Вертолёт приближался. Его гул нарастал, отражался от горных склонов и давил на уши. Я стоял у мечети и смотрел, как он выходит из-за скалы. Ми-восьмой, казался серым от пыли. Лопасти его тяжело и ритмично рубили воздух.

Громила вскинул руки.

— Наши! Наши, мать вашу!

Он начал тихо, с придыханием, но на последних словах заорал чуть не во весь голос. Даже про тряпку забыл, которую прижимал к голове. Тряпка упала в пыль, он даже не заметил этого.

Горохов, превозмогая боль в ноге, подскочил на месте и замахал обеими руками. Он кричал что-то неразборчивое, но радостное. Явно пытался привлечь внимание пилота. Лицо его, обычно мрачное, раскраснелось.

Афганцы — Джавед, Фарук и ещё несколько человек — смотрели с опаской. Они не понимали, что происходит. Кто-то взялся за оружие. На всякий случай.

Саша стоял рядом со мной. Он переводил взгляд с вертолёта на меня и обратно. Ждал моей реакции. Я молчал.

Вертолёт, тем временем, прошёл высоко над кишлаком и принялся кружить над нами, словно бы исследуя местность.

Фокс, привалившись плечом к стене мечети, произнёс негромко:

— Как-то рановато радоваться.

— Слышь? — Горохов, помахав руками, обернулся. — Да иди ты в баню со своей кислой рожей. Видишь? Вон, наши летают! Может скоро…

— Вообще-то, мы дезертиры, — добавил он угрюмо.

Громила перестал махать. Горохов замер, опустил руки. Повисла тишина, и в ней гул вертолёта показался мне ещё громче.

— Если в бою не погибнем, — продолжил Фокс, — дома нас ждёт трибунал. Так что, я бы на вашем месте не подпрыгивал.

Все переглянулись. Громила помрачнел на глазах. Горохов сел обратно на камень, потёр ногу и выругался.

Я нарушил молчание.

— Отчаиваться тоже рано.

Фокс повернул голову. Глянул на меня.

— Почему?

Я кивнул в сторону Стоуна.

— Потому что у нас есть он.

Все посмотрели на Стоуна. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на вертолёт. Когда он понял, что стал центром внимания, то вздохнул. Потом улыбнулся. Улыбка вышла на удивление искренней.

— Забавно осознавать, что все местные разведки хотят тебя заполучить, — проговорил он. — Даже чувствуешь себя немножко важным.

Он помолчал и добавил:

— Ну что ж. КГБ хотя бы не собираются меня прикончить. В отличие от душманов.

— Об этом можешь не переживать, — ответил я. — Уж духов мы как-нибудь от тебя отвадим.

Стоун усмехнулся.

— Отвадим? — переспросил он. — Это что ещё за слово? Не слышал такого.

Он хорошо говорил по-русски, но такие словечки иногда ставили его в тупик. Никто не успел ответить.

Из леса, со стороны опушки, донёсся резкий шипящий свист. За ним второй.

Это были ракеты.

Я вскинул голову. Вертолёт уходил в сторону, маневрировал. Первая ракета, оставляя за собой хвост сизого дыма, прошла мимо, вторая — едва не зацепила брюхо машины, но пролетела мимо и взорвалась где-то под ним, на склоне, взметнув в воздух столб пыли и дыма.

Пилот успел уйти. Вот только такой резкий манёвр заставил вертолёт потерять стабильность в воздухе. Вертолёт вдруг завалился на бок. Его повело, он начал рыскать. Пилот боролся с машиной. Я видел, как вертолёт клюнул носом и пошёл вниз.

Громила выругался. Стоун замер, вцепившись взглядом в небо. Горохов побледнел.

Позже я понял, что произошло. При резком маневрировании на малой высоте вертолёт попал в зону горной турбулентности.

Восходящие потоки от нагретых за день скал ударили в брюхо. А облако пыли и каменной крошки, поднятое близким разрывом гранаты, накрыло лопасти.

Воздушный поток сорвался, машина потеряла подъёмную силу и завалилась. Пилоту пришлось бороться с рысканием и просадкой.

Но тогда я этого ещё не знал. Тогда я просто смотрел, как вертолёт падает.

— Сука… — протянул Горохов, снимая паколь с головы.

