Я отпустил занавеску. Повернулся к нему лицом. Выдержал паузу и сказал:

— Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия, Тимур Ахмедович.

Он чуть склонил голову набок. Усмешка не исчезла с его лица. Она стала другой — снисходительной, почти отеческой.

— Вот тут ты ошибаешься, Саша, — проговорил он мягко. — Я именно в том положении. Я могу диктовать условия. И буду. Если ты хочешь выжить, тебе придется их принять.

Я промолчал. Он истолковал мое молчание как разрешение продолжать.

— Мы здесь одни, — сказал он. — Советская армия далеко. Мне все равно, отбился ты от своих или дезертировал. Никто не придет тебе на помощь. Никто не будет тебя искать.

Он говорил спокойно, почти буднично. Его голос звучал ровно, и в нем не было никакой угрозы.

— Я знаю, как здесь, в Афганистане, пропадают советские солдаты, — продолжал он. — Горы умеют хранить тайны. Сегодня ты герой, завтра — никто. Еще вчера я командовал людьми, а сегодня сижу со связанными руками. Но завтра все может измениться. А ты… ты можешь не дожить до завтра.

Он помолчал.

— Если ты не согласишься сейчас, ты обречен, — продолжил Каримов. — Рано или поздно. Потому что ты один. А Грейвз не отступит. С каждым разом вас будет меньше. И однажды удача отвернется. Ты это понимаешь?

Я смотрел на него. Заглянул в его темные глаза, которые изучали меня с тем же вниманием, что и в начале разговора. Он был прав в одном — мы здесь одни. И помощи ждать неоткуда. Но это была не вся правда.

— Может быть, — сказал я.

Он приподнял бровь.

— Может быть, — повторил я. — Но сейчас ты сидишь со связанными руками. А я стою перед тобой с оружием. И мне этого достаточно.

Уголки его губ, приподнятые в едва заметной ухмылке, дрогнули. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я это заметил.

Я развернулся, отодвинул занавеску и вышел. Он не окликнул меня снова. Только тишина осталась за спиной.

Мне подумалось, что Карим-Паша был так спокоен, когда попал в плен, именно потому, что был уверен — здесь у него есть шанс получить себе Стоуна. Он считал себя кукловодом. Думал, что у него все под контролем и использовать меня в своих целях ему не составит труда.

Ну что ж. Придется немного спустить его с небес на землю. И я уже думал о том, как это сделать.

Мы собрались у мечети, когда солнце уже начало клониться к горам. Длинные тени от дувалов ползли по пыльной земле, и жара наконец начала мало-помалу спадать.

Здесь были все мои ребята.

Фокс стоял, прислонившись к стене, и молчал. Громила сидел на перевернутом ящике, прижимая к голове мокрую тряпку. Горохов сидел на большом камне, вытянув раненую ногу, и что-то чертил прутиком в пыли. Саша сидел в стороне, чистил автомат. Стоун стоял у входа в мечеть, скрестив руки на груди. Джавед и Фарук сидели на корточках чуть поодаль, переговариваясь вполголоса.

Я подошел к ним, и разговоры стихли.

— Докладывай, — сказал я Стоуну. — Что ты хотел сказать?

Он отлепился от стены и подошел к старой, кривоватой чинаре, в тени которой все собрались.

— Душманы отошли к опушке и затаились, — начал он. — Пока не высовываются. Но есть движение с левого фланга, на пустыре. Афганцы доложили — видели людей, человек десять-пятнадцать. Перемещаются скрытно, но не атакуют. Будто чего-то ждут.

Горохов закряхтел, устраивая ногу поудобней.

— И вот в чем штука — в таком маневре нет смысла, — сказал он. — Левый фланг — это пустырь и русло. Слишком открытое место. Русло нами пристреляно, особенно теперь, когда у нас есть второй пулемет, который, хе-хе, нам любезно предоставили духи. — Он покривился от боли, погладил бедро, видимо, пытаясь понять, где болит больше — в том месте, куда вошла пуля, или же откуда она вышла. — Если они попрут оттуда, мы их положим, как в тире. Какого черта они там забыли?

