Я остановился в нескольких шагах от афганцев и Саши. Стоун за моей спиной тоже замер. Я слышал его дыхание. Он ждал.

— Что ты делаешь, Саша? — спросил я.

Он обернулся. Лицо его было спокойным. И даже каменным.

— Ты что, не видишь? — бросил Саша раздраженно.

— Я не отдавал приказа расстреливать пленных.

Саша усмехнулся.

— Это не пленные. Это нелюди. Если ты не понял, братик, они собирались убить всех нас подчистую. Всех до единого.

Я смолчал, глядя на него. На его сжатые челюсти. На побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулаки на скрещенных на груди руках. Но самое главное — Саша считал, что поступил правильно.

— Пойдем, отойдем, — сказал я.

— Зачем?

— Надо поговорить.

— А что? — он вскинул голову. — Говори здесь! Чем ты недоволен? Или что, добреньким решил стать, когда не надо?

— Пойдем, отойдем, — повторил я. На этот раз жестче.

И тут вперед выступил Джавед. Он заговорил на дари. Голос его был злым и резким. Он смотрел прямо на меня. Стоун переводил, стараясь успевать за его словами:

— Он говорит, что эти люди убили сегодня многих в Дараи-Шифо. А значит, теперь они тоже должны заплатить собственной жизнью. В конце концов, они убили его брата.

Я повернулся к Джаведу. Посмотрел ему в глаза.

— Спроси, кто конкретно убил его брата, — сказал я Стоуну. — Может, вот этот человек? — я указал на труп у стены. — Или вот тот?

Стоун перевел. Джавед молчал. Его челюсть сжалась.

— Жестокость полезна в рукопашной рубке, — продолжал я. — Полезна, когда перед тобой вооруженный противник. Но жестокость ради жестокости бессмысленна. И делает тебя слабым.

Саша вдруг вздрогнул. Видимо, слово «слабым» задело его сильнее, чем я ожидал.

— Слабым⁈ — он шагнул вперед. — Если ничего не сделать, твои пленные завтра же вернутся в горы, а послезавтра будут убивать советских солдат!

— Как и мы завтра вернемся в армию и будем убивать их, если прикажут, — ответил я. — Это война.

— Ты не видел, что они делают с нашими солдатами! А я видел! — его голос сорвался. — Я видел, как душманы минировали раненых, чтобы убить тех, кто захочет им помочь! Я видел, как они делали из пленных ходячие мины! Я…

— Я знал проповедника, который отправлял афганских детей на войну, — перебил я. — Видел, как душманы привязывали заминированных и раненых советских солдат на баррикадах, пересекающих дороги, чтобы остановить наши колонны.

Саша замолчал. Я продолжал:

— Но видел и другое. Видел, как некоторые наши офицеры приказывали расстреливать мирных жителей без суда и следствия, считая их духами. Видел, как идиоты-командиры бомбардировали кишлаки вместе с людьми, чтобы выбить оттуда горстку душманов. Видел, как пытали пленных. Это война, Саша. Тут есть место и героизму, и самой грязной низости.

Я замолчал. Выдохнул и продолжил:

— Ты думаешь, на войне сложнее всего убить врага? Сложнее всего победить в бою или выжить?

Я покачал головой.

— Нет. Сложнее всего здесь остаться человеком. Сложнее всего отказаться от дел, за которые тебе будет стыдно всю оставшуюся жизнь.

Он смотрел на меня. Глаза его были красными. Может быть, они покраснели от усталости, а может быть, от чего-то еще.

— Я не хочу, чтобы тебе было стыдно, — сказал я тише. — Не желаю, чтобы мой младший брат до конца дней мучился совестью за то, что когда-то совершил. Хватит. Пусть хоть один из нас избежит этого.

