Грейвз сидел в углу разрушенной сакли, привалившись спиной к холодной глиняной стене.

Плечо, после того как их с Хехадом обстреляли русские, ныло тупой, непрекращающейся болью.

Он прижимал к нему ладонь и чувствовал, как повязка под одеждой, которую он только что наложил, стала влажной.

Крови было немного, но боль не давала сосредоточиться. Наган он держал в правой руке, стволом вверх, прижав его к груди.

Палец лежал на спусковом крючке. Грейвз ждал.

Снаружи послышались шаги. Он быстро распознал, что пришедших было двое.

Грейвз замер.

Перестал дышать. Шаги приближались, и вместе с ними до него доносились голоса. Это была русская речь.

Один голос — спокойный, низковатый, но явно принадлежащий молодому человеку. Второй — резкий, дерганый, злой.

Грейвз почти не понимал слов. Он кое-что знал на русском, но по уровню этого знания не дотягивал даже до того, чтобы более-менее свободно на нем изъясняться.

Лишь отдельные обрывки фраз, которые доносились сквозь глиняную стену и были ему понятны: «Хаджи», «пленные», «ты ошибаешься». Он не пытался разобрать смысл. Ему было плевать, о чем они говорят. Важно было только одно: они здесь. Совсем рядом. В нескольких метрах.

И они могут его найти.

Грейвз прикрыл глаза. Сердце колотилось так громко, что, казалось, оно выдаст его. Казалось, комми вот-вот услышат этот ритмичный, громкий звук и отыщут его.

А потом застрелят. Грейвз очень боялся, что его застрелят.

Он ненавидел этот страх. Ненавидел себя за то, что сидит здесь, как крыса в норе, и молится, чтобы эти двое прошли мимо.

Он, Алан Грейвз, оперативник ЦРУ, будущий конгрессмен, сын своего отца, сидит в вонючей сакле с простреленным плечом и трясется от каждого звука. Это было унизительно. Даже невыносимо. Но он терпел. Потому что хотел жить. Потому что не для того он прошел весь этот путь.

Он не должен был сдохнуть в этой дыре. О, нет, сэр. Только не Алан Грейвз.

Голоса то стихали, то вспыхивали снова. Один из русских что-то рассказывал — долго, с такой интонацией, будто что-то вспоминал. До Грейвза донеслось странное сочетание: «Колька Лосев». Он нахмурился, но тут же отбросил эту мысль. Неважно. Пусть болтают. Лишь бы ушли.

Время, казалось, тянулось бесконечно.

Плечо ныло, во рту пересохло. Грейвз облизал губы и почувствовал вкус пыли. Он думал о том, как дошел до этого. Как все рухнуло.

Каримов в плену. Мэддокс мертв или пропал. Шир-хан убежал, как трусливая крыса. Мансур — тоже. Хехад с простреленной головой остался лежать в пыли.

А он, Грейвз, последний, кто еще держался, сидит здесь и ждет, когда двое русских закончат свой чертов разговор.

Идеальный план, который он выстраивал месяцами, рассыпался в прах за один день. Из-за одного человека. Из-за этого прапорщика Селихова.

Грейвз вдруг подумал о нем. Подумал, что Селихова и его брата не зря внесли в списки «Зеркала». Если бы удалось его завербовать, возможно, он принес бы ЦРУ много пользы. Несомненно, этот человек для своих двадцати лет был довольно талантливым парнем.

Почему-то Грейвз почувствовал, что эта мысль раздражает его. В своей голове он использовал именно это слово — «раздражает». Он предпочел не замечать того, что тело его отреагировало иначе. Пульс ускорился еще сильнее, а дыхание стало совсем сбивчивым. На лбу выступила неприятная, липкая испарина.

Мысль о странном советском прапорщике заставила его бояться еще сильнее. Пусть даже умом Грейвз не связывал одно с другим.

Наконец голоса стихли.

Один из русских ушел. Шаги удалились и растворились в тишине.

Грейвз выждал еще несколько минут. Ни звука. Только ветер шуршал пылью снаружи, задувал в пролом в стене.

Он осторожно, превозмогая боль в плече, поднялся на ноги и выглянул в этот пролом. Переулок был пуст.

Грейвз выскользнул наружу.

Он хотел пройти тихо, просочиться сквозь эту улицу и исчезнуть где-нибудь в переулках.

