Никогда не видел, чтобы солдат с радостью заступал в караул, а тут чуть ли не драка началась. Наши тоже захотели дежурить, особенно рвались Тимофей и Денис. Леонид Эдуардович занялся вопросом и распределил желающих так, чтобы все были вовлечены до последней ночи с двадцать седьмого на двадцать восьмое, и никто не ушел обиженным.

Кроме двух горе-алкоголиков: Самочкина и его приятеля. Андрюха тер котел песком, бросая ненавидящие взгляды на Мановара, которому наконец представился случай себя показать, и он играл «Все идет по плану», а народ окружил его и радостно орал. Да, эту песню хорошо было орать.

Этот радостный крик притянул двоих наших соседей-студентов, которых я попросил освободить нам лагерь. Гости скромно встали в сторонке. Девушка потопталась немного, нашла взглядом меня и приблизилась, улыбаясь. У нее была такая белая кожа, что казалось, она светится в темноте.

— Привет! Как у вас тут весело! — Она вытянула шею, оглядывая лагерь. — Вчера смерч здоровенный был. Прям на вас шел. Обошлось?

Я показал руки.

— Вот. Палатка улетела, поймать пытался. Навел он шороху.

Увидев симпатичную девушку, к нам подбежал Памфилов и распушил перья:

— Привет, я Ден.

— Олеся, — представилась Белоснежка, обернулась и приглашающим жестом подозвала спутника, черноволосого с усиками. — А это Ник. Никита Ветров, слышали о таком? Он бард.

Парень подошел и обнял Олесю, давая понять, что это его девушка, и заигрывать с ней не надо. Памфилов сразу скис.

— Классно у вас, — сказал парень. — Можно к вам на гитаре поиграть?

— А что у вас есть? — обнаглел Памфилов.

— Водка! — выпалил Никита.

Я покачал головой.

— Не-е, у нас спортивный лагерь, к тому же школьный. Приходите просто так, помнится, вы грозили устроить концерт на двух гитарах.

Как раз у Мановара репертуар закончился, он по второму кругу пошел. А Самочкин пусть отдохнет, осознает, как неправ.

— У нас плов не доели, — сказал подошедший Леонид Эдуардович. — Хотите поужинать?

Никита просиял, его кадык дернулся, Олеся спросила жалобно:

— А вы не знаете, что это ночами так страшно воет? Я спать не могла.

Памфилов выпучил глаза:

— У-у-у, это злая ночная… крокозябра!

Каретников пожал плечами.

— Только с тарелками своими приходите, а то наши уже помыты все, не надо напрягать дежурного.

— Мы мигом! — кивнула Олеся, и вместе с Никитой они удалились.

Я посмотрел на небо цвета ультрамарин, еще розовое на западе и темно-серо-розовое на востоке. Солнце спряталось, ветер уснул, и казалось, что раскаленные дюны дышат жаром.

Лагерь жил и суетился. Младшие устроили потешные бои с имитацией ударов, их судил Тимофей. Чума и Любка ушли к морю, уселись рядом, прижавшись друг к другу боками, и смотрели вдаль. Учителя, воровато оглядываясь, пили чай из термоса, который им оставил Геннадий Константинович, и я подозревал, что там напиток покрепче.

Самочкин с видом великомученика понес котел к морю, чтобы зачерпнуть там воды и полоскать тарелки от песка. Пока еще моющие средства — роскошь, все моют по старинке содой, горячей водой, а некоторые — хозяйсвтенным мылом.

Студентики пришли вчетвером. С алюминиевыми мисками. Олеся протянула свою миску и пропела:

— Пода-айте, Христа ради, червончик золотой! — и показала губную гармошку. — Мы отработаем. Да, Голодный?

Она обратилась к высокому тощему парню с каштановыми локонами ниже лопаток.

— Это Андрюха Голодный…

— Иванов, — прошипел он злобно, но друзья не отреагировали.

