Я опустил автомат.

Душман на той стороне пустыря тоже опустил свой. Несколько мгновений мы стояли неподвижно, разделенные открытым пространством, пылью и ветром. Его люди за валунами не стреляли. Мои люди за дувалами и на крышах саклей тоже. Тишина висела над кишлаком.

— Они хотят переговоров, — сказал Стоун. Он стоял справа от меня, сжимая автомат. В его голосе не было вопроса.

— Похоже на то.

— Ты уверен, что с ними нужно разговаривать? — глянул он на меня.

Я не ответил сразу.

— Мы не знаем, кто они и чего хотят, — проговорил я. — Но они, по крайней мере, по нам не палят. Это уже хороший знак.

— Я бы не стал им доверять, — поморщился Стоун.

— Я тоже, — ответил я. — Но хочу знать, зачем они пришли.

Я обернулся. Фокс лежал за дувалом, его автомат с оптическим прицелом был направлен на пустырь. Снайпер ждал, если что-то пойдет не так. Я перевел взгляд на Стоуна.

— На всякий случай будем держать их на мушке.

— Уверен, они делают то же самое, — отозвался американец.

— Пойдем. Будешь переводить, — бросил ему я.

Мы медленно двинулись вперед.

Пустырь был открытым и голым. Ветер гнал мелкую пыль по неглубокому дну высохшего русла, и она скрипела на зубах.

Я держал автомат низко, стволом в землю. Стоун держал так же. И те двое, что вышли из-за валунов на той стороне, тоже не поднимали оружия. Никто не собирался стрелять. По крайней мере пока.

Расстояние между нами сокращалось.

Я разглядел того, кто шел первым. Это был крепкий моджахед под пятьдесят. Коренастый, с широкими плечами. Он носил широкую бороду с проседью и тяжелый взгляд. Двигался как человек, привыкший командовать. За ним, чуть позади, шагал второй — лет сорока пяти, с седой щетиной и шрамом над бровью. У обоих на поясах висели ножи, в руках — автоматы.

Мы остановились в нескольких метрах друг от друга. Коренастый долго изучал меня взглядом. Его взгляд ощупывал мое лицо, одежду, оружие в руках. Он смотрел так, будто пытался понять, кто перед ним. Потом он заговорил. Голос у него был низкий и с хрипотцой.

Стоун перевел:

— Он говорит, что думал, что ты старше.

Я пропустил это мимо ушей.

— Спроси, кто он и чего хочет.

Стоун перевел. Душман выслушал и ответил.

— Он спрашивает, жив ли Карим-Паша, — нахмурился Стоун.

— Скажи, что да. Жив.

Стоун перевел. Дух кивнул. Я уловил едва заметное облегчение в его глазах.

— Он говорит, что пришел сюда вместе с Каримом-Пашой и американцем, — продолжил Стоун переводить, когда душман вновь заговорил. — Он один из полевых командиров. Его имя Шир-хан.

— В таком случае, мы с ним враги, — ответил я.

Стоун перевел. Шир-хан усмехнулся. Усмешка вышла кривой и совсем не веселой.

— Он говорит: так и есть, — задумчиво перевел Стоун его слова. Потом немного помолчал. Добавил: — Но иногда союзы приходится заключать даже с врагами.

— Спроси, чего он хочет.

Шир-хан заговорил на вопрос Стоуна. Он говорил долго, Стоун переводил частями. Душман сказал, что он устал от того, что моджахедами командует безбожник-американец. Он откололся от него, забрал своих людей и пришел сюда, чтобы освободить Карима-Пашу.

— Если так, — сказал я, — ему нужно было стрелять, а не болтать языком. И он должен понимать, что я не отдам ему Карима-Пашу.

Шир-хан выслушал перевод и кивнул. Его лицо оставалось спокойным. Он заговорил снова, и на этот раз в его голосе появилось что-то похожее на уважение. Стоун переводил:

— Он говорит, что захват Карима-Паши был блестящим ходом. Это внесло раскол и сумятицу в их ряды. Он хвалит тебя.

