Перед глазами развернулось уже знакомое сообщение в черной рамке:

«Ты можешь выбрать претендента на вручение подарка из списка. У тебя есть на это 60 секунд. Если не управишься в отведенное время, подарок будет вручен рандомно». Над рамкой включился таймер, где начался обратный отсчет, а внизу развернулся коротенький список:

Ия Альбертовна Киселева;

Юлия Васильевна Терехова;

Александра Александровна Гайчук;

Андрей Каземирович Голодный;

Василий Олегович Ильин;

Иван Иванович Яманов.

А список-то расширился! Может, скоро мне будет позволено выбирать двоих? И снова большая часть номинантов — не пойми кто. Ия Киселева — нудная отличница, Гаечка — и все. Если Юлия Терехова — наша Юленька, то рано ей получать дар, не справится она с ним.

Голодный… Оказывается, это не прозвище. Можно было бы распределить подарок ему, не будь в списке Гаечки. Недостойных там, как я понял, не появлялось, а парень в музыкальной группе играет, имеет доступ к людям, на которых мог бы повлиять. Но почему не Олеся и не Никита, которые могли бы жечь глаголом и оказали бы большее влияние?

Василий Олегович Яманов — это кто вообще? Я помню единственного Васю, это мальчик-кузнечик с острыми коленками.

Иван Иванович Ильин. Иван… кто-то из москвичей, но кто? Ваня-тесто, толстяк, который занимается у Наги и очень старается? Может, он повторит судьбу Тимофея и возьмется за себя, а потом будет бить рекорды? Ну и морды заодно.

Я навел курсор на Гаечку, снова руководствуясь личными предпочтениями. Судья в моей голове говорил, что Саша необъективна, гневлива, как и Наташка, и может наворотить дел.

Видимо, на такой случай мне дали «перераспределение» — чтобы можно было отдать дар более достойному, если кто-то не справляется или пошел не той дорогой.

Потому пусть будет Гаечка, она мне уже как сестра. Я выбрал ее и проснулся.

Занимался рассвет. Тихо стонала во сне Лихолетова, кто-то, похоже, Чабанов, храпел аж заходился. Я перевел взгляд на Сашу, спящую на матрасе с краю.

Какой дар она получила? Научилась воздействовать на людей с помощью слова? Или нечто иное? Скоро узнаем. Или не скоро… Любопытно жутко. Что они чувствуют, когда получают дар? Им что-то снится? Или ничего?

Шевельнувшись, я ткнулся головой в радиоприемник. Потянулся к нему, подтянул его к себе и вышел из палатки.

Наконец-то веяло прохладой! Солнце еще не взошло, и вместе с росой на равнину опустилось розовато-золотое сияние. Стрекозы и ласточки уже не спали, сновали низко над землей, геноцидили комаров.

Красота! Идиллия!

Я отошел подальше от лагеря и включил радио «Маяк» — на меня извергся голосом Киркоров, потом запела Ротару, еще кто-то, популярный в пору бабушкиной юности и, наконец, начались новости.

Наверное, никого сейчас так не беспокоила судьба Березовского, как меня и наследников, если они у него, конечно, есть.

Состояние Бориса Березовского оставалось тяжелым нестабильным. В студию пригласили специалиста, чтобы он дал прогнозы и прокомментировал возможные последствия.

Похоже, не утка, а все-таки что-то серьезное. В Бурденко просто так держать не будут, даже за большие деньги. Да и зачем Березе такое делать? Он не звезда, чтобы создавать вокруг своей личности ажиотаж. Единственное — прознал, что его собираются грохнуть, и прячется там. Но ведь легче имитировать инфаркт, а не такое вот…

Заговорил врач-нейрохирург из другой больницы. Сказал, что у Березовского обширная внутричерепная гематома, у него проломлен череп и обширное повреждение правой лобной доли. Повреждения настолько серьезны, что пришлось удалить часть лобной доли с обломками костей и множественными гематомами. Пострадавшего подключили к аппарату ИВЛ путем интубации трахеи, у него началась полиорганная недостаточность, что является неблагоприятным признаком, смертность в таких случаях составляет 40–80 %. Дальше врач подтвердил мои знания насчет того, что такое тяжелое нестабильное состояние. Обычно оно стабилизируется на третий-пятый день, позже — гораздо реже.

Что касается последствий, они могут самыми разными: от легкого нарушения когнитивных функций в виде рассеянности и до полной инвалидизации.