— И Юрик, — Олеся кивнула на ушастого тонкогубого паренька, похожего на лягушку.

Я сказал:

— Если все наши начнут представляться, уйдет час, нас много.

Леонид Эдуардович представился, повел их к Валентину Николаевичу, раскрасневшемуся и веселому (точно у него не чай в термосе).

Гости получили у Самочкина порции плова и уселись возле костра, цокая ложками по мискам. Они ели так, словно сбежали из Бухенвальда. Мои деньги точно пришлись им кстати.

Насытившись, музыканты расселись вокруг костра, Олеся сняла кепку, освободив две рыжие косы, и из кармана рубахи достала губную гармошку. Парни, Никита и Голодный, взяли гитары, забренчали. Самочкин и Мановар теперь вдвоем смотрели на них с ревностью.

Говорят, темнота на юге наступает быстро. Мне кажется, что нет, это же не тропики. Постепенно густели разлившиеся сумерки, музыканты разминались, играя какую-то мелодию, вокруг них собирались слушатели, в том числе взрослые.

Держась за руки, пришли Люба и Чумаков.

Никита запел:

— Мы с тобою летели вдоль хребтов и равнин,

Прикасались к величию горных вершин.

От озона пьянели, боль была далека,

И служили постелями нам облака.

Олеся подхватила:

— Мы летели чуть выше, чем ты смог бы один,

Без оглядки, в темнеющий ультрамарин.

И дуэтом:

— Брызги заката на милом лице —

Достойная плата

За право узнать,

Что же будет в конце.

Я любил рок, но эту песню не помнил. Дослушал до конца, и мы с Самочкиным хором спросили:

— А кто это поет?

Никита, перебирая струны, проговорил:

— Группа «А-Тамань». Авторы текста Никита и Олеся Ветровы.

Ого. Они уже женаты? Ну, молодцы.

— Это ваша песня? — Валентин Николаевич зааплодировал. — Прекрасно! Талантливо!

Ребята его поддержали.

— Вы неимоверно круты! — воскликнула Гаечка и уселась рядом с Олесей, между нею и Голодным.

Алекс встревоженно заходил туда-сюда — почуял конкурента. Надо отдать ему должное, он перестал смотреть на других девиц, сосредоточившись на нашей Саше. Она позволяла за собой ухаживать, не прогоняла его, но и близко к себе не подпускала. Похоже, еще и провоцировала, заигрывая с Голодным, который приободрился, засуетился. То локтем Гаечку заденет, то плеча будто случайно коснется.

Тьма сгущалась. Потрескивал костер. Исполнив три свои песни, довольно приличные, музыканты стали петь известные. Точнее, широко известные в узких кругах: Летова, Арефьеву, «Белую гвардию». Прогрессивные какие. Зато москвичи, которым подавай чего попроще, заскучали и начали расходиться, только Гаечка кайфовала.

Самочкин эти песни не знал и даже не слышал ни разу, иначе подыграл бы. Мановар — тем более. Я улегся на горячий песок и смотрел на зажигающиеся звезды.

— Идут! — заорали постовые, перекрывая пение юных бардов. — Идут, блин!

Парни расположились на дюне, откуда отлично просматривались окрестности, я рванул к ним и увидел приближающиеся к нам огни факелов. Раз, два, три… двенадцать деревенских шли бить городских — шли в открытую, уверенные в собственном превосходстве. Даже не удосужившись посмотреть, что там за городские и сколько их. Наверное, они введены к заблуждение нашим с Тимофеем бегством.

Процессия останавливалась, пару минут стояла, и сельские парубки, головы горячие, шли дальше. Снова останавливались — искали нас на чужих стоянках. Судя по воплям, кое-где переворачивали все вверх дном.

Меня жутко бесили такие безмозглые деятели. До скрежета зубовного бесили, потому что они настолько тупы, что живут по законам животных, и ими движет территориальный инстинкт, первобытный и разрушительный: чужие самцы на нашей территории! Гнать, бить, рвать!

