?

Громила замотал головой, глядя то на меня, то на Фокса, то на майора Искандарова.

Искандаров покачал головой.

— Не выйдет. Каримов — подследственный. Методы должны быть законными. Если Савельев узнает, что мы давили на его главного свидетеля, он нас самих под статью подведет. Нам это не нужно.

— Тогда как? — Горохов потер ногу, поморщился. — Как мы поступим?

— Мы его обменяем, — сказал я. — Каримова, я имею в виду. Савельев явно хочет справедливости, раз он такой идейный. Он хочет, чтобы Каримов ответил за измену. Чтобы его дело, которое наверняка несколько лет пылилось в архиве, наконец пересмотрели. Мы можем ему это дать.

— Пока что он уверен, — с сомнением в голосе начал Искандаров, — что Карим-Паша и так у него в кармане.

— Так развейте эту уверенность, — глянул я на Искандарова. — У вас есть все основания.

Искандаров засопел.

— Межведомственные конфликты очень плохо влияют на работу, — негромко проговорил он. — Я не раз и не два сталкивался с тем, что отделы ставят палки в колеса друг другу из-за пустяковых разногласий. Скажем: один болеет за Спартак, другой за Динамо.

Горохов глуповато хохотнул.

— Я не шутил, — серьезно глянул на него Искандаров.

Старший сержант тут же переменился в лице, да так, что едва не поперхнулся.

— И в результате, — продолжил Искандаров, вздохнув, — если нужно содействие, то его не будет.

Майор мрачно помолчал и закончил:

— Если с Савельевым не получится договориться, я рискую получить серьезный скандал. И проблемы с работой. Мне этого не хотелось бы.

Все молчали. Я глядел, как пламя лижет новое поленце, которое Фокс только что подкинул в костер.

— Я понимаю, товарищ майор, — сказал я.

Искандаров будто вздрогнул и глянул на меня.

— У вас ваша работа — у нас своя. Если не хотите рисковать, не рискуйте. Никто здесь вас не хочет и не собирается вас заставлять помогать нам. Но спасибо, что попытались.

Пограничники помрачнели еще сильнее. Горохов отпил воды из фляжки и покривился, будто бы сожалея, что в ней нет ничего покрепче. Громила замер, поглаживая волкособа. Фокс смотрел в огонь, и его глаза блестели, отражая пламя.

Искандаров вздохнул. Он сделал такое движение, будто собирался встать из-за костра, но застыл.

— Ай, к черту… — выдохнул он и снова устроился на земле. — Нет, ребята, я вас под трибунал не пущу. Это будет просто несправедливо, — покачал он головой. — Если Савельев упрется — значит упрется. Значит, мы с ним повоюем.

Пограничники переглянулись. Я заметил, что на лице Громилы расцвела улыбка.

— Спасибо, товарищ майор, — проговорил он.

— Ай… — Искандаров махнул рукой.

— Так значит, попробуем поменять Каримова на нас? — подытожил Фокс.

— Именно, — я кивнул, с улыбкой глянул на Искандарова.

Громила задумался. Его широкая ладонь замерла на голове Кара-Тара.

— А он точно клюнет? — спросил он. — Может, ему и Каримов нужен, и нас за решетку упечь хочет — для полного счастья.

— Он не дурак, — ответил я. — Он понимает, что если упрется, то получит войну на два фронта. Искандаров будет бодаться с ним за Каримова через свое начальство. А мы будем молчать на допросах. Дело затянется. Каримов может уйти к другому следователю. И тогда Савельев потеряет все.

— А если он все равно не согласится? — спросил Фокс.

— Тогда будем действовать иначе, — вмешался Искандаров. — У меня есть рычаги. Я не хотел бы их использовать, но если Савельев заупрямится, придется.

— Хорошо, — я кивнул, глянул на Искандарова. — Спасибо вам, товарищ майор.

Он поморщился, замахал рукой — не надо, мол.

— Значит, план такой, — подвел я итог. — Сначала вы, товарищ майор, идете к нему. Предлагаете сделку официально. Как офицер офицеру. Говорите, что Каримов — ваш. Что мы действовали в рамках операции, которую вы санкционировали.

— Ему это очень не понравится, — хмыкнул Искандаров.

— Именно.

— А потом я скажу, что могу уступить его ему. Без бюрократических задержек и юридического крючкотворства, которое точно будет, если он решит за него бороться официально.

— Да, — я кивнул. — Если он соглашается — вопрос закрыт.

— А если все-таки нет? — спросил Горохов. — Товарищ майор говорил, что Савельев принципиальный человек. Что может, — он глянул на Искандарова, — извините, упереться рогом. Что тогда?