Я замолчал. Почувствовал, как эмоции переполняют меня. Как что-то поднимается из груди и сжимает горло. Я знал, что они это видят. Все они. Стоун, Джавед, лекарь на ступенях. Знал, что сейчас я не в силах скрыть то, что обычно прятал глубоко и далеко. Но мне было уже все равно.

— Паш? — тихо прошептал Саша.

— Отойдем, — ответил я резче, чем нужно. И злее, чем хотел.

Он опустил голову. Затоптался на месте, как провинившийся школьник.

Я видел, что он растерян. Что он не ожидал от меня таких слов.

Таких эмоций.

Я перевел дыхание и обернулся к Стоуну. Джавед уже раздавал указания своим людям. Они оттаскивали тела, переговаривались вполголоса. Лекарь Абдул-Хаким стоял на ступенях дома, прикрыв рот руками. В его глазах застыл ужас.

— Защищай дом лекаря, — приказал я Стоуну. — Застрели любого, кто попытается подойти ближе пяти шагов. И пошли Абдул-Хакима за помощью. Пусть приведет кого-нибудь из наших.

— Понял, — кивнул Стоун серьезно.

Я повернулся к Саше.

— Пойдем. Нужно поговорить.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел в землю.

Я пошел прочь со двора, не оборачиваясь. Через несколько секунд услышал его шаги за спиной. Шаги тяжелые и неуверенные. Он шел за мной.

И это было уже что-то.

Я шел через кишлак, и Саша следовал за мной. Его шаги отдавались глухим хрустящим звуком за моей спиной.

Мы не разговаривали. Мне просто не хотелось с ним говорить. Ему, кажется, тоже.

Но поговорить было надо.

Переулки сменялись переулками, дувалы тянулись бесконечно, и каждый поворот казался одинаковым. Солнце уже почти село. Длинные тени от саклей сливались в сплошную темноту.

Я остановился у крайней сакли. Дальше начинался пустырь. Ветер гнал по нему пыль и мелкий мусор. Я опустился на большой плоский камень, врытый в землю у стены. Сел. Упер локти в колени.

Саша остановился в нескольких шагах. Он не смотрел на меня. Скрестил руки на груди и глядел куда-то в стену. Его лицо было надувшимся, как у обиженного ребенка. Он ждал. Я не спешил начинать.

— Я понимаю, — сказал я наконец. — Ты видел многое. И больше никогда не будешь прежним. Так часто случается, когда уходишь на войну.

Он не ответил. Я продолжил, немного повременив:

— Что было в плену? Что ты видел?

— Ничего, — буркнул он. — Плен как плен.

— Ты как не умел врать, так и не научился, — вздохнул я.

Он поджал губы. Я ждал. Тишина затягивалась. Ветер шуршал пылью на ближайшем перекрестке.

— Хочешь знать, что я видел? — проговорил он наконец.

— Да.

— Я насмотрелся на их нравы, — начал он тихо, но с каждым словом его голос становился громче. — На их порядки. Они бесчестны. Они прикрываются религией, но убивают друг друга без зазрения совести. Иногда по сиюминутной прихоти! Понимаешь? Они вероломны, Паша! И… И никому из них нельзя доверять.

Он перевел дыхание.

— Если они так ведут себя друг с другом, почему должны вести себя иначе с нами? — отмахнулся он. — Нам рассказывают об уважении к их вере и традициям, о долге интернационального воина, но все это ничего не стоит, когда ты видишь, как человек, которого ты считал своим товарищем, предает тебя, боясь за собственную шкуру. Когда видишь, как другой, которого ты спас от смерти, даже не взглянет на тебя с благодарностью. Он скорее позовет надсмотрщиков, лишь бы так, как хочет он!

Он уже почти кричал.

— Знаешь, что будет, если относиться к ним с милосердием⁈ Они ударят тебя в спину! А потом будут плевать на твой труп! А это значит, чтобы спасти себя и близких — ударить нужно первым!