Я молчал. Шир-хан продолжил, и Стоун перевел:

— Он говорит, что его люди называют тебя Дагдаром. Сначала они делали это с насмешкой. Теперь все чаще — с опаской.

— Скажи, перейдем ближе к делу.

Прежде чем говорить, Стоун помолчал. Потом холодно глянул на меня.

— Не нравится мне этот сукин сын. Он чего-то задумал.

— Мне тоже не нравится, Стоун.

— Но тогда…

— Но мне кажется, — перебил я американца, — что он слишком прямолинеен, чтобы крутить что-то у нас за спиной.

Стоун задумался.

Шир-хан что-то у него спросил. Стоун ответил. И душман хмыкнул.

— Что такое? — спросил я.

— Спросил, что мы обсуждаем.

— И что ты ответил?

— Что он нам не нравится.

— Ближе к делу, Стоун, — напомнил я.

Шир-хан, не дожидаясь перевода. Видимо, понял мой тон. Он заговорил быстрее. Стоун едва успевал переводить.

Дух говорил о том, что Карим-Паша — славный командир. Он сложит голову за своих людей. Но не все его воины готовы на то же самое для своего командира. Однако Шир-хан и его отряд готовы. Потому он предлагает сделку: Шир-хан и его люди будут сражаться на стороне Дагдара и помогут победить американца. Взамен, когда все закончится, Дагдар отдаст им Карима-Пашу, и они просто уйдут отсюда, не причиняя никому вреда.

Я не ответил сразу. Долго смотрел на Шир-хана. Он стоял прямо и не отводил от меня взгляда. Он был серьезен.

— Спроси, сколько у него людей.

— Двенадцать, включая его самого, — ответил Стоун, когда спросил.

— Спроси, сколько полевых командиров остались с американцем.

Шир-хан нахмурился, когда услышал вопрос.

— Он спрашивает, какое это имеет значение? — передал Стоун.

— Пусть ответит.

— Двое.

— В трудный час они отреклись от своего командира и ради наживы служат неверному. Ведь так?

Теперь нахмурился Стоун.

— Саша, ты зря его провоцируешь, — проговорил Стоун. — Если ему что-то не понравится, он прямо тут придушит нас голыми руками.

— Переводи.

— Он…

— Не хочешь переводить, кликни лекаря. Пусть переводит он.

Стоун вздохнул. Нехотя перевел.

Шир-хан помрачнел.

— Так, — перевел Стоун. — Но он не понимает, к чему ты клонишь.

— Если бы эти командиры попали к нему в руки и он был бы волен делать с ними все, что посчитает нужным, как бы он поступил? — спросил я.

Стоун помедлил немного. Глянул на меня несколько рассеянно, но все же перевел.

Шир-хан долго молчал. Его лицо будто бы окаменело. Потом он коротко ответил:

— Наказал бы.

Я кивнул.

— Карим-Паша был советским офицером, — заговорил я. — Он предал свою Родину. Убивал и убивает своих бывших товарищей. Заслуживает ли он наказания?

— Ты перегибаешь, — всерьез обеспокоился Стоун.

— Переводи, Уильям.

Американец вздохнул.

— Говорил мне дядя — напиши завещание перед тем, как ехать в командировку, — забормотал Стоун. — Зря я его не послушал. Теперь дом точно бывшей жене отойдет…

— Стоун, — зыркнул на него я.

Стоун чуть-чуть помедлил и перевел.

Глаза Шир-хана сузились. Он заговорил, и голос его стал жестким. Стоун перевел его слова:

— Он говорит, что ходят слухи, будто Дагдар тоже ушел из советской армии, чтобы спасти своего брата, — голос Стоуна похолодел. — Он спрашивает, правда ли это?

— Да, — ответил я. — Но я по-прежнему готов умереть за Родину и товарищей, если потребуется. А Карим-Паша — нет. Потому что у него больше нет Родины. И когда придет время, мы с Каримом-Пашой оба понесем заслуженные наказания.