— Тогда зайду я. И поговорю с ним по-другому.

Искандаров поднял на меня взгляд и приподнял бровь.

— По-другому? Это ж как же?

— Не волнуйтесь, мирно, — разулыбался я.

— Да уж изволь, — Искандаров выдохнул. — От тебя можно что угодно ожидать.

— Только не сейчас.

— Так ладно, — Искандаров с сомнением глянул на меня. — И что ты ему скажешь? Ты вообще уверен, что он станет тебя слушать?

— Он меня выслушает, — ответил я. — Просто доверьтесь мне.

— И… И что ты хочешь ему сказать? — проговорил Искандаров, нахмурившись и сверля меня внимательным взглядом.

— Еще не знаю, — солгал я.

— Что? Как это не знаешь? — удивился Горохов. — Прапор, ты чего? Того? Это как лезть к псу, который может бешеный, а может и нет!

— Просто доверьтесь мне, — покачал я головой.

— План выглядит ненадежным, — заметил Фокс скептически.

— Саня, — даже Громила напрягся. — Ты только не говори, что решил выдать какую-нибудь глупость. Уж лучше…

— Просто доверьтесь, — прервал его я.

Все замерли. Затихли.

— Скажите, — тихо прервал я всеобщее молчание. — Почему вы пошли за мной, когда я дезертировал?

Пограничники забеспокоились. Стали неловко, суетливо переглядываться. Но все до одного смолчали. Даже майор Искандаров молчал, ожидая развязки.

— Потому что вы мне доверились, — продолжил я. — Доверились и пошли следом, — я опустил взгляд. — И я вам за это благодарен, братцы. Благодарен так, что никогда в жизни не смогу подобрать слов, чтобы выразить эту благодарность.

Все молчали. Костерок мирно трещал. Приятно грел ноги.

— И единственное, о чем я прошу вас сейчас — это довериться мне, — я снова глянул на пограничников. — Сможете?

Они молчали. Взгляды их были опущены. На лицах плясали тени вперемешку с красными отсветами от костра.

— Да. Я смогу, — вдруг сказал Горохов.

Все, даже Искандаров, уставились на него.

— И я, — тихо ответил Фокс.

— Э-э-э-э-х, — Громила разулыбался. — Вы ж знаете, товарищ прапор — куда вы, туда и я. Вы в пекло — и я в пекло. И если уж идти под трибунал, то лучше всей веселой компанией!

Пограничники сдержанно рассмеялись.

— О-о-о-й, да иди ты в баню, — сказал при этом Горохов.

— Так, ясно, — вклинился Искандаров. — План у нас, худо-бедно, есть. И когда идем?

— Сейчас. Вы готовы, товарищ майор?

— Готов. А ты?

— Да.

— Ну так пошли.

Мы медленно, устало поднялись от костра. Погранцы с деланным задором пожелали нам удачи. А потом мы с Искандаровым отправились прочь, оставляя свет где-то позади.

— Вот ночка-то будет, — вздохнул Искандаров, глядя куда-то вперед.

— Товарищ майор, — позвал его я.

— М-м-м?

— Вопрос хочу задать.

— Ну давай.

— Так за кого ж вы тогда болели: за Спартак или за Динамо?

* * *

Оставив Селихова немного позади, Искандаров остановился у дома, где квартировал Савельев. Искандаров задержался на мгновение, поправил кепи и, набравшись решимости, постучал в дверь и шагнул внутрь.

Савельев сидел за невысоким, даже совсем крохотным чайным столом.

Керосиновая лампа отбрасывала на его лицо дрожащий желтоватый свет. Перед ним лежали бумаги — рапорты и протоколы, исписанные убористым почерком.

Он просматривал их, делал пометки карандашом. Когда Искандаров вошел, он поднял голову и отложил карандаш в сторону.

— Виктор Петрович, — проговорил Искандаров, закрывая за собой дверь. — Давайте начистоту.

Савельев указал на подушки, лежавшие прямо на укрытом ковром полу. Искандаров сел, положил руки на колени. Огонек в лампе беспокойно плясал, тени на стенах вздрагивали. Искандаров чувствовал, как ноет спина после долгого дня. Как чешутся старые шрамы от ожогов на руках.

Он выпрямился и заговорил.

— Я много думал, товарищ майор. Думал над вашими словами.

— Какими? — Савельев нахмурился.

— О Каримове.

— И что?

— Он мне нужен. А потому я вынужден сообщить, что забираю его. Соответствующие документы будут готовы к утру.

Савельев засопел. Потер переносицу.

