Я сидел у мечети, в тени старой чинары. Солнце уже село за горы, и небо на западе окрасилось в густой оранжевый цвет.

Здесь было тихо.

В остальном же кишлаке царила суматоха. После боя местные возвращались в свои дома.

Я слышал где-то вдали, как плачет какая-то женщина. Как громко, отчаянно кричит старик.

Люди приходили домой и находили здесь погибших родственников. Или видели, что в их дом попала реактивная граната, разрушив его до основания.

Из-за стен мечети доносились голоса десантников, осматривавших трофеи. Какой-то сержант ругал рядовых матом.

Жизнь медленно возвращалась в Дараи-Шифо. Старики, женщины и дети выбирались из укрытий в лесу, несмело проходили через дувалы, оглядываясь. Они еще не верили, что все кончилось. Что бой закончился и они выжили. И я понимал их. Понимал и их облегчение, и их горе.

Искандаров, сидевший рядом, протянул мне флягу. Я покачал головой. Он пожал плечами, отвинтил крышку и сделал глоток. Потом вытер губы рукавом и заговорил.

— Вышли мы на вас через Шера-Агу, — сказал он. — Помните такого?

— Помню, — ответил я и машинально потер шрам на щеке. — Его забудешь.

— Он попал к нам после госпиталя. Несколько недель назад. Долго молчал, но потом разговорился. Рассказал о Дагдаре. О том, как ты резал его людей в лесу. Как дрался с ним врукопашную. — Искандаров усмехнулся. — Он назвал тебя Дагдаром. «Человек со шрамом». Я слыхал, духи теперь часто тебя так называют.

Я промолчал. Искандаров продолжил:

— Второй след — информатор среди душманов. Служил Кариму-Паше, но мы завербовали его давненько. Мы встретились с ним на Тишаке. Он сообщил, что Карим-Паша ушел со своими людьми к Дараи-Шифо. Сказал, что у них охота на Дагдара. В тот момент для меня все стало очевидно.

Он сделал еще глоток.

— Мы отправили вертолет на разведку. Пилоты доложили: в кишлаке замечены духи, идет бой. Но что их озадачило — они не увидели ни одного советского солдата среди тех, кто оборонялся. — Он глянул на меня с легкой усмешкой. — Я сразу понял, что это твоя работа. Ты переодел своих людей в афганскую одежду. И не прогадал. Пилоты приняли вас за местных.

— Нужно было, чтобы духи не знали, с кем имеют дело, — сказал я. — И не охотились на советских солдат специально.

— И это, по всей видимости, сработало, — кивнул Искандаров. — Среди советских бойцов очень мало потерь.

Я ничего не ответил. Он помолчал, потом заговорил снова. На этот раз серьезнее.

— Теперь тебе интересно, что будет с тобой и пограничниками?

Я глянул в проем ворот мечети. В них стояли Громила и какой-то парень-десантник. Последний не уступал размерами Громиле, но лицо у него было почти мальчишеское. Видать, парень только до девятнадцати добрался.

Оба они смеялись, и улыбчивый Громила болтал с ним так, будто знал парня уже много лет.

— Мне интересно, что будет с моими людьми, — ответил я. — И с братом.

— Брат твой тут ни при чем, — вздохнул Искандаров. — Он изначально числился пропавшим без вести. Вернется, поговорит немного с особистами. И все будет нормально.

Я молчал. Искандаров тоже. Вдруг майор, сидевший на камне нога на ногу, уселся ровнее. Выпрямился и достал сигарету. Закурил. Продолжил:

— Майор спецназа КГБ Веденин написал рапорт, — проговорил он. — Он указал, что ты и твои люди отстали от группы в ходе боя и потерялись без вести. Он вас прикрыл, Саша. Если бы не этот рапорт, вас бы уже искали как дезертиров. Формально вы не нарушили приказ. Вы просто пропали. А пропавших без вести не судят.

Я слушал. Искандаров смотрел на меня, ожидая реакции. Я кивнул. Он продолжил:

— Но есть одна проблема. — Он вздохнул. — С нами прибыл майор Савельев. Оперуполномоченный Особого отдела. Военная контрразведка. Ты его видел.

— Да, — ответил я. — Тот, что смотрел на меня, как на прокаженного.

— Он самый, — Искандаров усмехнулся, но без всякого веселья. — Савельев — дотошный служака. Педантичный, принципиальный. Для него существуют только устав и приказ. Ничего больше. Он не злой, не садист. Но и не гибкий. Он как топор — рубит прямо, не сворачивая.

Он помолчал, подбирая слова.

— Официально он присоединился к нашей группе, потому что прознал, что во всем этом деле замешан Карим-Паша. Подробностей он мне не рассказывал, но, судя по тому, что первым делом он пошел к нему, — Искандаров кивнул куда-то в сторону дома лекаря, — дело тут нечистое.