Я слушал и ушам своим не верил. Неужели правда? Неужели не инсценировка? Или — жить захочешь, не так раскорячишься, и, пока он типа умирает, верные псы ищут тех, кто ему угрожает? Видимо, само мироздание, но тут скорее наоборот: Березовский — угроза для мироздания.

Я даже посочувствовал Березовскому.

Потом в студию типа пришел мент и стал рассуждать, кто же мог желать смерти такому прекрасному человеку. Естественно, ничего не известно.

Из-за горизонта брызнуло солнце, зажглись капли росы, будто тысячи бриллиантов. Вылез Валентин Николаевич, поднял москвичей на тренировку, и началась суета и ахи-вздохи, как же хочется спать.

Самочкин пополз к казану, наполнил его питьевой водой, его напарник развел костер, и вдвоем водрузили на костер наш будущий завтрак.

Вот и Гаечка потягивается, улыбается, как бы невзначай осматривается, но на самом деле ищет кого-то взглядом. Самочкина? Голодного? Я подошел к ней.

— Привет, как ты?

— Да нормально, — ответила она, посмотрела на мои перебинтованные руки. — Болят?

— Болят, но несильно, иногда отвлекаюсь и забываю о них. Хочется половить крабов, я мечтал об этом все лето, смотрю, как ты ныряешь, и от зависти лопаюсь. — Я говорил не спеша, присматриваясь к Саше и силясь разглядеть в ней перемены, но это была все та же наша Гаечка. — Сейчас тетя Лора проснется, или Илона наша… ага, вон она. Умоется, сделаем перевязку.

Гаечка обняла меня.

— Спасибо! Ты настоящий герой. Чувствую свою вину.

Меня волновали не руки, а Гаечкин дар, потому я начал издалека:

— Мне тут снятся очень странные сны. Ты ночью металась, тоже что-то эдакое приснилось?

Гаечка задумалась, мотнула головой.

— Да нет, все, как обычно. Ничего странного, кроме ночного воя. И ведь прочесали тростник, сколько могли — ничего! Ни собаки, ни шакала, ни кота! И следов никаких. Под утро опять выл, прямо около нас, постовые все проверили — никого!

Секрет Яна я выдавать не стал, пусть будет интрига. Вот как Саша не догадалась, что это он, тоже ведь слышала его прошлым летом. Забыла?

Надо умерить любопытство. Получив подарок, Гаечка ничего необычного не почувствовала, как и остальные, и перемен в себе не увидела. Ее дар если и проявится, то не сразу. Мне казалось, это что-то, связанное с творчеством, с ее желанием работать со словом. Было бы здорово, если бы она стала мегапопулярным писателем! Или поэтом, причем при жизни.

Так и подмывало спросить, не тянет ли ее написать что-то новое, но я понимал, что это дурацкий вопрос. Когда напишет — поделится.

Валентин Николаевич, Илья и Тимофей погнали ребят на тренировку, которую должен был вести я, но и они отлично справлялись.

Позавчера на нас напал пылевой вихрь и сравнял лагерь с землей. Вчера — местные гопники. Что будет сегодня? Нашествие марсиан? Саранча?

Будто услышав мои мысли, из зарослей сухой травы прями мне под ноги прыгнул жирный кузнечик с яйцекладом, похожим на меч. Гаечка завизжала, замахала руками.

— Убери! Убери эту гадость. Фу-у-у! Фу.

Дернувшись всем телом, она направилась на тренировку, поводя плечами. Насколько помню, ни пауков, ни мышей она не боялась, а тут на тебе — кузнечик ее напугал. Меня разрывало от любопытства, кипела жажда деятельности, я чувствовал себя кипящим чайником, который вот-вот разорвет, потому подбежал к умывающемуся Илье и сказал:

— Ночью было. Подарок.

Промокнув лицо полотенцем, он спросил:

— Опять не мне?

— Тебя не было в списке, — шепнул я и кивнул на Сашу. — Гаечке. Пока непонятно, что ей перепало.

— Будем наблюдать, — сказал он, отгоняя остатки сна, усмехнулся. — Сейчас на тренировке как проявит себя! Как завалит Тима, будущая чемпионка.

— Мне кажется, ее талант — что-то, связанное со словом, — озвучил свое предположение я. — Потому что раскрывается то, что изначально заложено.

— По толстому Тимохе никто не сказал бы, что в нем спит спортсмен, — не согласился Илья. — Так что не факт.