И только когда Грейвз вышел, он заметил, что не один на улице. Алан Грейвз не смог осознать в тот момент, что его собственный страх подгонял его скорее покинуть укрытие и затеряться где-нибудь, чтобы улизнуть из этой дыры с наступлением ночи.

А еще — он не смог заметить двух комми, которые, как ему казалось, уже ушли отсюда.

Один стоял дальше по улице, а другой шел почти что в его сторону, но смотрел куда-то влево и вверх, над крышами этих уродливых домишек.

А потом — он начал оборачиваться.

Грейвз увидел его лицо — молодое, изможденное и грязное, с широкими скулами и светло-голубыми глазами. Он носил афганскую одежду. Грейвз почему-то подумал, что он мог быть местным. Но мог и русским. В конце концов — какая разница?

В голове у Грейвза что-то щелкнуло. Паника захлестнула его в мгновение ока. Он вскинул руку, взвел курок и наставил ствол револьвера прямо в лицо солдату.

Рука его дрожала. Солдат замер.

Грейвз выдохнул хрипло и сдавленно. Удержался от того, чтобы выругаться. Ведь только что он выдал себя. Только что превратился из невидимки в мишень.

Теперь оставалось только одно — действовать. Делать хотя бы что-то. Но что? Что дальше? Куда идти? Где укрытие?

Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Он не знал, что делать. Просто стоял, указывая наганом на чужое лицо, и ждал.

А чего именно — он сам не понимал.

* * *

Я обернулся на звук. Характерный металлический щелчок взводимого курка — его ни с чем не спутаешь.

Саша стоял посреди переулка, замерев как вкопанный. Его глаза расширились, рот приоткрылся. Рядом с ним, в проломе стены полуразрушенной сакли, темнела фигура.

Я рассмотрел грязную одежду, короткие темные волосы и… его дикий взгляд. Человек направил наган на Сашу. Его рука дрожала, но ствол смотрел ровно прямо моему брату в лицо.

Грейвз.

Я узнал его сразу. Тот самый американец, который пришел сюда вместе с душманами. Тот, о котором говорили Стоун и Каримов. Тот, кто дергал за ниточки, пока другие умирали.

Пусть я никогда раньше его не видел, но не узнать его было сложно. Слишком он отличался от остальных, кого мне доводилось видеть за последнее время — добротная полевая форма, гладко выбритое, хоть и грязноватое лицо, ухоженные, по-солдатски остриженные короткие волосы.

Его лицо с правильными чертами выглядело бы благородно, если бы не грязь и тот ужас, который отражался на нем.

Казалось, американец просто завис, наставив оружие на моего брата. Завис и сам не знал, что с этим делать.

А еще — он был ранен.

Левый рукав куртки пропитался кровью, руку он прижал к телу. Дышал Грейвз тяжело и с хрипом. Да так, словно он загнанный в ловушку зверь. Но зверь раненый, напуганный и оттого опасный вдвойне.

В голове пронеслось сразу несколько мыслей. Первая: он один. Вторая: у него наган. Третья: патронов мало, стрелять он не хочет, иначе уже выстрелил бы. Четвертая: он в панике. Паника делает его непредсказуемым, но и уязвимым. Паникующий человек совершает ошибки. Нужно только дать ему время.

Саша не шевелился. Он стоял, глядя прямо перед собой, и только желваки играли на его скулах.

Я видел, как он сжимает и разжимает кулаки. Как холодно смотрит в дуло нагана и на внезапно появившегося перед ним врага. Он хотел броситься. Хотел ударить. Но наган не оставлял ему выбора.

Я быстро понял — Саша уже прикидывал, успеет ли перехватить руку, отвести ствол, ударить в горло.

Не успеет. Грейвз стоял слишком далеко. Был слишком напуган и оттого — особенно опасен.

Если Саша дернется, пуля войдет в голову моему брату раньше, чем он сделает первое движение.

— Тихо, — сказал я. Сказал медленно, спокойно. На русском, но простыми словами, чтобы Грейвз понял по интонации. — Спокойно. Никто ни в кого не стреляет.

Грейвз вздрогнул. Его глаза метнулись ко мне. Он что-то забормотал на английском, сбивчиво и быстро, потом перешел на ломаный русский:

— Руки! За голова! Оба!

Я видел, как трясется его рука. Как бегают зрачки. Как капли пота стекают по вискам. Он был на пределе. Еще немного, и он сорвется.

— Хорошо, — ответил я. — Хорошо. Мы тебя поняли. Только тихо.