— Карим-Паша, — пожал я плечами, — беглый советский офицер.

Искандаров нахмурился.

— Ну что ж. Это многое объясняет. Могу сказать, что Савельев должен быть тебе благодарен, что ты умудрился его захватить. Ума не приложу, как у тебя вышло?

— Долгая история, — я ухмыльнулся. — Расскажу как-нибудь. В соответствующей обстановке.

— С радостью послушаю, — разулыбался Искандаров.

— Однако, вам, товарищ майор, наверное, будет интересно услышать о Кариме-Паше кое-какую другую информацию.

— Да? — Искандаров заинтересовался. — Более важную, чем то, что у нас теперь есть не только Стоун, собственной персоной, но еще и действующий вражеский спецагент ЦРУ?

— Не более. Но тоже важную.

— Я слушаю, — посерьезнел Искандаров.

Тогда я рассказал ему о том, что Каримов перебежал не просто так. Что он, по его собственным словам, стал продуктом того самого «Зеркала». И сделался орудием в руках вражеской разведки.

После этого Искандаров молчал очень долго.

— Это проблема, — проговорил он.

— Я догадываюсь. Савельев захочет его забрать.

— Кажется, — Искандаров вздохнул, — придется с ним пободаться за такой важный экземпляр. Если он сможет дать показания по «Зеркалу»…

— С другой стороны, — теперь плечами пожал я. — У вас есть Грейвз. А он имеет к «Зеркалу» прямое отношение.

— Это дело государственной важности, — качнул головой Искандаров. — Если есть два человека, которые смогут дать показания по делу, я обязан допросить обоих.

— Понимаю. Тогда бодайтесь.

Искандаров снова помолчал.

— Я думаю, Саша, тебе тоже не стоит расслабляться.

— Намекаете, что мне все-таки стоит держать с Савельевым ухо востро?

— Однозначно. Мне кажется, что Каримов — не единственная его цель. — Искандаров понизил голос. — Он слишком много спрашивал о тебе. Слишком внимательно слушал доклады. Он здесь не просто за Каримом-Пашой. По правде сказать, я думаю, что вообще не за ним. Ведь каков был бы шанс поймать его, если бы не ты? А, Саша? Я пока не знаю, что у него есть, но он что-то ищет. И мне кажется, он ищет повод…

Я молчал. Он глянул на меня.

— Я не знаю, что именно он знает, — продолжил Искандаров. — Но я знаю его методы. Он не будет действовать открыто, пока не соберет достаточно сведений. А когда соберет — ударит. Будь с ним внимателен. Но самое главное — не давай ему повода.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я.

Он кивнул. Потом вдруг улыбнулся.

— Ты сделал большое дело, Саша. Захватил Каримова, захватил Грейвза, сохранил Стоуна. Это три живых свидетеля по операциям «Зеркало» и «Пересмешник». Если мы довезем их до Москвы, это будет громкое дело. Очень громкое. И у тебя есть все шансы выйти из этой передряги с наградой на груди, а не в зал военного трибунала. Потому, Саша, прошу тебя. Будь внимателен с майором. И действуй, как умеешь, — не давай себя в обиду.

Я вздохнул. А потом улыбнулся.

— Все будет хорошо, товарищ майор. Все будет хорошо.

* * *

Каримов сидел у стены, привалившись спиной к холодной глине. Руки его были теперь связаны за спиной, веревка натерла запястья.

Он почти не чувствовал боли. Только глухую, давящую тишину, которая поселилась в груди после того, как стихли последние выстрелы.

Тишина была страшнее боя. Бой — это надежда. Шанс. В бою можно выжить, сбежать, переломить ситуацию. В тишине — остается только ожидание.

Он перебирал в уме варианты.

Селихов не убьет его. Он уже понял это. Прапорщик слишком принципиален. Слишком упрям в своей морали. Но Селихов не один. Снаружи, во дворе, ходят еще люди. К нему уже заходили советские солдаты.

Возможно, где-то рядом крутятся и офицеры КГБ.

Каримов слышал голоса вновь прибывших, слышал обрывки фраз.

Он узнал, что Грейвз захвачен. Что бой кончился. Что прибыли какие-то офицеры. Эта новость заставила его нервничать. Он не знал, что это за офицеры. Не знал, чего от них ждать.

И неизвестность была хуже всего.

Пальцы его подрагивали. Он сжал их в кулак и заставил себя успокоиться.

Вдох. Выдох. Он — Карим-Паша. Он держал в страхе целый регион. Он вел переговоры с американцами и пакистанцами. Он пережил десятки боев.

И он не позволит страху взять верх.

Занавеска вдруг одернулась.