Шир-хан замолчал. Его челюсть сжалась.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись гнев и что-то еще. Может быть, понимание. Массуд за его спиной переступил с ноги на ногу. Пальцы его сжались на ремне автомата. Я видел, как напрягся Стоун. Мгновение растянулось. Я чувствовал, как воздух стал густым и почти задрожал от напряжения. Где-то за моей спиной, за дувалом, Фокс, наверное, уже держал Шир-хана в перекрестье прицела.

Но Шир-хан не дернулся. Он смотрел на меня, я смотрел на него. Потом Шир-хан что-то спросил. Стоун, услышав его слова, сглотнул. Я вопросительно глянул на американца.

— Он спрашивает, — медленно проговорил Стоун, — наш ответ — нет?

С этими словами он глянул на меня так, будто ждал моего ответа сильнее, чем душман.

— Наш ответ — нет, — согласился я.

Стоун перевел ему мои слова. Лицо Шир-хана почти сразу потемнело.

— Он говорит, — принялся переводить Стоун, когда душман бросил несколько слов, — что ты совершаешь ошибку.

— Может быть, — ответил я. — А может, это он совершил ошибку, когда ушел от американца?

Шир-хан ничего не ответил. Он развернулся и пошел прочь. Массуд, помедлив, двинулся следом. Мы стояли и смотрели им вслед. Их фигуры удалялись, становились меньше, пока не скрылись за валунами.

— Вдруг начнут стрелять? — спросил Стоун негромко.

— Не начнут.

— Почему ты так думаешь?

Я смотрел на склон, где только что исчезли люди Шир-хана. Там, между холмами, мелькнули тени — они снимались с места и уходили вниз по склону, к реке и дальше от кишлака.

— Думаешь, они пришли за Каримом-Пашой? — спросил я у Стоуна. — Нет. Этот человек пришел договариваться, потому что хочет жить. И знает, что на стороне американца у него больше шансов погибнуть, чем на нашей. Умирать сейчас он точно не хочет.

Стоун смолчал и мрачно посмотрел на удаляющиеся силуэты людей. Они исчезали между камнями, растворялись в складках местности.

Ветер гнал пыль им вслед. Где-то вдалеке, со стороны леса, доносился гул двигателя автомашины. Время еще было. Но его оставалось все меньше.

* * *

Группа спускалась по склону молча.

Никто не произнес ни слова с тех пор, как Шир-хан развернулся и пошел прочь от пустыря.

Его люди шагали за ним. Они уходили вниз, в складки местности, туда, где холмы смыкались и образовывали небольшую ложбину, скрытую от глаз.

Шир-хан остановился у большого валуна. Положил автомат на камень. Потер лицо ладонями. Он чувствовал, как внутри у него что-то сжалось и не отпускало. Усталость. Горечь. Гнев. Все смешалось в тугой комок, который не давал дышать.

Он проиграл. Он пошел на переговоры, унизился перед шурави, а шурави отказал ему. Карим-Паша остался в плену. И теперь Шир-хан должен был сказать своим людям, что все это было зря.

Но самое главное… Главное — он не решился ответить им силой оружия. Не решился, потому что не хотел умирать.

Он обернулся. Его бойцы рассредоточились по ложбине. Кто-то сел на землю. Кто-то пил воду из фляги.

Массуд стоял у кустарника и молча смотрел на Шир-хана. Его лицо, пересеченное шрамом, было спокойным. Он ждал.

Дауд, молчавший почти всю дорогу, не стал больше ждать. Он вышел вперед, бросил автомат на землю и остановился в трех шагах от Шир-хана. Его глаза горели.

— Ты совершил ошибку, — сказал он громко. Так, чтобы слышали все.

Шир-хан поднял голову. Посмотрел на Дауда. Его лицо раскраснелось, ноздри раздувались. Он был зол. Очень зол.

— Ты молод и глуп, — ответил Шир-хан спокойно. — А молодые и глупые часто умирают по своей глупости. Сегодня я хотел этого избежать.

— Молод⁈ — выкрикнул Дауд. — Да, я молод! Но я не ходил на поклон к шурави Я бы лучше умер, чем терпеть унижение от неверных! Знаешь что⁈ Мы должны были прорываться с боем! И отбить Карима-Пашу!