— Так-т-а-а-к, — протянул он. — Интересно девки пляшут. Давайте проясним: мы с вами допрашивали Каримова по делу. Так?

Искандаров смолчал.

— Так, — кивнул сам себе Савельев. — Когда вы закончили разговаривать с ним, я приблизился и задал вам прямой вопрос. Помните?

— Да.

— Я все равно напомню, — продолжал Савельев. — Я спросил вас о том, станете ли вы привлекать Каримова к своему делу. И получил ответ, явно свидетельствующий о том, что вам он не интересен.

— Я не дал однозначного ответа, потому что имел недостаточно информации, — возразил Искандаров. — Теперь все изменилось.

Савельев усмехнулся. Усмешка вышла сухой.

— Вы же знаете, что это неправда, — сказал он. — Никакой новой информации вы не получали. Вы пришли сюда из-за Селихова, так? Пришли торговаться.

Савельев сузил глаза.

— Я знаю, что у вас с ним товарищеские, если не сказать, дружеские отношения. Знаю, что вы предвзяты в этом деле. Верно?

— Селихов и его люди принесли результат, — спокойно ответил Искандаров.

— Селихов и его люди — дезертиры! — Савельев даже привстал из-за стола, но сразу же опустился обратно. — И знают это. Майор Веденин их прикрывает. Всем это понятно! — Он подался вперед. — Они нарушили закон. Нарушили присягу, которую давали Родине. И что теперь? Вы встаете на их сторону?

— А вы не такой принципиальный, как о вас говорят, — холодновато заметил Искандаров.

— Что? — не понял Савельев.

— Вы охотно пользуетесь плодами дел преступников, товарищ майор. Вам не кажется, что это несколько… неправильно?

Савельев промолчал. Его пальцы забарабанили по столу. Искандаров заметил это движение и понял, что попал в точку. Савельев явно не любил, когда его обвиняли в непоследовательности. Но сейчас это было нужно, пусть Искандарову и не хотелось прибегать к такому приему.

— Каримов — вот он, — продолжил Искандаров. — Живой. Готовый давать показания. Уж не знаю, какие у вас личные с ним счеты, но вы сможете их свести.

— Из-за него погиб мой друг, — быстро бросил Савельев.

Искандаров поджал губы.

— Я вам соболезную.

— Да уж как-нибудь обойдусь.

Оба помолчали.

— И чего же вы хотите? Чтобы я отказался преследовать этих пограничников? — наконец спросил Савельев.

— Именно. Взамен получите Каримова, — сказал Искандаров. — Я не стану вам мешать ни в чем.

— А если я откажусь, стало быть, станете.

— Я имею право допросить его по моей линии, товарищ майор. И не знаю, сколько времени займет расследование. И не могу обещать, что именно вы получите Каримова, когда я с ним закончу.

Савельев снова засопел.

— Это низко. Вы покрываете дезертиров и…

— А вы мстите Каримову, прикрываясь законом. Это не низко? — резко прервал майора Искандаров.

Савельев ссутулился. Потер глаза, провел рукой по волосам.

— Кроме того, — продолжил Искандаров, — пограничники не могут считаться дезертирами, пока нет соответствующего судебного решения.

Савельев не ответил. Он долго смотрел на бумаги, разложенные на столике. Но Искандаров понимал — майор смотрит не на них, а сквозь них. Его взгляд был задумчивым и мрачным.

— Каримов — это только часть дела, — проговорил вдруг Савельев. — Дезертирство Селихова и его людей — другая часть. Если я закрою глаза на самовольное оставление части, что я скажу другим? Что можно нарушать присягу, пусть даже во имя благого дела? Что последующие заслуги нивелируют совершенное преступление?

— Вы ничего не скажете, — покачал головой Искандаров. — Майор Веденин, с которым вы не знакомы, недаром написал в своем рапорте то, что написал. Но…

— Но? — Савельев поднял на Искандарова потемневшее лицо.

— Но вы можете удовлетвориться тем обстоятельством, что они действовали в исключительных условиях, — ответил Искандаров. — Что их действия привели к захвату трех особо важных объектов. Что они рисковали жизнью и победили. Что они помогли вам добиться пересмотра дела Каримова. Так ваша совесть останется чиста.

Савельев молчал долго. Он просто сидел за столиком, опустив плечи, и смотрел на документы, сжимая и разжимая губы.

— Закон есть закон, — отрезал он наконец. — Если я начну делать исключения, завтра любой солдат решит, что он может уйти с поста, лишь бы у него была веская причина.