Каримов поднял голову. На пороге стоял незнакомый офицер. Сухощавый, подтянутый, с глубокими залысинами и серыми, холодными глазами. Полевая форма его застегнута на все пуговицы. Ни одной лишней складки на брюках.

Движения этого человека были скупы, точны. Он закрыл за собой занавеску и остановился, глядя на Каримова.

Молчал он долго.

Каримов почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ну здравствуй, товарищ подполковник, — проговорил офицер. Голос у него был сухой, без эмоций. — А я ведь тебя искал. Три года.

Каримов вдруг узнал его.

Это был Савельев.

В рамках «Зеркала» Каримова информировали о том, как идут дела после его бегства из советской армии. Он даже фотографии видел.

Сейчас перед ним стоял тот самый особист, который вел расследование его гибели.

Каримову почти не пришлось рыться в памяти, чтобы вспомнить, что Савельев — единственный из группы, кто не поверил в официальную версию. Единственный, кто рыл землю, когда все остальные уже подписали бумаги и закрыли дело.

Каримов помнил его фамилию. Помнил, как нервничал тогда, читая донесения о ходе расследования. Как вздохнул с облегчением, когда узнал, что дело закрыли, а рапорт особиста положили под сукно.

— Нашли, — ответил Каримов с усмешкой, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И что теперь?

Савельев не ответил сразу. Он прошел в комнату, остановился в двух шагах от него. Посмотрел на Каримова сверху вниз.

— Теперь ты ответишь за измену, — сказал он. — За тех, кого предал. За тех, кого убил. За моего друга, который помогал мне в том расследовании и погиб через месяц после того, как дело закрыли. Его машина подорвалась на фугасе. В «безопасном» районе. Странное совпадение, не находишь?

Каримов сжал челюсть. Он помнил эту историю. Помнил, как ему доложили, что проблемный особист потерял своего помощника. Тогда он посчитал это удачей. Теперь эта удача встала перед ним в образе сероглазого человека с залысинами.

— Я не отдавал приказа убить твоего друга, — сказал он. — Мои люди даже не действовали в том районе. Но ты все равно мне не поверишь.

— Нет, — ответил Савельев. — Не поверю.

Каримов вдруг почувствовал, как страх отступает, уступая место злости. Чистой, холодной злости. Этот человек пришел сюда не для допроса. Он пришел отыграться. Получить свое.

Три года он ждал этого момента. Три года мечтал увидеть Каримова связанным и беспомощным. И вот он здесь. Стоит и смотрит сверху вниз. И ждет. Ждет, что Каримов начнет оправдываться. Или молить о пощаде. Или каяться.

— Ты пришел сюда, чтобы отыграться за старые обиды, — проговорил Каримов. Его голос стал жестче. — Но у тебя ничего не выйдет. Если ты изучал мое дело, то знаешь, что я был вынужден… Покинуть Советскую армию. И я…

— Выйдет, — спокойно перебил его Савельев. — Ты предстанешь перед судом. И тебя расстреляют.

Каримов усмехнулся. Страх ушел совсем. Осталась только холодная, хорошо сдерживаемая и контролируемая ярость. Ярость, которая придала Каримову сил.

— Ты плохо понимаешь ситуацию, майор, — сказал он. — Я знаю слишком много. Знаю о планах врага, о действиях иностранных разведок, об операции «Зеркало». Я нужен КГБ живым. Меня будут допрашивать в Москве, а не расстреливать в пыльном кишлаке по прихоти какого-то особиста.

Савельев молчал. Его лицо не изменило выражения. Это разозлило Каримова еще сильнее.

— Ты — никто, — вновь заговорил он. — Ты мелкий чиновник, который три года не мог доказать очевидного. А теперь ты просто пришел поквитаться. Но тебе не дадут. Меня увезут отсюда, а ты останешься здесь, в своей пыли, со своей обидой. И ты так и будешь ждать у моря погоды. Понял?

Он говорил зло, язвительно. Он хотел задеть Савельева. Хотел, чтобы тот сорвался. Лучше всего — ударил его. Тогда Каримов получил бы козырь — жалобу на жестокое обращение, повод тянуть время, мутить воду.

Он видел, как побелели костяшки пальцев Савельева, сжатые в кулак. Видел, как дернулся наконец мускул на его скуле.

«Давай, — думал Каримов. — Ударь. Дай мне повод смешать тебя с грязью…»

Савельев смотрел на него долго. Очень долго. Его глаза были холодны, как лед.

Каримов ждал. Он уже почти чувствовал вкус победы. Но Савельев вдруг выдохнул. Медленно, спокойно. А потом разжал кулаки. И сказал:

— Ты пытаешься меня спровоцировать. Не выйдет.

Он развернулся и пошел к занавешенной двери. Одернул полог.

