— Вперёд! Стрелковой цепью! Уничтожить врага!

Громила подхватился первым. Он схватил чей-то автомат и рванул вперёд, широко расставляя ноги при беге. Лицо его было перемазано пылью и копотью, но глаза горели. Фокс поднялся из-за укрытия и занял левый фланг. Горохов, хромая, выдвинулся правее. Саша выскочил из арыка, махая афганцам рукой. Стоун поднялся чуть позади меня, переводя афганцам мои команды.

— В атаку! Вперёд!

Поднялись и афганцы. Они с криками «Аллаху акбар!» бросились вперёд, на ходу стреляя из винтовок.

— В атаку! — кричал я. — Ура!

— У-у-р-а-а-а! — подхватил вдруг Громила, подбирая чей-то автомат на ходу.

— У-р-р-а-а-а! — кричал Горохов, перекрикивая афганцев.

— У-у-р-а-а! — внезапно заорал Стоун за моей спиной.

«Ура» закричали и сапёры.

Так советские бойцы поднялись в бой вместе с афганцами, перекрикивая боевые кличи друг друга.

Духи, тем временем, ещё отстреливались.

Отдельные выстрелы и редкие очереди ещё раздавались где-то впереди. Они не были сломлены до конца, старались выжить, не зная, за что им браться. Не зная, бежать или защищаться от нас.

Но напор наш был страшен. Они видели, как их товарищи бежали. Видели, как вертолёт накрыл их позиции гранатами где-то на краю кишлака. Видели, как падали убитые. И теперь на них шли мы, те, кого они ещё час назад считали обречёнными.

Первая группа попыталась закрепиться в переулке у чайханы. Громила срезал двоих одной длинной очередью, третий побежал. Фокс снял его одиночным.

Слева, у рынка, ещё шёл бой. Афганцы Джаведа зачищали проходы между саклями. Слышны были выстрелы, крики на дари.

Мы двигались быстро, но организованно. Мои люди продолжали сохранять строй, двигались решительно, но осторожно. Шли единой цепью. Афганцы почти сразу рассеялись.

И всё же мы не давали духам опомниться.

Переулок за переулком, сакля за саклей, мы выбивали пытавшегося отступить врага.

Громила заглядывал в каждый двор, что попадался ему на пути. Горохов и сапёры прикрывали тылы. Стоун координировал афганцев. Саша держался справа от меня. Он шёл молча, лицо его было каменным. Я заметил, как он добил раненого духа, лежащего на земле и просившего пощады, короткой очередью в грудь. Добил без колебаний, без эмоций. Просто сделал шаг, нажал на спуск и пошёл дальше.

Я ничего не сказал ему. Времени не было.

У крайней сакли, на окраине кишлака, мы наткнулись на группу из трёх душманов. Они не стреляли. Один из них, тощий, с трясущимися руками, бросил автомат на землю и закричал на дари, поднимая руки. Те двое, что были рядом с ним, тоже побросали оружие. Взмолились о чём-то.

Стоун перевёл, хотя особой нужды в этом не было:

— Просят пощады. Говорят, что сдаются.

Я остановился. Посмотрел на них. Первый душман, на которого я обратил внимание, дрожал. Его лицо, покрытое оспинами, было серым от страха. М-да. Уверен, что ещё полчаса назад все они наперегонки бежали, чтобы убивать шурави. Но сейчас они были безоружны. И не представляли угрозы. Теперь они были пленными.

— Разоружить, — приказал я. — Отвести к лекарю. Пусть сидят вместе с Каримовым.

Саша глянул на меня. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное.

— Может, сразу здесь? — спросил он тихо.

— Побереги патроны, — холодно бросил ему я.

Саша ничего не сказал. Только сжал автомат крепче. Громила и Седых подняли духов с земли и повели прочь. Один из духов, проходя мимо меня, что-то забормотал на дари. Стоун перевёл:

— Говорит, Аллах вознаградит тебя за милосердие.

— Передай этому духу, — бросил я, — пусть лучше помалкивает.

Через полчаса всё было кончено.

Кишлак зачищен. Если кто-то из духов и спрятался где-то в домах, то было лишь вопросом времени, когда их найдут. Отдельные выстрелы ещё доносились на окраине, но это афганцы провожали тех, кто успел сбежать. А таких было совсем немного.

Мы собрались у мечети. Все были вымотаны до предела. Громила сидел на земле, привалившись плечом к стене, и жадно пил воду из фляги.