Шир-хан выпрямился. Его глаза сузились.

— Прорываться с боем? Ты видел, сколько их там? Ты видел пулеметные позиции? — Его голос стал жестче. — Ты видел, как они укрепились? Мы бы полегли все до единого.

— Ты просто испугался! — выпалил Дауд. — Ты старый трус! Ты опозорил нас! Опозорил себя перед всеми этими людьми! Сегодня… Сегодня ты вел себя как баба, Шир-хан!

Все замерли. Массуд напрягся, обеспокоенно глянув на Шир-хана. Остальные бойцы подняли головы и посмотрели на Дауда с изумлением. Никто не смел говорить так с Шир-ханом. Никогда.

Шир-хан шагнул вперед. Его рука взлетела так быстро, что мало кто заметил это движение. Командир моджахедов ударил Дауда по лицу. Удар получился тяжелым. Дауд пошатнулся, споткнулся о камень и упал в пыль. Из разбитой губы потекла кровь.

— Мы уходим, — сказал Шир-хан громко. Он будто бы сразу же забыл о Дауде и обвел взглядом своих людей. — Для нас драка закончена. Отныне мы больше не будем умирать ни за Карима-Пашу, ни тем более за иноземцев. Лишь за Аллаха.

Никто из моджахедов не проронил ни слова в ответ. Не издал ни единого звука.

Шир-хан повернулся к Дауду спиной и пошел к Массуду, чтобы отдать приказ о выдвижении. Он сделал три шага. Может быть, четыре…

И тогда Дауд поднялся. Никто не заметил, как его рука скользнула к поясу. Никто не увидел, как блеснуло лезвие. Шир-хан не успел обернуться.

Нож вошел ему в спину. Один раз. Второй. Третий. Дауд бил быстро, яростно и без слов.

Шир-хан пошатнулся. Его рот открылся, но крика не вышло. Только хрип. Он упал на колени. Дауд продолжал бить. Нож поднимался и опускался. Кровь залила Шир-хану всю спину.

Массуд закричал. Он вскинул автомат и бросился вперед. Дауд обернулся. В его глазах было безумие. Он выдернул нож из спины Шир-хана и попытался выхватить его автомат. Не успел.

Массуд нажал на спуск. Короткая очередь прошила Дауда. Его отбросило назад. Он упал на спину, раскинув руки.

Двое бойцов, стоявших рядом с Даудом, схватились за оружие. Они были из его людей. Из тех, кто пришел вместе с ним в отряд Шир-хана. Один из них закричал и поднял автомат.

Массуд развернулся и выстрелил снова. Боец упал. Второй открыл огонь. Пули засвистели над головой Массуда, застучали по камням. Кто-то из людей Массуда дал ответную очередь.

Пули защелкали по камням, по земле. Кто-то из близстоящих моджахедов вскрикнул, схватившись за ногу. Упал. Его достала случайная пуля. Другие принялись разбегаться, боясь случайно оказаться под близким огнем.

Перестрелка длилась несколько секунд. Потом все стихло.

Три тела лежали на земле. Это были Дауд и двое его людей.

Шир-хан еще дышал. Он лежал лицом вниз. Чувствовал, как у него горит вся спина, как болит и жжет в груди и животе.

Массуд опустился рядом. Перевернул его на бок. Лицо Шир-хана было серым. Губы посинели. Он смотрел на Массуда и пытался что-то сказать. Слова давались с трудом. Каждое из них выходило с пузырями крови.

— Ты был прав, — прошептал он. — Это была скверная идея.

Массуд ничего не ответил. Он сжал руку Шир-хана. Тяжелую, холодную, липкую от крови.

— Позаботься о людях, — выдохнул Шир-хан. Его глаза закрылись. Дыхание остановилось.

Массуд держал его руку еще несколько секунд. Потом отпустил. Поднялся. Посмотрел на тела. На Дауда. На его людей. На Шир-хана.

Потом он обвел взглядом оставшихся в живых. Их было восемь человек. Раненому уже оказывали первую помощь.

Остальные стояли вокруг, сжимая оружие, и смотрели на Массуда. Они были напуганы.