Справившийся со своей миссией Валентин Николаевич опустил рупор, посмотрел на подопечных, выстроившихся на берегу, перевел взгляд вдаль, в сторону села, и его перекосило, он побледнел и требовательно посмотрел на меня.

— Ну спасибо тебе. Удружил.

Я обернулся и увидел три движущиеся к нам фигурки — это на селян подействовало мое внушение, и они пришли приобщаться к спорту. Проснувшийся Леонид Эдуардович аж присвистнул и протер глаза, проговорил:

— Да бросьте, Валентин Николаевич! Не ворчите на Павла. Мы стали свидетелями уникального явления! Убойная сила спорта!

— Я бы так не обольщался, — проговорил Поддубный, задумчиво глядя вдаль. — Может, они что-то потеряли или готовят пакость.

— Илья! — крикнул Каретников сыну. — Погоди, похоже, к вам подкрепление.

Илья знал обо мне все, потому не удивился, а дождался парней. Подходя поближе, они будто бы застеснялись, сбавили скорость, замялись. Один был типичным поселковым парубком, сбитым, мощным, с бычьей шеей со складкой на затылке. Лет ему могло быть от восемнадцати до плюс бесконечности. Второй — смуглый крепкий парень, похоже, мой ровесник, еще не начавший бриться, с черным пухом над губой и смоляными бровями, которые скоро сольются в монобровь. Третий — длинный дерганный парнишка из разряда «соплей перешибешь».

Этот выступил парламентером и просипел:

— Привет, народ. Фига се вас тут. А мы тут это вот, — он развел руками. — Типа извиняться пришли.

Острый кадык на его шее дернулся — так и казалось, что он сейчас вспорет кожу. Представившись, Леонид Эдуардович выступил вперед, пожал руки парням, демонстрируя дружелюбие.

— Похвально, молодые люди. Чтобы публично признать свою ошибку, нужно мужество. У вас его достаточно. Есть надежда, что вы вольетесь в коллектив и потянете нагрузку.

Валентин Николаевич неодобрительно качал головой — он не верил, что гопники искренни в своем порыве. Откуда ему знать, что они мое желание приняли как собственное?

— Вы вчера нас серьезно позвали? — смуглый с надеждой воззрился на Леонида Эдуардовича, думая, что он тут главный.

— Давайте уже, вливайтесь, — улыбнулся он, кивнув на ожидающих Илью и Тимофея, которые вели тренировку. — Потом познакомимся. Может, не потянете.

— Это мы-то? — пробасил смуглый. — Хе!

И потрусил к занимающимся, за ним побежали остальные. Взрослые проводили их задумчивыми взглядами.

— Ты такое видел когда-нибудь? — спросил Каретников. — Чудеса, не иначе.

Началась тренировка. На разминке гости особо не выделялись. Я полагал, что они полягут, когда начнется физуха. Не потому что они ослабленные — деревенские парни крепкие по определению, они приучены и дрова колоть, и на лопате стоять, просто непривычная нагрузка.

Прикосновение заставило меня вздрогнуть.

— Извини, напугала, — проговорила Илона Анатольевна. — Как твои руки? Надо сделать перевязку.

— Терпимо. Спать дали, не болели.

Мы направились к учительской палатке, она достала оттуда аптечку и принялась разбинтовывать мою руку, говоря:

— Ты правильно сделал, что позвал детей. Не прогоняйте их! У них и развлечений толком нет в селе. Может, научатся чему-то хорошему, правильному.

Их бы к алтанбаевцам, они бы поняли друг друга.

Илона размотала бинт, придирчиво осмотрела рану и вынесла вердикт:

— Отек, покраснение. Больше, чем было вчера, но так и должно быть: лимфоциты съедают микробов и омертвелые ткани и гибнут.

— Мне можно понырять? — спросил я, глядя, как она льет хлоргексидин — рассматривать рану я все еще не решался, банально трусил.

Илона Анатольевна ненадолго прервалась, задумалась.

— Думаю, между перевязками — можно. Вреда точно не будет.

— Тогда повременим с перевязкой, — улыбнулся я, подвигал пальцами, как если бы хватал краба, зашипел.

Все равно искупаюсь и полноценно поплаваю, весь год мечтал! Правда, у меня будет еще одна смена в августе… Но вдруг Валентина Николаевича так удовлетворили приключения, что больше спортивных лагерей не будет?