Я не поднял руки. Просто стоял, глядя ему в глаза. Саша тоже не двигался. Грейвз заметил это. Его паника усилилась.

— Hands up! — заорал он, срываясь на английский. — Now! Или стрелять! (пер. Руки вверх, быстро)

— Ты не хочешь стрелять, — сказал я все так же спокойно. — Если выстрелишь, сбежится весь кишлак. Тебя убьют через минуту. Но ты же не хочешь умирать?

Он замолчал. Его глаза бегали. Я понял, что до него не доходит, что я имею в виду.

Тогда я покачал головой — мол, не нужно стрелять.

— Hands up! — повторил он.

— Окей-окей, — тихо проговорил я, медленно кивая. Потом завел руки за голову.

Я продолжал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, убедительно:

— Тебе нужно уйти отсюда живым. И нам с братом тоже нужно уйти живыми. Давай поможем друг другу.

— What⁈ (пер. Что?)

— Живым, — повторил я, — ты — живым, — я указал на него, — мы живыми, — указал на Сашу и себя мизинцем не до конца заведенной за голову руки, — я помогу.

— Живой? Помогу? — повторил он, коверкая слова.

— Да. Yes, — ответил я.

Саша зыркнул на меня. Потом на Грейвза. Нервно сглотнул, но не произнес ни слова.

Грейвз издал короткий, нервный смешок.

— Ты ложь. Ловушка. You're lying!

— Здесь есть тропа, — сказал я, указывая назад. — Вниз по склону. Незаметная. Я покажу. Ты уйдешь. Мы останемся. Никто не пострадает.

— What the fuck are you saying? I don't understand! — разозлился Грейвз. (пер. Что, черт возьми, ты говоришь? Я не понимаю!)

Я заметил, что рукав его левой руки намок от крови еще сильнее.

— Road. Over there. I show you, — проговорил я, с трудом подбирая слова. (пер. Дорога. Вон там. Я покажу.)

Грейвз задумался. Он колебался.

Его рука с наганом дрожала все сильнее. Он понимал, что без помощи ему не выбраться. Понимал, что один не найдет дорогу. Понимал, что я прав — он не хочет умирать. И от этого согласился.

— Я подойду? — тихо спросил я, держа руки на весу, — у меня нет оружия. Я…

— Стоять на место, — приказал он и на миг указал на меня стволом револьвера, впрочем, быстро вернул его на Сашу. — Ты, — кивок на Сашу, — вперед. Медленно.

Саша бросил на меня быстрый взгляд. Я едва заметно кивнул. Он двинулся вперед, и Грейвз пристроился чуть позади, держа наган у его затылка. Когда мы с Сашей поравнялись, я пошел рядом, стараясь не делать резких движений.

Мы медленно двинулись вперед.

— Покажи. Дорога, — отрывисто сказал Грейвз, кивнув наганом куда-то вперед.

— Окей, — глянул я на него, чуть обернувшись, — туда.

— Ah?

— Вон туда, — я кивнул головой вперед и налево.

Конечно, никакой тропы не было. Я указал наобум. Мне нужно было потянуть время. Подождать, когда он ошибется.

А он ошибется. И я ждал этого. Мне нужно было, чтобы он проявил себя — закричал, сорвался, показал, где у него предел. Я уже видел этот предел. Еще немного, и он начнет делать глупости.

Вопрос был только в том — чем нам с Сашей его глупость обойдется. Мне нужно было сделать так, чтобы обошлась она максимально малой кровью.

Саша вдруг скосил глаза на Грейвза и процедил сквозь зубы по-русски:

— Тебе не жить, сученышь.

Грейвз услышал это. Он не понял слов, но уловил тон. Уловил, что в нем была угроза.

— What did you say⁈ — заорал он. — What the fuck did you just say⁈ Shut your mouth! Я тебя стрелять! I'll blow your fucking head off! (пер. Что ты сказал? Что, черт возьми, ты сейчас сказал? Заткни рот! Или я разнесу твою чертову голову!)

Он приставил наган вплотную к затылку Саши. Его палец лег на спуск. Я видел, как побелела костяшка. Одно движение — и все. Конец.

— Тихо, тихо, дружище, — протянул я успокаивающе, — тише.

— What did you say⁈ (пер. Что ты сказал?)

— Тихо. Peace, my friend. Не стреляй. (пер. Мир, мой друг.)