Фокс сидел на груде кирпичей и тупо смотрел в одну точку. Горохов перевязывал ногу, ругаясь сквозь зубы. Стоун стоял, скрестив руки, и смотрел куда-то вдаль.

Я обвёл взглядом своих.

Они были усталые. Грязные. Израненные. Но живые. Казалось, устали они настолько, что даже позабыли о советском вертолёте, появившемся в небе над нами и так же быстро ушедшем за лес, когда бой кончился.

Все были живы. Все, кроме одного. Надир остался там, за старой саклей. Я помнил это. Помнил его глаза. Помнил его слова: «Ты показал мне, как можно отказаться от мести».

Я хотел верить, что это правда. Хотел верить, что смог показать это не только ему.

Но когда я глянул на Сашу, который сидел в стороне и поливал голову водой из фляги, какое-то неприятное чувство появилось у меня в груди.

Он не смотрел на меня. Встряхнув головой и проведя рукой по мокрым, отросшим волосам, он уставился в землю.

И взгляд его был сейчас ровно таким же, каким в тот раз, в горящем доме работорговца Махди. В нём были холод и пустота.

Он изменился за время плена у Махди. Изменился, и исправить этого было уже нельзя. Я подумал, что мне горько. Ведь Саша перестал быть тем человеком, которого я знал всю жизнь.

Да, люди меняются. Но иногда не так, как ты этого от них ожидаешь.

Я отвёл взгляд.

Бой был выигран. Но самое трудное оставалось ещё впереди.

* * *

Грейвз стоял у пикапа и смотрел, как рушится всё.

Советский вертолёт зашёл снова, и гранаты захлопали где-то у восточных дувалов. Взрывы сливались в сплошной гул.

Он видел маленькие фигурки моджахедов, бежавших в леса, бросая оружие.

Очень скоро моджахеды достигли и их позиций. Они бежали, не разбирая дороги. Хехад кричал на них, стараясь восстановить дисциплину, но всем было плевать.

Грейвз, казалось, не видел и не слышал ничего. Он почувствовал, как закружилась голова, как кровь ударила в виски.

Вокруг стало тихо. Все звуки будто бы доносились из-под воды.

Он просто застыл без движения, бессильно наблюдая крах всего.

Лишь лица бегущих мелькали у него перед глазами. И все они были перекошены страхом.

Один, безбородый моджахед, с разбитым в кровь лицом, налетел на Грейвза и тут же отпрянул. Грейвз будто бы даже этого не заметил, и дух побежал дальше, даже не обернувшись.

И тут Алан почувствовал вдруг, что всеобъемлющее, глубокое чувство абсолютного шока и пустоты сменяется другим. Сменяется гневом.

Он выхватил пистолет. Рука дрожала. Он смотрел на спины бегущих и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. Он хотел выстрелить. Хотел закричать. Но Хехад, стоявший рядом, положил ладонь на ствол и опустил его вниз.

— Не трать патроны, американец, — сказал он тихо. — Они тебе ещё пригодятся.

Грейвз перевёл дыхание. Посмотрел на Хехада. Лысый череп блестел от пота. Губы дёргались, как всегда. Но глаза смотрели спокойно. Хехад не бежал. Он был здесь. Единственный из всех.

— Мансур? — спросил Грейвз.

— Сбежал. Ещё когда появился вертолёт. Его охрана — вместе с ним.

Грейвз выругался.

Сжал пистолет так, что побелели костяшки.

Вдруг с фланга, из леса, донеслись выстрелы и крики на русском.

Грейвз и Хехад почти разом обернулись.

Среди деревьев и кустов замелькали силуэты. Грейвз сразу понял, что это не убегавшие моджахеды. В движениях этих людей не было хаотичной паники.

Пусть Грейвз заметил лишь нескольких, но сразу понял — они соблюдали боевое построение.

Это были комми. Должно быть, русский десант спускался с гор и теперь отрезал путь на юг и запад. К кишлаку тоже было не пробиться. Оставалась только дорога к реке, через открытый участок поля боя.

— Уходим, — бросил Хехад. — Там кони. Если поторопимся, успеем.

Грейвз не стал спорить. Он заткнул пистолет за пояс и побежал следом. Они продрались через кустарник к лошадям, привязанным у дальних деревьев. Им повезло. Пусть большинства лошадей уже не было на месте — часть увели бегущие, часть сбежали сами, когда страх людей передался им, — но несколько лошадей ещё остались.