— Забирайте тела, — сказал Массуд. Голос его прозвучал тихо, но твердо. — Шир-хана. Дауда. Всех. Мы уходим отсюда. Наш бой закончен. Инша Аллах.

* * *

Мы вернулись к дувалам минут пятнадцать назад.

Я стоял у крайнего дувала и смотрел на лес. Там, на опушке, что-то происходило. Двигались тени. Слышался отдаленный гул моторов.

— Готовятся, — сказал Стоун.

— Да, — ответил я скупо.

Я обернулся. Мои люди уже занимали позиции.

Громила укладывал трофейный пулемет на сошки, проверял ленту. Фокс устроился за грудой камней, положив автомат с оптикой на край дувала. Саша был рядом с ним, перезаряжал магазины. Горохов, превозмогая боль в ноге, расставлял саперов вдоль линии обороны.

Ковалёв, Седых, Рябов, Садыков, Зуев — все были на местах. Лица у них были мрачные, но спокойные. Они уже видели бой. Они знали, что их ждет. Лейтенант Астафьев стоял чуть поодаль, у стены сакли. Он не отдавал приказов, не проверял позиции. Просто стоял и смотрел в землю. После того, что случилось у моста, после разоблачения его лжи, он превратился в тень. Саперы не обращались к нему. Он не обращался к ним.

Афганцы Джаведа и Фарука рассредоточились вдоль дувалов. Их было меньше, чем утром. Кого-то убили во время первой атаки. Кого-то ранили. Но те, кто остался, держали оружие крепко. Они смотрели на лес и ждали. Я подошел к Громиле.

— Как голова?

— Нормально, Саня, — он хмыкнул. — Только гудит, как трансформатор. Но стрелять не мешает. А вот спина… Болит сил нет… Мне Абдул-Хаким дал какой-то дряни. Сказал, поможет от боли. Но ничерта не помогает.

— Продержишься?

— Обижаешь, — разулыбался Громила.

— Хорошо.

Первый снаряд пришел с воем. Я узнал его сразу. Это был советский РПГ-7. Может, его китайский клон. Снаряд разорвался чуть впереди и метрах в двадцати над нами. Его осколки ударили по стенам и крышам некоторых саклей, но основной удар пришелся по дувалам и земле перед нами.

Второй разрыв произошел ближе к их позициям. Граната тоже разорвалась в воздухе. Третий ударил в крайнюю саклю немного за нашими спинами. Возможно, ее самоликвидатор не сработал. Послышались крики. Кто-то из афганцев закричал на дари. Я пригнулся за дувалом.

Духи явно пытались бить по нам навесом. Стреляли из РПГ так, чтобы ракета взорвалась в воздухе, поразив осколками всех, кто прятался в укрытии.

Правда, выходило у них не очень.

Эффективная прицельная дальность РПГ-7 по живой силе метров 150. Однако нас с противником разделяли все двести. Потому гранаты, вовремя не найдя цели, рвались слишком рано, растрачивая основную огневую мощь.

Однако это не значило, что обстрел совсем не опасен.

— Всем в укрытия! — крикнул я. — Приготовиться!

Впрочем, обстрел закончился так же быстро, как и начался. Видимо, с гранатами у них было не густо.

И тогда из леса выдвинулась пехота. Душманы шли цепью, пригибаясь, используя складки местности. Их было много. Казалось, больше, чем в первой атаке. Возможно, сейчас противник бросил в бой все имеющиеся у него силы.

Это значило одно — Грейвз в отчаянии. Видать, созерцание советского вертолета совсем не пошло на пользу его нервишкам.

— Громила! — скомандовал я. — Огонь по готовности!

Он дал длинную очередь почти сразу. Пулемет забился в его руках, выплевывая гильзы. Первая цепь залегла. Кто-то упал и больше не поднялся. Но вторая цепь продолжала двигаться.

— Слушай мою команду! — закричал я. — Открыть огонь! Всем открыть огонь!

Наши позиции разразились огнем и дымом. Затрещали автоматы, сухо защелкали винтовки афганцев. Где-то справа заработал второй пулемет, который Громила отдал Горохову.