Громила даже рот прикрыл, ожидая, что машина вот-вот упадёт в лес.

Вертолёт выровнялся в последний момент.

Стал набирать высоту у самого склона, чуть не цепляя верхушки сосен. Взревели двигатели. Машина выровнялась и ушла за горы, тяжело и как-то неуклюже набирая высоту.

Я едва заметно выдохнул. И только сейчас понял, что всё это время не дышал.

Вокруг меня выдыхали остальные. Громила подобрал тряпку, вытер лицо. Горохов хлопнул его по плечу и улыбнулся — криво, но искренне.

— Ушёл, — сказал он. — Ушёл, красавец. Ас!

— И что теперь? — спросил Фокс, нервно поправляя арафатку, которую носил как шарф.

— А теперь, — сказал я. — Возможно, мы больше не одни.

— Думаешь, высмотрели нас? — Горохов подергал себя за ворот афганской рубахи. — В этом-то тряпье.

— Не знаю, — покачал я головой. — Увидим.

— Это могло быть что угодно, — невозмутимо сказал Фокс, — может — грузовой рейс. Может, десант.

— Тогда начерта он два круга над кишлаком дал? — спросил Горохов.

Фокс ему не ответил.

— Ладно, — я обвёл всех взглядом, — хватит зевать да в небо пялиться. Надо думать, что делать с духами, что хотят зайти со стороны пустыря.

Никто не спорил. Громила нахлобучил тряпку обратно на голову — навязал её на голову наподобие банданы. Горохов поднялся, опираясь на винтовку и обмахивая себя шапкой. Фокс отлепился от стены. Стоун усмехнулся чему-то своему. Он показался мне каким-то задумчивым.

— Идём, — подогнал я. — Времени мало.

* * *

Грейвз стоял у пикапа и смотрел в небо.

Вертолёта он так и не увидел сквозь густые кроны. Но знал — советская машина ушла. Её гул ещё висел в воздухе, но с каждой минутой становился всё тише. Удалялся.

Грейвз слушал этот звук и чувствовал, как внутри у него закипает ярость. Глухая и тяжёлая, она поднималась откуда-то из живота и заполняла грудь. Он сжал челюсть так, что зубы скрипнули.

Всё шло к чертям. Всё, что он планировал, всё, что так тщательно выстраивал, рушилось на глазах.

Мэддокс не вернулся. Шир-хан пропал. Атака захлебнулась. А теперь ещё и вертолёт. Этот проклятый русский вертолёт, который прошёл над самым кишлаком и ушёл обратно за горы.

Он ушёл, но может ещё вернуться. А что, если вернётся он с солдатами? С подмогой? Тогда всё будет кончено.

Грейвз отлепился от капота и зашагал через лагерь. Пыль и камешки хрустели под ботинками. В висках стучало. Он чувствовал, как на него смотрят. Духи, сидевшие у машин, провожали его взглядами. Они были напуганы. Они тоже видели вертолёт. И тоже понимали, что это значит.

Мансур стоял у колеса советского грузовика и теребил край чалмы. Его лицо, покрытое оспинами, побледнело.

Хехад стоял чуть поодаль, у обочины, под большим деревом. Его лысый череп блестел от пота, глаза смотрели в землю. Он был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалось что-то нехорошее. Что-то похожее на осознание собственной обречённости.

Грейвз остановился. Обвёл их взглядом.

— Слушайте меня, — сказал он. Голос его прозвучал резко. — Мы атакуем. Прямо сейчас. Немедленно.

Мансур вздрогнул. Хехад поднял голову.

— Все, кто может держать оружие, идут в бой, — продолжал Грейвз. — Всадники спешиваются и воюют как пехота. Миномёты — в расход. Все снаряды, что остались, — на кишлак. Мы накроем их перед атакой и пойдём вперёд. Без остановок. Без отступлений. Они должны быть сметены.

Он говорил быстро, отрывисто и очень нервно.

Мансур открыл рот.

— У нас мало гранат, — пролепетал он. — Если мы их потратим…

— Потратьте всё, — оборвал его Грейвз. — Но проутюжьте их первые позиции как следует. Пусть моджахеды подберутся поближе, под прикрытием собственного огня, и напихают им гранат по самое горло. Кишлак нужно уничтожить. Их оборону — прорвать.