— Может, разведка? — предположил Фокс.

— Разведка так не работает, — покачал головой Горохов. — Разведка — это скрытно, тихо. А тут целая толпа. Нет, это что-то другое.

Стоун пожал плечами.

— Может, Грейвз отчаялся? Шлет людей, лишь бы слать. Лишь бы была деятельность. Это похоже на него. Он парень импульсивный.

— Может, — согласился я. — Маневр действительно странный. Отчаянный даже.

Горохов сплюнул в пыль.

— Мало того, что мы шестерых афганцев потеряли — убитыми и ранеными, — проворчал он, — а один вообще пропал, так теперь еще и эта чертовщина. Вот где они ударят?

Я нахмурился.

— Что значит пропал? Когда? Почему мне не доложили?

Горохов переглянулся с Фоксом. Потом со Стоуном.

— Ну… ты был занят, прапор, — сказал он. — Мы не хотели тебя дергать по пустякам. Думали, найдется. Один из ополченцев. Был на позиции, а как мы душманов откинули, так исчез. Тела тоже не нашли. Никто не видел, как он делся. Решили — погиб.

Я молчал. Сопоставлял факты. Пропавший афганец. Странный маневр у левого фланга. Пустырь, который простреливается нами, но в то же время является самым коротким маршрутом к дому лекаря.

Я уже открыл рот, чтобы поделиться с остальными своим предположением, как в этот момент мы услышали шум. Это был низкий, нарастающий гул. Он доносился откуда-то из-за невысоких гор, что нависали над кишлаком. Все замерли. Громила отнял тряпку от головы. Стоун вскинул голову. Горохов округлил глаза от удивления.

Я вышел из тени мечети и посмотрел вверх. Из-за горного склона, низко, почти цепляя скалы, вылетел вертолет.

Это был Советский Ми-восьмой. Его брюхо было серым от пыли, лопасти рубили воздух с тяжелым, ритмичным гулом. Он шел прямо на кишлак.

Громила тихо, почти благоговейно, прошептал:

— Ни хрена ж себе…

Никто ему не ответил. Все просто смотрели в ярко-голубое небо, вылепляя на его фоне такой знакомый образ нашей винтокрылой машины.

* * *

Хехад стоял у пикапа и смотрел, как Грейвз мечется между деревьями. Солнце уже начало клониться к горам. Пахло бензином, потом и страхом.

Грейвз орал. Он орал уже несколько минут, и его голос, обычно спокойный и ленивый, теперь срывался на фальцет. Он кричал на Мансура, который съежился у колеса пикапа и не смел поднять глаз. Кричал на духов, которые потеряли людей при отступлении. Кричал на всех сразу.

— Шесть человек! — орал он. — Девять человек положили у дувалов, и вы даже не смогли закрепиться! А этот старый ишак Шир-хан просто взял и ушел! Просто взял своих людей и исчез! Сукин сын дезертировал!

Мансур что-то пролепетал в оправдание. Грейвз резко развернулся к нему, и Мансур осекся на полуслове.

— Заткнись, — бросил Грейвз. — Ты тоже хорош. Где твои люди? Почему они не пошли в атаку? Почему я должен гнать их, как стадо баранов?

Хехад слушал и молчал. Его лицо ничего не выражало. Только губы дергались — быстро, нервно. Он облизывал их и ждал. Он давно понял: Грейвз кто угодно — но не командир. Он истеричка в дорогой одежде. И сейчас, когда его план трещал по швам, это стало видно всем.

Хехад не испытывал злорадства. Он вообще мало что испытывал после того, как исчез Карим-Паша. Даже злиться ему теперь было не на кого.

К нему подбежал один из его людей. Запыханный, потный.