— Саня! — пробиваясь через шум, закричал Фокс. — У них еще РПГ! Они еще гранаты несут!

Я схватил бинокль, висевший на груди. Всмотрелся вперед.

И правда, среди приближавшихся врагов можно было заметить некоторых из них, кто нес на себе РПГ. Другие следовали рядом, таща на себе дополнительные выстрелы. Остроносые головы реактивных гранат торчали у них из-за спин.

— Уничтожай гранатометчиков! — крикнул я Фоксу и обернулся к Громиле. — Громила! Гранатометчики!

Стоило душманам подобраться еще чуть ближе, как некоторые из них тут же хватались за гранатомет стали бить в воздух навесом, потом тут же падали на землю, стараясь скрыться от ответных выстрелов из стрелкового оружия.

Я видел, как двух или трех из них скосили наши пули.

Снаряды же продолжали рваться. Один разорвался совсем близко, за дувалом. Я услышал крик. Обернулся. Ковалёв был на земле, зажимая плечо. Седых уже тащил его в укрытие.

— Раненый! — крикнул кто-то. — У нас раненый!

Душманы приближались.

Громила сменил позицию и снова открыл огонь. Фокс стрелял одиночными, экономя патроны. После каждого его выстрела кто-то из врагов падал. Но остальные продолжали идти.

Саша, припав на колено, бил короткими очередями. Его лицо было спокойным, почти застывшим. Горохов экономно работал из пулемета Громилы.

Духи приближались. Подходили все ближе. То и дело с их позиций в воздух взлетали гранаты, некоторые рвались уже далеко за нашими позициями, где-то над рынком или площадью мечети. Другие уходили в сторону — стрелки торопились выстрелить, чтобы самим не оказаться под огнем.

Но некоторые гранаты… Некоторые рвались очень близко. И тогда защитники кишлака начинали умирать.

Я слышал, как афганцы кричали, когда кого-нибудь из них ранили осколки. Видел, как они падали на землю, и тогда другой афганец вставал на место убитого.

Я сам взялся за автомат. Стал выцеливать и подавлять гранатометчиков. Как я понял, РПГ у врага было немного. Может, штук пять. Однако они старались подбирать их с раненых и погибших товарищей.

Вот я поймал в прицел одного из них. Заметил, как дух ползет по земле, постоянно поправляя гранаты, болтавшиеся на спине. Но вот он поднялся, вскинул гранатомет, и я открыл огонь.

Автомат привычно пнул меня в плечо, посылая во врага короткую очередь. Душман выгнулся дугой. Выстрелил. Граната ушла высоко вверх, оставляя за собой едва заметный сизый след дыма. А потом рванула где-то в небе.

Фоксу повезло больше. Дух, которого достал он, не удержал РПГ и выстрелил прямо перед собой. Рвануло так, что в воздух поднялся столб пыли, земли и камней. Душман исчез в этом взрыве, а двое или трое его соседей упали, пораженные осколками.

А потом вдруг рвануло. Граната ударила в дувал, за которым сидели саперы. Камни брызнули во все стороны. Пыль и дым заволокли позицию.

Духи больше не пытались целиться. Били как придется и куда попадет, лишь бы выстрелить.

Я услышал крик. Кто-то упал. Когда пыль рассеялась, я увидел, как Седых оттаскивает раненого Рябова. А лейтенант Астафьев лежит неподвижно.

— Астафьев убит! — крикнул кто-то.

Я не ответил.

Некогда было. Еще одна граната попала в крышу сакли за моей спиной. Раздался взрыв. Горящие обломки посыпались вниз. Афганцы пригнулись, кто-то закричал. Джавед, стиснув зубы, продолжал стрелять.

— Держать позиции! — закричал я. — Громила, левый фланг! Они обходят!

Громила развернул пулемет. Дал очередь. Духи, которые умудрились оказаться поближе, залегли. Но и основные их силы уже подходили к дувалам. И у них все еще оставались гранатометы.