Мансур задрожал. Он переступил с ноги на ногу и снова принялся теребить чалму. Его пальцы будто бы двигались сами по себе.

Хехад заговорил. Его голос был тихим, но в тишине лагеря его услышали все.

— Мы там погибнем.

Грейвз медленно повернулся к нему.

— Что?

— Мы там погибнем, — повторил Хехад. Он смотрел Грейвзу прямо в глаза. Его маленькие, тёмные зрачки были неподвижны. Только губы дёрнулись — быстро, нервно. Он облизнул их. — У нас уже нет такого перевеса, как в начале. Шир-хан увёл своих людей. Остальные уже устали. У нас кончаются патроны. А сколько раненых и убитых? Штурмовать сейчас — безумие.

Грейвз шагнул к нему. Его глаза сузились.

— У них тоже потери, — проговорил он. — Там засели крестьяне и кучка красных недобитков. И ты хочешь сказать, вы боитесь их?

— Ты не понимаешь, — сказал Хехад. Он не отступал. — Они дерутся за свою жизнь. Другие — за свой дом. Каждый из них будет стоять до конца. Мы уже не сломаем их. Особенно теперь.

Он кивнул в сторону гор, за которыми скрылся вертолёт. Грейвз проследил за его взглядом и сжал кулаки. Что-то на краю сознания подсказывало ему, что Хехад был прав. Грейвз бессознательно старался не принимать этих мыслей. Но от их тени всё равно будто бы сосало под ложечкой.

Но Грейвз не мог остановиться.

Он зашёл слишком далеко. Если он отступит сейчас, это будет конец. Его карьера, его будущее — всё будет под вопросом. Он вернётся в Лэнгли с позором.

Отец будет разочарован. Мать не скажет ни слова, но посмотрит так, что лучше бы накричала.

Коллеги, которые всегда завидовали его связям, будут улыбаться в лицо и шептаться за спиной. Он станет посмешищем.

Этого нельзя было допустить. Любой ценой.

— Ты забываешься, — сказал Грейвз тихо. Его голос стал спокойным и одновременно зловещим. — Ты забываешь, кто даёт вам деньги. Кто платит за ваше оружие, ваши патроны, вашу еду. Ты забываешь, кто держит вас на плаву.

Хехад молчал. Грейвз повысил голос. Теперь он говорил громко, так, чтобы слышали все вокруг.

— Без меня вы — никто. Вы — кучка оборванцев, которые грызут глотки друг другу за последние крохи. Завтра, если я уйду, у вас не будет ничего. Ни патронов, ни еды, ни защиты. Вы станете добычей для любого, у кого есть хоть немного силы. Шурави придут и раздавят вас, как муравьёв. Или свои же перережут во сне за какую-нибудь старую обиду. Вы этого хотите?

Он замолчал. Обвёл взглядом Мансура, Хехада, духов, которые стояли у костров и слушали его злые крики.

— Я — ваш единственный шанс, — сказал Грейвз. — Если мы возьмём кишлак сейчас, всё изменится. Я выполню задачу. Я выбью для вас ещё больше денег. Вы получите оружие, деньги, власть. Всё, что захотите. Но для этого нужно победить. Понятно вам?

Хехад смотрел на Грейвза. Его лицо ничего не выражало. Только губы дёргались. Он вновь облизнул их.

Грейвз подумал, что ему омерзительна эта странная привычка бритого наголо моджахеда.

— А если не возьмём? — спросил Хехад.

Грейвз помолчал. Потом улыбнулся. Улыбка получилась нехорошей.

— Тогда вам уже ничего не понадобится.

Хехад опустил глаза. Мансур, стоявший у пикапа, сглотнул и принялся вытирать явно вспотевшую руку о рубаху на груди. Никто больше не спорил.

— Вот и славно, — сказал Грейвз не слишком-то уверенно. — Готовиться к бою. Выступаем через час.

* * *

Шир-хан лежал за большим камнем у подножия холма и смотрел вверх. Вертолёт ушёл.

Его гул ещё стоял в ушах, но небо над кишлаком уже опустело. Только облачко пыли, поднятое разрывом гранаты, медленно оседало над склоном.

Шир-хан проводил вертолёт взглядом и перевёл дыхание. Появление советской авиации меняло всё. Времени почти не осталось.