Каримов смотрел ему в спину. Его собственные пальцы дрожали. Он не добился своего. Савельев уходил. Уходил, не ударив, не сорвавшись, не дав ему ни единого шанса. И от этого было еще страшнее. Потому что этот человек не сломался. А значит — он вернется. И в следующий раз у Каримова не будет возможности спрятаться за слова.

* * *

Савельев подошел ко мне через несколько минут после того, как закончился мой разговор с Искандаровым.

Солнце уже село, и сумерки быстро сгущались над кишлаком.

Десантники из тех, кого не поставили охранять периметр, развели костер за забором мечети, у дороги, и оранжевые отблески плясали на стенах саклей.

Искандаров ушел почти сразу, когда увидел, как во двор мечети вошел мулла. Майор приблизился к старцу и о чем-то с ним заговорил. Я же вышел со двора.

Я стал у ворот, глядя на огонь, и подумал о том, что рассказал мне Искандаров. О Шер-Аге, о вертолете, о рапорте Веденина. О Савельеве.

И вот Савельев появился передо мной.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он сухо. — Уделите мне несколько минут.

Я поднял взгляд. Заглянул ему прямо в глаза, но смолчал.

— Это не допрос. Просто разговор, — проговорил Савельев.

У Савельева было узкое лицо с острым подбородком. Серые, холодные глаза с прищуром и крупный, длинноватый, но ровный нос. Высокий лоб с залысинами над висками. В левой руке он держал планшет с бумагами. Пальцы у него были длинные и сухие. Он смотрел на меня и ждал.

— Хорошо, — ответил я.

Искандаров предупредил меня держать с ним ухо востро. Я понимал, что Савельев вряд ли желает мне добра. Но чтобы понять, как ему противостоять, надо было хотя бы точно убедиться в том, чего он хочет. И посмотреть, что для этого предпримет.

Я поднялся.

Мы отошли в сторону, подальше от костра, туда, где тени от саклей смыкались в сплошную темноту. Искандаров, тоже вышедший из мечети, проводил нас взглядом, но ничего не сказал. Только чуть нахмурился.

Савельев остановился у дувала. Достал из планшета лист бумаги, пробежал по нему глазами, щурясь в полумраке. Потом убрал обратно и посмотрел на меня.

— Я хочу прояснить несколько деталей, — начал он. — Вы не против?

— Спрашивайте.

Савельев поджал губы.

— Как вышло, что вы и ваши люди отстали от группы майора Веденина?

— Бой, — ответил я. — Потерялись.

Что ж… Пришлось отбрыкиваться. Я не боялся трибунала, нет. Но я не хотел тянуть за собой бойцов, которые рискнули всем, чтобы мне помочь.

— Потерялись, — повторил он. — Вчетвером. Вы и пограничники под вашим началом. Все опытные бойцы. Как вы могли потеряться вчетвером?

— В бою всякое бывает.

Он чуть склонил голову набок. Его глаза изучали меня.

— Вы не пытались вернуться в часть?

— Мне кажется, товарищ майор, — проговорил я спокойно, — это все-таки допрос.

— Разве? — Майор зачем-то оглянулся. Пожал плечами. — Вы же видите, что я не веду протокол.

— Я вижу, что он вам и не нужен.

— То есть отвечать на вопросы вы не хотите? — нахмурился он.

— Товарищ майор, — я покачал головой. — Кончайте ломать комедию. Вы — офицер особого отдела. Контрразведчик. Полагаю, вы уже поняли, кто такой этот Карим-Паша, когда поговорили с ним, но не могли знать ни то, кто он, ни то, что он будет здесь, пока не прибыли сами. Так что давайте с вами перестанем ходить вокруг да около, и вы скажете прямо, зачем прилетели.

Майор Савельев уставился на меня. Смотрел долго и, казалось, почти не моргал. Потом засопел.

— Майор Веденин, который был вашим командиром в операции, призванной найти Стоуна, написал в своем рапорте, что вы и ваши люди «пропали без вести».

Я не ответил, просто продолжал молча смотреть на майора.

— Но знаете что? — продолжил он. — Несколько недель назад мне поступило тайное сообщение. В нем информатор докладывал, что четверо военнослужащих, пограничников, приданных группе Веденина, отнюдь не пропали. Они ушли, — он сузил глаза. — Вы дезертировали, Селихов. Дезертировали, чтобы спасти своего брата. И, стоит отдать вам должное, у вас это получилось.

Он помолчал немного. Скривил губы.

— А позже к вам присоединились и еще трое пограничников, шедших в группе Веденина. Так?

— Если вы хотите арестовать меня, — покачал я головой, — можете сделать это прямо сейчас. Но парней не трогайте. Они тут ни при чем.

— Так? — холодно, с нажимом, переспросил Савельев. — Или не так?