Хехад вскочил в седло первым. Грейвз — за ним. Конь под ним был тощий, с выпирающими рёбрами, но другого не было. Хехад ударил его каблуками по бокам, и они понеслись.

Ветер хлестал в лицо. Ветки царапали плечи и голову. Грейвз пригнулся за плечом Хехада. Он не думал. Лишь весь сжался и напрягся, стараясь не слететь с костлявой спины коня.

Они выбрались из леса. Пошли по пустоши. Пыль поднималась из-под копыт.

Где-то позади оставался пикап с картами и документами. Где-то впереди маячил склон, где-то далеко внизу за многие мили отсюда протекала река.

Грейвзу показалось, что они всё же смогут уйти. Всё же успеют выжить в этой мясорубке. Мясорубке, которой не должно было быть.

Хехад направил коня по самой ровной дороге, что была в округе, — высохшему руслу реки. Они прошли в считаных десятках метров от границы кишлака.

— Доберёмся до леса, — обернулся и закричал Хехад, пересиливая ветер, — того, что за кишлаком, где мельница! Там была старая тропа! Если нам повезёт…

А потом откуда-то из леса ударили автоматы.

Пули засвистели над головой. Одна взбила фонтанчик пыли у самых копыт. Грейвз обернулся на скаку и увидел их. Фигуры в советской форме, человек пять или шесть, залегли на самой опушке. Они стреляли короткими, прицельными очередями.

Хехад крикнул что-то на дари. Его лошадь вдруг споткнулась и сильно кивнула всей передней частью корпуса.

Хехад вылетел из седла, перевернулся в воздухе и ударился о землю. Он прокатился несколько метров и замер, раскинув руки. Его лысый череп был расколот пулей. Кровь растекалась по пыли.

Грейвз полетел на землю следом. Удар вышиб воздух из лёгких. Он попытался подняться. Пули засвистели рядом, выбивая пыль. Единственным укрытием были крайние сакли кишлака.

И тогда Грейвз побежал.

Пригибаясь, петляя, спотыкаясь о камни, он, совершенно не думая, мчался к ближайшему дому, с одной только мыслью — спастись.

Одна пуля обожгла плечо. Боль была острой, но терпимой. Он добежал до ближайшей сакли и ввалился внутрь через пролом в стене. Упал на земляной пол, тяжело дыша. Прижал ладонь к плечу. Крови, к счастью, было немного.

Он был жив.

Снаружи ещё некоторое время слышались выстрелы. Потом всё стихло. Грейвз забился в угол, сжимая пистолет.

Он понимал, что это конец. Русские где-то рядом. Они прочёсывают окраину. И скоро найдут его. Он закрыл глаза и замер, стараясь выцепить из всех окружающих его звуков звуки шагов. Звуки приближающегося конца.

* * *

— Потери? — спросил я.

Горохов поднял голову.

— Афганцев положили много. Точных цифр пока нет. Джавед говорит, человек восемь убитых, ещё с десяток раненых. Из наших — Астафьев двухсотый. Ковалёву плечо перевязали, жить будет. Рябову осколком бок задело. Остальные целы.

Бой кончился совсем недавно. Джавед всё ещё руководил ополченцами и прочёсывал кишлак, выискивая недобитков. Саша и сапёры охраняли немногочисленных пленных.

Мы же собрались у мечети, чтобы понять, в какой ситуации оказались и что делать дальше.

— Трофеи?

— Оружия набрали, патронов тоже, — Горохов усмехнулся. — Два РПГ, правда, выстрелов к ним почти нет.

— Надо б ещё в лес сходить, — пробурчал Громила, сидящий рядом, — глянуть, чё они там. Духи разбежались, но мож бросили чё-нибудь. Мож технику, машины. Ещё что-то.

— А вертолёт? — спросил Фокс.

— А что вертолёт? — глянул на него Горохов. — Улетел.

— Ну… — Фокса ответ старшего лейтенанта явно поставил в тупик, — это же были наши… Никого не волнует, что нужно что-то делать? Подать… Сигнал?

— Судя по тому, — ответил я, — что они накрывали только духов, там были в курсе, что мы здесь. Не переживай, Артём. Просто займём оборону в кишлаке и будем ждать наших.

— Но мы же… Как бы… Дезертировали… — обеспокоился Фокс.

— Об этом потом, — ответил я. Потом обвёл всех взглядом. — Обещаю, всё будет нормально. По крайней мере с вами.