Саша замолчал, отвернулся. А потом негромко, но с настоящим отвращением проговорил:

— Они звери. Недолюди, не заслуживающие даже ногтя с мизинца любого из советских солдат.

Я помолчал.

— Ты ошибаешься, — тихо проговорил я.

— Да? — он резко повернулся ко мне. — А как же Хаджи? Ты доверился ему, а он тебя предал! А Джавед? Ты видишь, как он смотрит на нас? Мы бок о бок кровь проливали, а он глядит так, будто готов вогнать тебе нож в спину! Что ты на это скажешь?

— Ты говорил с Каримом-Пашой? — глянул я на Сашу.

Он осекся. Нахмурился.

— Нет. При чем здесь это?

— Каримов — советский офицер, — сказал я. — Он получал образование в Союзе. Служил в советской армии. Общался с советскими солдатами и офицерами, которые «не такие», как афганцы. Ведь так?

— И что? — выпалил Саша.

— И он предал своих.

— Неудивительно, — Саша раздражительно прыснул. — Он тоже из этих!

Я вздохнул. Посмотрел на него долгим взглядом. Потом заговорил тихо:

— Помнишь Кольку Лосева?

Саша моргнул. Нахмурился.

— Лося? Конечно, помню. А что?

— Помнишь, в детстве. Когда нам было лет по восемь — десять, он взял твоего змея?

Саша замер. Его лицо изменилось. Он помнил эту историю.

Мы тогда пацанами были. Колька Лосев жил в соседнем дворе, верховодил в нашей компании.

Как-то раз Саша смастерил воздушного змея из газет и планок. Он потратил на него целую неделю. Клеил, сушил, рисовал на нем красные звездочки.

Змей получился отличный. Легкий, маневренный. Саша гордился им страшно. И вот Лось попросил запустить его. И Саша ему доверился.

Лось побежал с катушкой в руках, змей взмыл, а потом ветер швырнул его на провода. Лось испугался, что его накажут, бросил леер и убежал.

А когда взрослые спросили у нас, чей змей висит на проводах, он сказал, что Саша сам его запустил, а он, Лось. Сказал им, что предупреждал Сашу, что так нельзя.

Сашу наказали.

Он ревел весь вечер. Не от несправедливости. От того, что друг его предал.

Предал простой советский мальчишка. Такой же, как мы.

Я замолчал. Саша тоже молчал. Он смотрел в землю.

— Мы были детьми, — проговорил он наконец. — Это все пустяки.

— Тогда для нас это было серьезно, — возразил я. — Ровно так же, как война сейчас. Помнишь? Мы испугались так, что в окопе не всегда бывает страшнее.

Он сглотнул. Ничего не ответил.

— Люди бывают разными, Саша, — вздохнул я. — Особенно на войне. Особенно когда вокруг смерть и опасность.

Я поднялся с камня. Помолчал немного.

— Ты можешь думать и делать что хочешь, — сказал я наконец. — Я знаю — словами тебе не помочь. Потому мне достаточно, что ты жив.

Он стоял, опустив взгляд. Я пошел прочь.

— Но знай, — добавил я, не оборачиваясь. — Расстреливать пленных я не позволю никому. Тебе тоже.

— Куда ты? — его голос прозвучал глухо.

— У меня еще много дел.

— Подожди, — он вдруг заторопился следом. — Может, помощь нужна?

— Нет, справлюсь. Отдыхай, Саша.

Я шел по переулку, и его шаги стихали позади. Он больше не шел за мной. Замер где-то за моей спиной. Замер и затих.

А потом я услышал щелчок. Характерный металлический звук взводимого курка.

Я обернулся.

Саша стоял посреди переулка с лицом, на котором застыло удивление.

Рядом с ним, в проеме разрушенной сакли, темнела фигура. Грязная одежда, спутанные волосы, дикий взгляд.

Человек держал в руке взведенный наган.

И ствол его оружия был направлен Саше в лицо.