— Хехад-саиб, — проговорил он быстро. — К лагерю приближается всадник. Один. Едет со стороны дальних отрогов.

Хехад обернулся. Грейвз все еще орал на Мансура, и казалось, беспокоить его сейчас этой новостью было себе дороже.

— Кто такой? — спросил Хехад.

— Не знаю. Но он из наших. На нем пурпурный кушак людей Аджара-Аги.

Хехад задумался. Если старый Аджар, которого Карим-Паша оставил на базе следить за порядком, шлет посыльного, значит на то есть серьезная причина.

Хехаду стало тревожно.

Тем не менее, он кивнул и, не говоря ни слова, пошел прочь от пикапа. Двое его людей двинулись следом.

Всадника он встретил на краю лагеря, на дороге.

Тот уже спешился и держал коня под уздцы. Конь был в мыле, бока его тяжело вздымались. Всадник тоже выглядел уставшим. Пыль покрывала его одежду серым налетом, на лице застыла маска усталости и напряжения.

Хехад узнал его. Это был Садык, один из связных Карима-Паши. Молодой, но надежный. Паша использовал его для дальних поручений, когда нужно было передать что-то важное, да такое, что не хотелось бы доверять ни бумаге, ни радиостанции.

Садык, увидев Хехада, выпрямился.

— Хехад-саиб, — проговорил он. — Приветствую тебя. У меня донесение. Я должен передать его лично Кариму-Паше.

Хехад остановился в двух шагах от него. Его глаза, маленькие и темные, смотрели на Садыка не мигая.

— Говори мне.

Садык нахмурился. Принялся колебаться в нерешительности. Он переступил с ноги на ногу. Было видно, что ему неуютно.

— Это важно, — сказал он. — Аджар-Ага приказал доложить лично Кариму-Паше.

— Я передам ему сам, — уклончиво ответил Хехад. — Когда он будет не занят.

Садык сглотнул. Оглянулся, будто искал поддержки. Но вокруг были только деревья и двое людей Хехада, стоявших за его спиной. Он понимал, что выбора нет. Хехад был старше по статусу. И опаснее.

— Два дня назад на Тишаке видели группу советских солдат, — сказал Садык. — Они что-то искали в развалинах поста.

Хехад слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным. Только губы дернулись — быстро, почти незаметно. Он облизнул их.

— Сколько их было?

— Человек десять-двенадцать. Может, больше. Наблюдатель не смог подойти ближе.

Хехад молчал. Видит Аллах, появление новых Шурави в этих местах было очень плохим знаком. Да и что бы им здесь искать? Их базы стоят за перевалом. Если только…

Хехад нахмурился.

Он уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос. И в этот момент услышал звук.

Низкий, нарастающий гул. Он доносился откуда-то из-за гор, со стороны кишлака.

Хехад вскинул голову. Садык инстинктивно пригнулся. Люди Хехада замерли, вглядываясь в небо.

Звук нарастал. Тяжелый, ритмичный, он заполнял воздух и отдавался где-то в груди. Однако источник его нельзя было рассмотреть сквозь кроны деревьев.

Но Хехаду не нужно было рассматривать. Он узнал бы этот звук где угодно.

Это был вертолет. Советский вертолет. Редкий гость в этих горах в последний месяц.

Но самое главное — его появление тоже было плохим знаком. Очень плохим.

* * *

Где-то по ту сторону Пянджа, за пять дней до прихода Селихова и его людей в Дашти-Арча

Шер-Ага сидел за грубым деревянным столом и смотрел на свои руки.

Руки были свободны. Это удивляло его больше всего. Он провел в плену уже несколько недель, и за это время почти оправился от ран.

Его ни разу не били, не связывали, не морили голодом. Кормили дважды в день. Давали воду. Один раз даже принесли чай.

Он думал об этом и не мог найти объяснения.

Еще давно, еще до того, как он встретился с шурави, которого назвал Дагдаром, Шер-Ага слышал разные истории о советском плене.