— Сложилось так, товарищ майор, — серьезно сказал Искандаров, — что Селихов — не любой солдат. И вы это знаете. Потому что слышали о «Пересмешнике».

— По уставу, по инструкциям, по закону, в конце концов — он обычный солдат, — покачал головой Савельев. — Обычный прапорщик.

— По закону дело Каримова, наверняка давно закрыто, — ответил Искандаров. — Но вы продолжаете бороться, товарищ майор. Потому что для вас это важно. Селихов — тоже боролся.

— Но я не нарушал закона, — Савельев заглянул Искандарову в глаза.

Искандаров опустил взгляд. Сглотнул. Потом вдруг подался вперед и оперся о столик. Сам глянул на майора Савельева.

— Давай на чистоту, Витя. Если бы ты мог, если бы закон не сдерживал тебя, ты бы хотел взять сейчас пистолет, пойти к Каримову и прямо там застрелить его на месте?

Савельев, не сводя взгляда с Искандарова, тоже подался вперед.

— Я бы хотел этого больше всего на свете.

— Знаю, — Искандаров выпрямился. — Знаешь, а ведь вы с Селиховым во многом похожи. Вы оба принципиальны и не отступаете, пусть даже задача кажется невыполнимой. Но знаешь, что вас различает?

Савельев не ответил.

— Ты ограничен законом, — покачал головой Искандаров, — а Селихов — лишь своей совестью.

Савельев долго молчал. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из камня. Искандаров ждал. Он понимал, что давить дальше нельзя. Нужно дать Савельеву время переварить услышанное.

— Я понимаю, почему он это сделал, — сказал наконец Савельев. — Я даже уважаю его за это. Но закон не знает исключений. И я не могу закрыть глаза только потому, что этот человек мне симпатичен.

— Тогда подумай о другом, — сказал Искандаров. — О Каримове. Ты ждал этого долгие годы. Если ты сейчас упрешься, я буду вынужден бороться за Каримова через свое начальство. Дело затянется. Каримов может уйти к другому следователю. И ты потеряешь все.

Савельев поднял на него взгляд. В его глазах что-то мелькнуло. Искандаров понял, что этот довод оказался самым весомым. Особист боялся потерять Каримова. Он слишком долго ждал этого момента, чтобы теперь рисковать.

Но Савельев все равно покачал головой.

— Я не могу, — сказал он. — Просто не могу.

Искандаров вздохнул. Он сделал все, что мог. Аргументы исчерпались. Он поднялся, одернул китель.

— Жаль, — сказал он. — Я надеялся, что мы договоримся как офицеры.

Он пошел к двери, открыл ее. За дверью стоял Селихов. Он ждал, прислонившись плечом к стене. В темноте его лицо казалось бледным, но глаза смотрели спокойно. Искандаров встретился с ним взглядом и кивнул.

— Теперь ты, Саша, — сказал он.

Селихов вошел. Искандаров закрыл за ним дверь и остался снаружи. Он не уходил. Прислонился к стене и стал ждать.

Ночь была тихой. Где-то далеко плакал ребенок, и женщина успокаивала его тихим, монотонным голосом.

Искандаров слушал эти звуки и думал о том, что сейчас решается судьба хорошего человека. И что он, Искандаров, сделал для этого все, что мог. Остальное зависело от Селихова.

* * *

Я стоял за дверью и ждал.

Голоса внутри то звучали громче, то стихали. Я не пытался разобрать слов. Мне хватало тона. Искандаров говорил спокойно, ровно. Савельев отвечал сухо и отрывисто. Они не договорились. Я понял это по тому, что услышал, как поднялся Искандаров. Как не попрощавшись, зашагал к двери.

Дверь открылась. Искандаров вышел и остановился рядом со мной. В полумраке его лицо казалось осунувшимся.

— Теперь ты, Саша, — сказал он негромко.

Я кивнул и вошел.

Савельев сидел за столиком. Керосиновая лампа освещала его лицо снизу, делая черты резкими и жесткими. Он не перебирал бумаги, не делал пометок. Просто сидел и смотрел на меня. Его руки были спокойно сложены на коленях.

— Вы слышали наш разговор? — спросил он.

— Слышал.

— И что вы хотите добавить?

Я прошел к столу, но садиться не стал. Остановился напротив. Лампа мигала, тени на стенах вздрагивали. Где-то за стеной тихо плакал ребенок, и женский голос успокаивал его.

— Вы хотите справедливости, товарищ майор, — сказал я. — Вот она. Каримов в ваших руках. Грейвз даст показания. Стоун сотрудничает. Все, чего мы добились, мы сделали сами. Если вам нужно наказание, накажите меня. Я был командиром. Я принял решение уйти. Но оставьте парней в покое. Они выполняли мой приказ.