— Then shut up and fucking go! (пер. Тогда заткнись и иди.)

— Окей-окей, — покивал я почти дружелюбно.

Грейвз чуть убрал оружие от головы Саши, и мы продолжили двигаться вперед.

Саша зло глянул на меня.

— И мы это так оставим? — прошептал он. — Я могу…

Грейвз снова услышал его слова, снова раскричался и ткнул Сашу пистолетом в затылок. Саша замер.

— Молчи, — резко сказал я Саше. Потом перевел взгляд на Грейвза и снова заговорил спокойно, мягко, как с испуганным животным: — Тихо. Он просто нервничает. Как и ты. Мы все нервничаем. Давай просто дойдем до тропы, и ты уйдешь. Хорошо?

Грейвз тяжело дышал. Его глаза налились кровью. Пот струился по вискам.

Американец вряд ли понял хоть слово. Но уловил настроение, а потому — сдержался. Опустил наган чуть ниже, к плечу Саши.

— Идти, — бросил он.

Мы двинулись по переулку. Я шел чуть впереди, Грейвз держался сзади, прикрываясь Сашей. Саша бросал на меня короткие взгляды. В его глазах был вопрос: что дальше? Я молчал. Думал. Ждал подходящего момента. Нужно было, чтобы Грейвз отвлекся. Хотя бы на секунду. Хотя бы на долю секунды.

И этот момент настал.

Мы вышли на перекресток. Я заметил движение в соседнем переулке еще до того, как Грейвз их увидел.

Это был Фарук. Он шел первым, его рука лежала на ремне автомата. За ним еще трое.

Я скрыл свое удивление, когда увидел их. Все потому, что троица носила советскую форму.

Следующий взрыв удивления, который мне пришлось удержать в себе, пришел почти сразу вслед за первым.

Это были майор Искандаров, еще какой-то офицер и солдат-десантник.

Они прочесывали кишлак. Двигались методично и спокойно. Фарук что-то говорил Искандарову, показывая рукой вдоль улицы, и тот кивал в ответ.

Грейвз увидел их на мгновение позже меня. Он дернулся, как от удара током. Я заметил, как его глаза расширились, как рот приоткрылся в беззвучном крике. Он запаниковал. Причем окончательно.

— Fuck! — выдохнул он.

А потом — выстрелил в них.

Пуля прошла над моим плечом, в нескольких миллиметрах от уха. Звук выстрела ударил по перепонкам, и в то же мгновение я уже двигался.

Тело сработало само, быстрее мысли. Разворот, перехват — моя левая рука сомкнулась на его запястье, выворачивая кисть наружу. Наган выпал из разжавшихся пальцев. Я довернул корпус, используя инерцию его собственного тела, и бросил через бедро. Грейвз перекувырнулся в воздухе и рухнул спиной на землю.

Земля дрогнула от удара.

Я оказался сверху, прижал его коленом к груди, не давая вдохнуть, и подхватил наган с земли.

— Не стрелять! — крикнул я приближающейся группе, поднимая пистолет над головой. — Он обезврежен!

Вся группа замерла с вскинутыми автоматами и винтовкой. Они были в паре десятков метров, и я видел их лица — удивленные, напряженные, с расширенными от неожиданности глазами.

Грейвз глухо ругался подо мной. Шевелился, как прижатый лопатой червяк, но почти не сопротивлялся.

Фарук, присевший было за угол, отошел от удивления первым. Он выпрямился и ухмыльнулся. Его губы разошлись в довольной улыбке.

— Дагдар, — проговорил он с уважением.

Искандаров тоже улыбался. Он приосанился, опустил оружие. Даже заложив руку за спину. Посмотрел на меня с каким-то странным, почти отеческим удовлетворением.

Он даже не дернулся во время выстрела. Только чуть сместился в сторону, чтобы дать себе обзор. Профессионал. Он знал, что я справлюсь.

А вот второй офицер — мужчина под сорок с суровым, грубым лицом, мрачно смотрел то на меня, то на Грейвза.

Американец подо мной все еще кряхтел и пытался пошевелиться. Я чуть ослабил давление, давая ему дышать.

— Рад видеть вас, прапорщик Селихов! — произнес Искандаров. — Выглядите ужасно, но, вижу, навык не потеряли!

Я поднял взгляд на майора.

— И вам не хворать, товарищ майор, — ответил я, вытирая пот со лба. — Рад, что вы нас нашли.