Он обернулся.

Его люди лежали в траве и за камнями, прижавшись к земле. Дауд, молодой и горячий моджахед, сжимал автомат и смотрел на Шир-хана, ожидая приказа. Массуд, постарше, с седой щетиной и шрамом над бровью, устроился у корней старого кустарника и молчал.

— Приведите пленного, — приказал Шир-хан.

Двое бойцов выволокли из-за кустов афганца.

Он был молод, лет двадцати, с перевязанной головой. Повязка промокла от крови, и кровь запеклась на виске тёмной коркой. Одежда его была в пыли, рукав разорван. Он дрожал и смотрел на Шир-хана расширенными от страха глазами.

Звали его Юсуф.

Он был из Дараи-Шифо, из ополченцев.

Час назад люди Шир-хана заметили его у леса, за пределами кишлака. Он шёл, шатаясь, и держась за голову. Увидев вооружённых людей, попытался бежать, но споткнулся и упал. Тогда его схватили, связали и притащили к Шир-хану. Он почти не сопротивлялся. Казалось, сил у него не осталось совсем.

Шир-хан поднялся из своего укрытия и, пригнувшись, подошёл к пленному. Тот было попятился, но моджахеды не дали ему сдвинуться с места.

— Где дом лекаря, о котором ты говорил? — спросил Шир-хан.

Юсуф сглотнул. Губы у него пересохли, он облизал их и не ответил. Шир-хан ждал. Он не угрожал, не давил. Просто стоял и смотрел сверху вниз. Его лицо, заросшее густой бородой, было спокойным. Лишь глаза смотрели тяжело и колко.

— У восточного края, — проговорил он с трудом.

— Это я уже слышал, — поморщился Шир-хан. — Я хочу, чтобы ты указал его точно. Понял?

— Д-да…

— Хорошо. Тащите его выше.

Моджахеды подхватили афганца и принялись тумаками гнать его выше по склону. Туда, где заняли позиции Дауд, Мансур и ещё двое человек. Туда, где сидел минуту назад и сам Шир-хан.

— Показывай, — приказал Шир-хан.

Юсуф опасливо вытянул шею, приподнялся из-за камня. Потом помрачнел.

— Отсюда… Отсюда не видно. Если б мы были повыше…

— В каком направлении идти? — Вопрос Шир-хана прозвучал слишком резко и даже зло.

Это заставило пленного поёжиться.

— В-вверх по склону… Вон туда, — Юсуф указал в сторону кишлака. — Но… Но чтобы добраться до дома Абдул-Хакима вам придётся миновать дувалы и крайнюю улицу… Потом… Потом я могу показать, куда дальше…

Дауд недоверчиво зыркнул на Юсуфа.

— Я клянусь душой моей матери! Я смогу показать! Только не лишайте меня жизни!

Шир-хан вздохнул.

— Уберите его с глаз моих…

Моджахеды тут же утащили Юсуфа куда-то ниже по склону.

Шир-хан вернулся к своему укрытию и снова посмотрел на склон. Пустырь перед кишлаком был открытым и голым. Старое русло, изгибаясь, уходило вверх и вправо. За ним начинались дувалы. Склон был пологим, но подниматься по нему пришлось бы долго. И всё это время они были бы как на ладони.

Он прищурился. У крайнего дувала, на гребне, виднелась груда камней, сложенных явно не случайно. Это могла быть скрытая пулемётная позиция.

Чуть левее, на плоской крыше сакли, он заметил мешки с песком. Там тоже мог сидеть стрелок.

Старое русло, которое на первый взгляд казалось удобным для скрытного подхода, легко пристреливалось из кишлака со всех сторон. Если там поставить пулемёт, он накроет всё русло от начала до конца.

И у Шир-хана почему-то было стойкое ощущение, что местные жители, под командованием шурави, не упустили возможности укрепить свой левый фланг.

Нужно было оставаться начеку.

Шир-хан опустил голову. Ситуация была паршивой. Прямой штурм означал гибель. Обходить кишлак с другой стороны — слишком долго. И опасно, ведь их могли легко заметить. Если, конечно, уже не заметили.

Он закрыл глаза и долго сидел неподвижно. Его люди ждали. Дауд нервничал, но молчал. Массуд только хмурился.