Савельев чуть склонил голову набок.

— Значит, вы признаете, что ушли без приказа?

— Да. Я ушел без приказа, чтобы спасти брата. Мои люди ушли за мной. Я не прошу прощения, ведь понимал, на что иду. Но их я действительно прошу оставить в покое.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Его серые глаза изучали мое лицо, будто искали там что-то. Я не отводил взгляда. Я знал, что этот разговор — последний шанс. Если я сейчас ошибусь, если дам слабину, если скажу не то, он захлопнет ловушку, и тогда уже никто не поможет.

— Вы понимаете, — проговорил он наконец, — что ваше признание я могу использовать против вас?

— Понимаю.

— И все равно признаетесь?

— Да. Потому что это правда.

— А Каримов?

— Если откажетесь допрашивать парней, майор Искандаров отдаст его вам.

Он замолчал. Его пальцы забарабанили по столу. Я ждал. Он думал. Я видел, как он колеблется. Его челюсть сжалась, на скулах заиграли желваки. Он хотел справедливости. Он хотел наказать виновных. Но он также хотел закрыть дело Каримова. И теперь он должен был выбрать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я не стану допрашивать ваших подчиненных, товарищ прапорщик. Они пропали без вести. А теперь нашлись. Каримова же — я забираю себе.

Он сделал паузу. Я ждал продолжения.

— Но вы, прапорщик… — он поднял на меня взгляд. — Вы остаетесь под следствием. И вот что это означает: вы пока не арестованы, но ограничены в передвижении. Вы находитесь в расположении части или там, где вам укажет командование. Вас могут вызывать для допросов и очных ставок. Вы не имеете права покидать зону ответственности без разрешения. Ваше дело не будет закрыто. Если следствие найдет смягчающие обстоятельства, вы отделаетесь дисциплинарным взысканием. Если нет, вас ждет трибунал. Но ваши люди свободны. Это мой предел. Дальше я не пойду.

Я выдохнул. Не шумно, едва заметно, но с облегчением.

— Я согласен.

Савельев поднялся.

— Бумаги я оформлю к утру. А пока вы свободны, прапорщик. В тех пределах, что я обозначил.

— Хорошо, товарищ майор.

Он не ответил. Я развернулся и пошел к двери.

Искандаров стоял снаружи, прислонившись к стене. Когда я вышел, он выпрямился и посмотрел на меня.

— Все? — спросил он.

— Все. Парни свободны. Я остаюсь под следствием.

Искандаров кивнул. Он не стал ничего говорить. Просто хлопнул меня по плечу и пошел прочь. Но во взгляде майора я заметил какую-то едва уловимую горечь.

Я же постоял еще мгновение, глядя в темноту. Ночь была тихой. Где-то далеко перекликались часовые. Я развернулся и зашагал к чайхане, где меня ждали мои люди. Теперь они были свободны. И ради этого стоило пройти через все.

Я шел через темный кишлак, и шаги мои отдавались глухим эхом от глиняных стен. Костер у чайханы виднелся издалека — маленький, дрожащий огонек в море ночи.

Вокруг него темнели фигуры. Громила сидел, скрестив ноги, и все так же поглаживал Кара-Тара. Горохов полулежал, вытянув раненую ногу, и смотрел в огонь. Фокс сидел прямо, скрестив руки на груди. Когда я подошел, все трое подняли головы.

— Ну что? — спросил Громила, и в его голосе дрогнула надежда.

Я остановился у костра. Посмотрел на них. На их усталые, грязные лица. На их глаза, в которых застыло напряжение.

— Все, — сказал я. — С вас сняты обвинения. Вы свободны.

Мгновение тишины. Потом Громила шумно выдохнул.

— Ни хрена себе, — проговорил он и уронил ладонь на голову Кара-Тара. Пес дернул ухом, но не проснулся. — Ни хрена себе, — повторил Громила.

Горохов ничего не сказал. Он сжал кулак и медленно разжал его. Потом откинулся спиной к стене и закрыл глаза. Его лицо показалось мне каким-то постаревшим сейчас. И все же оно сделалось спокойным. Только уголки губ чуть дрогнули.

Фокс посмотрел на меня.

— А ты? — спросил он.

Я смолчал.

Громила напрягся, глянул на Горохова.

Горохов же, с трудом поднялся от стены, обхватив колено здоровой ноги. Уставился на меня обеспокоенным взглядом.

— А ты? — повторил Фокс напряженно.

— А я, — ответил я спокойно. — А я остаюсь под следствием.