Я понимал, что если мы останемся здесь, подберутся ближе, подавят нас РПГ, а потом просто закидают ручными гранатами. Просто сомнут. Потери росли. Еще один афганец упал, зажимая рану на животе. Фарук бросился к нему.

— Отходим! — скомандовал я. — Организованно! Прикрывайте друг друга!

Начался отход.

Мы двигались через переулки, пригибаясь, отстреливаясь. Громила отходил одним из последних, все еще поливая преследователей короткими очередями.

Горохов, хромая, тащил запасной короб с патронами. Один зз саперов помогал ему тащить пулемет. Саша и Фокс прикрывали фланги. Афганцы отступали вместе с нами.

Душманы втягивались в кишлак. Они думали, что мы бежим, ведь из-за языкового барьера и низкой выучки и боевого слаживания афганцев организовать совсем уж грамотное отступление не получалось.

И все же духи ошибались.

На короткое время нам удалось занять оборону на второй линии, за баррикадами из телег, всякого барахла и мешков с песком. Там, где парни остановили врага в прошлый раз.

Но оставаться здесь надолго нельзя. Удар прямой наводкой из РПГ слишком дорого бы нам обошелся.

Потому мы быстро отошли и заняли позиции вокруг мечети.

Это было самое крепкое здание в кишлаке. Толстые глиняные стены, высокий минарет, узкие окна. Фокс забрался на крышу. Громила установил пулемет у баррикады, стоявшей на входе во двор. Саперы рассредоточились вдоль, в окопе, которым им послужил не очень глубокий пересохший арык.

Афганцы заняли позиции в прилегающих саклях. Я стоял у входа в мечеть и смотрел, как духи накапливаются в переулках. Они были близко. Слышны были их крики. Они праздновали победу. Однако это было преждевременно.

— Подпустите ближе, — приказал я. — Без команды не стрелять.

И они подошли.

Первая группа выбежала из переулка, оказалась на площади и почти сразу попала под перекрестный огонь.

Громила срезал их одной длинной очередью. Фокс снял двоих с крыши. Афганцы добавили врага из винтовок.

Но духи не остановились. Они лезли со всех сторон. Их было не так много, чтобы задавить нас полностью, но достаточно, чтобы держать в напряжении. Огневые точки были разрозненны. А это значило — у них не было больше общего мощного кулака.

И тогда они снова ударили из гранатометов.

Одна граната попала в стену мечети. Взрыв. Камни и пыль. Вторая влетела во двор, разорвалась у минарета.

Я машинально пригнулся за баррикаду из мешков с песком, где мы со Стоуном встречали врагов автоматным огнем на площади. Когда я поднялся, увидел, как двое афганцев, не выдержав того, что их святое место хотят разрушить, с криками «Аллаху акбар!» бросились на врага.

Они бежали прямо на стволы ближайших к ним духов, прятавшихся под навесом чайханы. Их срезали за секунду. Они упали, так и не добежав.

— Стоять! — заорал я. — Всем стоять! Держать позиции!

Мой голос едва пробивался сквозь шум боя.

Саша поднялся из-за укрытия. Его лицо было в пыли. Фокс спрыгнул с крыши, сменил позицию. Громила дал еще одну очередь. Горохов, привалившись к стене, стрелял из РПК с колена. Его нога была в крови, но он не обращал на это внимания. Я обвел взглядом двор. Мы держались. Пока еще держались.

Душманы малыми группами кусали наши позиции то там, то здесь. Они мелькали в улочках между саклями, отстреливались по нам и тут же исчезали. Другие появлялись на крышах. Иногда некоторые духи пытались подступить ближе, неся оставшиеся РПГ. Но таких подавляли быстро. Не давали выйти на выстрел.

— Я… Я пустой! — крикнул Громила, потом выматерился и выбросил свой пулемет куда-то в сторону врага. — Автомат, винтовку! Что-нибудь!! Дайте что-нибудь!!!

— Аллаху акбар! — крикнул один из афганцев, выскочил из арыка и бросился к ближайшему переулку с гранатами в руках. Его тут же застрелили, и он упал, взорвавшись прямо на площади.