— А с тобой? — теперь напрягся Громила.

Я глянул на него. Потом на остальных. Пограничники молчали, явно ждали, что я им скажу.

— Не отвлекайтесь, — только ответил я. — Димон, что там с пленными?

— Около десятка, — помедлил Горохов. — Сидят тихо. Ждут.

В этот момент со стороны леса вдруг донеслись звуки выстрелов. Все замерли. Громила опустил флягу. Горохов нахмурился. Я поднялся.

— Фокс, Горохов — выясните, в чём дело.

— Моя помощь нужна? — спросил Громила, поднимаясь.

— Нет, — догадался я. — Давай с ними.

Громила, даже несмотря на ранения, всегда стремился показать, что он в норме и может быть полноценным солдатом. Я не стал его останавливать, и он ушёл.

Я остался со Стоуном, который всё это время, задумчивый и хмурый, сидел в сторонке. Некоторое время мы сидели молча. Я поднялся, чтобы пойти и проверить, как там лекарь и Каримов. Вдруг Стоун кашлянул. Я обернулся. Он уже встал, но мялся, переступая с ноги на ногу. Обычная ленивая полуулыбка исчезла с его лица. Он смотрел куда-то в сторону и явно собирался с мыслями.

— Саша, — начал он и осёкся. Потом снова заговорил: — Я хотел сказать…

Он замолчал. Вздохнул. Потёр переносицу.

— Ты чего? — спросил я.

— Я хотел извиниться, — выговорил он наконец. — За ту атаку. На твою заставу. Когда духи и… Когда всё это началось.

Я не показал своего удивления и смолчал. Он продолжил:

— Это была служба. Просто служба. — Он запнулся. Кашлянул. — Просто…

— Это лишнее, Уильям, — покачал я головой.

— Просто ты относился ко мне честнее, чем любой из моих коллег в ЦРУ, — поднял он взгляд. — Я не встречал такого за всю свою карьеру.

— Стоун? — спросил я, когда он замолчал.

— Я понимаю… — продолжил он, — мы… Мы не друзья. Но… Но всё, что произошло с нами за последнее время… Это помогло мне почувствовать то, что я давно забыл. Ощущение товарищества. Боевого братства. Как во Вьетнаме.

Он снова замолчал. Отвёл взгляд, словно бы сам стесняясь своих слов.

— Стоун? — позвал я.

— Прости. Я… Я не очень хорошо разговариваю на русском, когда волнуюсь. Просто…

— Всё нормально. Забыли, — улыбнулся я. — Ты тот ещё гавнюк, Стоун.

Он прыснул.

— Понимаю…

— Но ты помог нам выжить. И я это ценю.

Стоун глупо улыбнулся. Потом вдруг посерьёзнел.

— Пойми. Я не прошу забыть. И не прошу простить. Просто хочу, чтобы ты знал: я благодарен. За всё.

Я смотрел на него. На его какое-то мятое, усталое лицо. На его глаза, в которых не было обычной иронии. Он говорил искренне. Может быть, впервые за всё время.

— Я не злюсь на тебя, Уильям, — сказал я. — По крайней мере сейчас.

Он выдохнул. Помедлил чуть-чуть. И вдруг протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухая и твёрдая.

— Значит, больше не будешь связывать мне руки и бросать в грязные законы для чертовых коз? — рассмеялся он.

— Если только ты сам на это не напросишься, — улыбнулся я.

Стоун снова рассмеялся.

— Нет уж, товарищ. Уволь. Я больше…

В этот момент тишину разорвал залп.

Стреляли несколько стволов одновременно. Это были сухие, злые хлопки афганских «Ли-Энфилдов». Но самое главное — звучали они где-то в глубине кишлака. Стоун вздрогнул. Я напрягся.

— Что за чёрт? — выдохнул Стоун. — Что это было?

Я нахмурился и спросил:

— Где держат пленных?

— У лекаря…

— За мной.

Мы побежали. Переулки мелькали мимо.

Двор перед домом лекаря был залит закатным светом. У стены хлева лежали тела. Это были пленные духи. Их было четверо или пятеро.

Рядом стояли афганцы Джаведа с дымящимися винтовками. Лица у всех были спокойные, даже удовлетворённые.

Джавед смотрел на тела и молчал.

А рядом с ними, спиной ко мне, стоял, скрестив руки на груди, мой брат Саша.