Наконец Шир-хан открыл глаза.

— Я знаю, что делать, — сказал он.

Он изложил свою идею. Сначала тихо, чтобы слышали только Дауд и Массуд. Потом громче, когда они начали задавать вопросы. Он говорил спокойно, но в голосе его звенела сталь.

Когда он закончил, Дауд побледнел.

— Ты хочешь… — переспросил он.

— Да, — ответил Шир-хан. — Хочу. Мы в меньшинстве, и это единственный шанс.

Массуд покачал головой.

— Клянусь бородой Пророка Исы… — выдохнул Массуд, — это скверная идея.

— Может быть, — согласился Шир-хан. — Но другого пути нет. Вы же хотите спасти Карима-Пашу? Если да, придётся пойти на крайние меры.

Они переглянулись.

Дауд сжимал автомат так, что побелели костяшки. Массуд молча смотрел в землю. Но никто не отказался. Шир-хан знал своих людей. Они были преданы и ему, и Кариму-Паше. Преданы, потому что зависимы. И каждый здесь понимал это.

Сегодня Паша умрёт, а завтра детям Массуда нечего будет есть. Дауд же никогда в жизни не сможет насобирать калым, чтобы жениться. Только служба Кариму-Паше может обеспечить ему такую возможность.

У каждого из его людей была своя история и свои причины служить этому человеку. И истории эти были разными, однако очень похожими.

— Готовьтесь, — приказал Шир-хан. — Выдвигаемся.

Они пошли вверх, перебегая от камня к камню. Шир-хан двигался первым, быстро и уверенно. За ним — Дауд, Массуд и остальные. Они шли молча, пригибаясь. Земля под ногами была сухой и твёрдой. Пыль поднималась и висела в воздухе.

Шир-хан чувствовал, как сердце колотится в груди. Он не боялся смерти. Он боялся, что, в конце концов, собственные люди не поймут его решения. Не примут его, пусть даже сейчас следуют за Шир-ханом.

Они дошли до последнего укрытия — груды валунов у края пустыря. Дальше начиналось открытое пространство. Шир-хан поднял руку. Отряд замер. Он выглянул из-за камня. Кишлак был тих. Ни движения, ни звука. Только ветер гнал пыль по его пустым улочкам.

— Ждите здесь, — сказал Шир-хан.

Дауд хотел возразить, но Шир-хан уже поднялся. Он вышел из-за валуна и встал в полный рост. А потом вдруг взял и поднял автомат над головой, будто демонстрируя его врагу.

Он стоял один посреди пустыря. Ветер трепал его бороду и одежду. Автомат чернел в поднятой руке. Он смотрел на дувалы и ждал.

Сначала ничего не происходило. Кишлак казался вымершим. Дауд за его спиной прошептал:

— А шурави точно там?

— Да, — ответил Шир-хан. — Точно.

Он знал, что они там. Знал, потому что чувствовал их взгляды.

Прошла минута. Может быть, две. А потом на гребне, у крайнего дувала, появился первый силуэт. За ним второй. Ещё один — на крыше чайханы. Люди будто бы вырастали из-за стен, из-за камней, из проёмов между саклями. Они держали оружие, но не стреляли.

Один из них вышел вперёд. Он был в афганской одежде, но двигался как-то иначе, чем остальные. Шир-хан не знал его лица. Но почему-то сразу узнал в нём командира русских.

Шурави стоял неподвижно и смотрел на Шир-хана. Смотрел, и непонятно было, что он сделает в следующее мгновение — ответит ли на жест, означающий мирные намерения, или же нет.

Он помедлил ещё немного. Помедлил так, будто оценивал Шир-хана и его людей, пусть те и скрывались в укрытиях от его глаз.

Шурави выглядел беззащитным. Впрочем, Шир-хан был почти уверен, что это не так. Что сейчас, в этот самый момент, где-то сидит его товарищ с винтовкой или пистолетом. И держит Шир-хана на прицеле.

— Переговоры! — закричал Шир-хан на дари. — Пе-ре-го-во-ры!

Шурави не ответил.

Его одинокая фигура застыла без движения. Шир-хан стиснул зубы. Почувствовал, как капля пота застыла на виске.

А потом шурави перехватил свой автомат в одну руку и тоже поднял его над головой.