Одни говорили — это ад. Людей избивают, содержат как животных, пытают. Другие, напротив, утверждали, что шурави слишком мягки, слишком боятся нарушить какие-то там правила, о которых им постоянно твердят их командиры. Третьи вообще ничего не говорили, потому что их не брали в плен — расстреливали на месте.

С ним не сделали ни того, ни другого, ни, тем более, третьего.

С ним обращались подчеркнуто корректно. Даже вежливо. Конвоиры не заговаривали, но и не оскорбляли. Еду приносили молча, забирали пустую посуду и уходили. Никто не задавал вопросов. Никто не угрожал.

Это настораживало.

Шурави вели себя так, будто им от него что-то нужно. Что-то, чего нельзя получить силой. И это что-то было важнее мести за убитых солдат, важнее страха, важнее ненависти. Шер-Ага не знал, что именно. Но он ждал. Он умел ждать.

Дверь открылась.

Шер-Ага поднял голову. На пороге стоял человек в советской полевой форме.

Сухощавый, подтянутый, с короткими черными волосами, в которых уже серебрилась проседь. Черты лица тонкие, строгие. Высокие скулы, прямой нос. Глаза темные, цепкие, но без враждебности. Под мышкой он держал толстую кожаную папку.

Он вошел, и дверь за ним закрылась. Конвоир остался снаружи. Шер-Ага отметил это про себя — офицер не боялся оставаться с пленным наедине. Это было либо глупостью, либо уверенностью.

Человек остановился у стола и произнес:

— Ас-саляму алейкум.

Голос у него был спокойный, в нем чувствовалась мягкая, но профессиональная уверенность. Произношение — почти без акцента. Шер-Ага чуть прищурился.

— Ва-алейкум ас-салям, — ответил он.

Офицер положил папку на стол и сел напротив. Движения у него были скупыми, точными. Он не суетился.

— Меня зовут майор Искандаров, — сказал он на дари. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Шер-Ага ничего не ответил. Он смотрел на Искандарова и думал: этот человек говорит на его языке почти как местный. Да и выглядит, как местный шах, если не считать советской формы.

Кроме того — он знает обычаи. Он поздоровался первым. Он не спрашивает, он говорит «хотел бы задать». Слишком вежливо для врага. Слишком спокойно.

Искандаров тем временем открыл папку. Достал несколько листов бумаги, исписанных мелким почерком, и две фотографии. Бумаги он отложил в сторону. Фотографии положил перед Шер-Агой.

— Посмотрите, пожалуйста, — сказал он. — Знаете ли вы этого человека?

Шер-Ага опустил взгляд. Фотографии были черно-белыми, слегка зернистыми. Причем снимали эти фотографии, явно скрываясь от людей, запечатленных на них.

На первой — парень и девушка, идущие по городской улице. Парень улыбался, девушка держала его под руку. Сзади виднелись транспаранты и флаги — какой-то праздник. Первомай, догадался Шер-Ага. Он видел такие в Кабуле, до войны.

На втором фото — тот же парень, крупным планом. Лицо молодое, глаза светлые, но какие-то немного усталые. Скулы широкие, подбородок твердый.

Шер-Ага смотрел на это лицо. На эти усталые глаза и этот подбородок. Он узнал его. Он узнал его сразу, с первого взгляда, еще на первом снимке. Потому что забыть это лицо было невозможно.

Это был тот самый Шурави, которого Шер-Ага назвал Дагдаром.

— Вы узнаете его? — вежливо спросил человек, назвавшийся Искандаровым.

— Чего вы хотите от меня? — проговорил Шер-Ага мрачно.

Искандаров вздохнул.

— Ну конечно же узнали.

Шер-Ага нахмурился. Но не ответил.

— Этот человек, Александр Селихов, — продолжил Искандаров, — очень важен. Не так давно он пропал. И, я искренне считаю, что вы, Шер-Ага, можете помочь нам его отыскать.