По доносящимся командам я понял, что началась силовая, и побежал смотреть, как потянули нагрузку деревенские.

Тянули они нормально, правда, отставали в скорости и были деревянными, кроме тощего шныря, тот скакал, как кузнечик, правда, на отжиманиях издох. Мое внимание было приковано к Гаечке, я пытался понять, не стала ли она сильнее, быстрее, выносливее. Вроде ничего не изменилось, и я стал наблюдать за новенькими.

В итоге смуглый дожил до конца силовой, бычок не дотянул пяти минут, шнырь умер в середине, как большинство москвичей. Мои, к их чести, держались до последнего. А еще я отмечал толстого Ивана, которого Чума называл Ваня-тесто, и очень он мне напоминал Тимофея. Даже совесть кольнула, что не распределил подарок ему, лишил парня шанса.

Но так уж и лишил? Он получил толчок к развитию и будет прогрессировать дальше.

Когда начались сложные упражнения, шаги, удары, связки — тут гости и потерялись. Лучше всех получалось у мобильного шныря. Впрочем, ни у кого никогда не получалось сразу. Парни беззвучно матерились, косились на моих мелких с завистью, но пыхтели.

Наконец все закончилось, и они вместе со всеми с наслаждением плюхнулись в воду.

Пришла пора знакомиться. Смуглый представился Толяном. Бычок — Саней. Шнырь — Гошей, производное от Георгия.

Тимофей и Алекс устроили показательный бой с имитацией ударов и эквилибристикой, и троица рты разинула от восторга, окончательно влюбившись в боевые искусства. А когда Тимофей рассказал, что занимается только год, воспылали страстью, думая, что и они так смогут. Разговор слушал Ваня-тесто, его очень порадовало, что за год и у него есть шанс добиться таких результатов.

Общались гости примитивно, междометьями, «шокали» и «гэкали», как Квазипуп, но старались влиться в коллектив. Их позитивно воспринимал только Чума, остальные постарались побыстрее разбежаться. Тогда я сделал приглашающий жест Илье, и мы занялись вербовкой, потому что работать предстоит с разными слоями общества, а к нам сами пришли вероятные лидеры будущей ячейки.

Правда, как держать с ними связь и обеспечивать их тренерами, я представлял слабо.

Выходит, именно это событие позволило подарить дар Гаечке? Я скосил глаза на нее, она все еще плескалась, Алекс был рядом, Минаев тоже кружил акулой. Оказывается, наша Саша — роковая женщина, когда захочет. Вот только для кого представление?

Для Самочкина?

Проштрафившиеся Андрюха с Витьком крошили орехи и чернослив в овсянку, что сварилась в котле. Илона Анатольевна и Нина Игоревна резали мясо, Любка — хлеб для бутербродов и колбасу, недавно отваренную. Самочкин ни разу не повернул голову в Гаечкину сторону, ему хватало женского внимания.

Или объект внимания Гаечки — кто-то другой? Хорошо бы.

— Товарищи, прошу к столу! — объявил Валентин Николаевич.

Все расхватали миски и встали в очередь. Селян тоже пригласили, и они с интересом приобщились к военно-полевой кухне. Из разговоров я понял, что смуглый Толян оказался самым младшим, ему четырнадцать лет, он закончил девятый класс. А самый старший — Гоша, он уже работает трактористом. Сане восемнадцать, ему еще год учиться в ПТУ на сварщика — и армия.

В суете я не заметил, как подкрался дрэк и уединился с Валентином в палатке — чтобы не отвлекать детей от еды. Я направился за ними, потому что директор должен привезти новость, поступила ли Наташа.

В палатку было никак не постучать, потому я просто вошел и спросил:

— Здрасьте, Геннадий Константинович. Извините, что перебиваю, если я не узнаю, поступила ли Наташа, то моя смерть будет на вашей совести.

— Ты зачем потасовку устроил? Зачем чужих позвал? — наехал на меня дрэк — без злобы, просто для галочки, потому что должен был.

— Ради блага человечества, — честно ответил я. — Мы занимаемся воспитанием и просвещением заблудших душ. Так что Наташа?

— Поздравь ее от меня, — улыбнулся дрэк. — Она поступила.

Я шумно выдохнул и подпрыгнул на месте.

— Йес-с!

Дрэк обратился к Валентину Николаевичу:

— Выпускница нашей школы! В лучшем театральном вузе страны! Нам есть чем гордиться!