— Жри! Жри, падла! — орал и матерился Горохов, отправляя очередь за очередью по ближайшей крыше, где засел гранатометчик.

Саша закричал и разразился огнем, когда справа, очень близко к его позициям, где он сидел с еще двумя стрелками-афганцами, появилась группа из нескольких духов. Да так разразился, что разом выпустил весь магазин в их сторону, заставляя врагов отступать и падать, застав их врасплох.

— Сзади! Сзади обходят! — кричал кто-то.

— Справа! Противник справа!

— Патроны! Кто-нибудь, патроны!

— Держаться! — кричал я, стреляя вслепую из-за мешка. — Держаться всем!

— Саня, — стиснул зубы Стоун, когда нагнулся от случайной пули. — Дело плохо! Окружают! Что делать⁈

Я вынырнул, поставил автомат на мешок и дал короткую очередь в духов, пытавшихся перебежать площадь и занять более удобную позицию. Те испугались огня и спрятались в той сакле, у которой засели.

— Отходим внутрь мечети, — прошипел я, — командуй афганцам! Поймаем их в бутылочном горлышке, когда внутрь попрут и…

И тогда я услышал гул.

Он нарастал откуда-то из-за гор. Низкий, тяжелый, ритмичный. Я поднял голову. Из-за скалы, со стороны ущелья, вылетел вертолет. Это был Ми-восьмой. Его брюхо было серым от пыли, но сейчас, в лучах заходящего солнца, оно казалось золотым. Он шел низко, прямо на кишлак. И я успел заметить, что у него открыт левый передний проем двери.

А потом вертолет дал крен в сторону кишлака, и я услышал короткие резкие щелчки. А потом одна из довольно широких улиц, ведущих к мечети, по сторонам которой, под саклями, к нам двигались духи, наполнилась хлопками и пылью.

Я сразу догадался — это работал АГС-17 «Пламя». Автоматический гранатомет.

Вертолет кружил. Кружил и вел огонь. Раз за разом гранатомет сухо щелкал, отправляя вниз тяжелые, медленно летящие ВОГи.

Они с хлопками рвались где-то внизу, на широких и узких улочках, разбрасывая смертоносные осколки.

Очередная серия гранат накрыла позиции духов за ближайшими дувалами, во дворах. Разрывы слились в сплошной треск, взметнули пыль.

Другая очередь ударила по переулку, где накапливались духи. Когда перестало хлопать, там раздались крики. Началась паника.

Пограничники буквально затихли, глядя на то, как кружит и разит врагов советский вертолет. Стоун даже рот открыл.

Я понимал их чувства. Происходящее сейчас на наших глазах некоторым могло показаться чудом.

Внезапно с одной из крыш, что была повыше и стояла где-то в районе рынка, по вертолету запустили гранату. Она прошла мимо — отклонилась слишком вправо. Ми-8 же повернул борт, и с него по крыше запустили целую очередь гранат. Они ударили в саклю, захлопали, поднимая пыль, разрываясь в ее клубах и накрывая засевших там духов осколками.

А потом они побежали. Я видел, как душманы, задрав головы к небу, принялись бросать оружие, а потом мчаться прочь, чтобы спасти собственные шкуры.

Вертолет развернулся, зашел снова. Новая очередь накрыла троих убегающих врагов. А потом Ми-8 ушел к окраине кишлака. Его гранатомет заработал и там, провожая душманов.

Тогда я поднялся. Отряхнул пыль. Посмотрел на своих.

Они смотрели на меня и ждали. Усталые, грязные и израненные. Но живые. Я видел их лица. Громила, припавший сидевший за баррикадой. Фокс, спустившийся с крыши. Саша, сидевший в арыке немного справа. Горохов, сидевший возле стены, за мешками. На афганцев, смотревших на вертолет так, будто это прилетел огнедышащий змей из легенд. Змей, против которого нет никакого оружия.

— Противник дрогнул! — крикнул я, и мой голос разорвал тишину, нависшую было над нашими позициями. — В атаку! Всем в атаку! — махнул я рукой. — Стрелковой цепью — вперед! Уничтожить врага!