Валентин Николаевич раскинул руки и крикнул:

— Никакого рукоприкладства! Не смейте!

Его не слушали. Ребята выходили из палаток, возмущенно гудели. Леонид Эдуардович с улыбкой смотрел на суету. Подошел к директору, принялся ему что-то втолковывать, он кивал и успокаивался, но рука то и дело тянулась к шее, оттягивала ворот рубахи.

Я подбежал к ним, навострил уши. Каретников говорил:

— Никто не станет связываться с превосходящими силами. У нас три старших отряда, в каждом по десять здоровых лбов — уже тридцать. Вряд ли их больше.

— Их двенадцать человек, — отчитался я.

— Вот! — обрадовался Каретников. — Плюс наши ребята, плюс девушки и музыканты — чисто для количества, и мы, взрослые. Около пятидесяти человек. Вот ты бы полез на такую толпу?

Валентин Николаевич промолчал.

Я шагнул вперед и сказал:

— Слушайте все! Сюда они дойдут минут через семь. Предлагаю сделать так…

* * *

Мы с Тимофеем сидели возле костра лицом на юг, откуда должны прийти по наши души, я подбрасывал хворост в пламя, вздымающееся до небес. Остальные выстроились дальше, так, чтобы были видны только смутные силуэты. Там же стоял Валентин Николаевич, бормотал, что ему это не нравится. Вдруг селяне пьяные и все равно полезут в драку? Они наверняка с цепями и битами, с арматурой, если не с ножами…

— Ку-клукс-клан, — проговорил Илья, глядя на гаснущие огни факелов.

Недруги как раз свернули к соседней стоянке.

Вопли, крики, звон посуды, мат.

Три минуты — и селяне направились к нам, факелы у них уже прогорели. Не получилось эффектного появления.

Да, они были вооружены кто чем: палки, арматура, ремни с бляхами, цепь.

Двух парней у костра они проигнорировали и собрались пройти мимо, поглядывая на наши армейские палатки, где плясали языки пламени.

— Не нас ищете? — окликнул их я.

— Это ж они! Совсем страх потеряли! — завизжал тонким голосом какой-то Табаки.

К нам направилась троица с палками, насторожилась, когда в темноте зашевелились тени, и на освещенный пятачок шагнул Леонид Эдуардович, спросил с укоризной:

— Неужели вы напали бы, как шакалы, вдесятером на двоих? И не стыдно?

Неприятельский предводитель — двухметровый лоб азиатской наружности, похожий на Тугарина-Змея, громыхнул:

— Ты заткнулся бы, папаша, а то и тебе отсыплем. Эти сопляки сильно не правы.

— И чем же? — спросил вставший возле костра Валентин Николаевич. — Тем, что посмели ходить по поселку без спроса? Тупо звучит, вам не кажется?

За его спиной появился Алекс, скрестил руки на груди и кивнул на лагерь.

— Вам ничего не кажется подозрительными? Размеры и количество палаток, например?

Селяне как по команде повернули головы, их морды вытянулись.

— Да пошли вы…

Из темноты выступили Илья, Димоны, Мановар, Памфилов и студентики: Голодный, Никита и Юрик. Длинный и тонкий парниша шагнул к Тугарину и зашептан на ухо, кивая на задвигавшиеся силуэты в темноте. Огонь понемногу прогорел, и стала видна толпа москвичей.

Местные попятились, кроме растерянного Тугарина, который ну никак не хотел терять лицо перед пацанами. Тимофей встал, он был одной комплекции с этим парнем, хоть и лет на пять помладше. Он примирительно поднял руки и сказал:

— Ты не рассчитал силы. Мы тут стоим спортивным лагерем, нас пятьдесят человек неплохих бойцов.

Из-за спины Тугарина запищали фальцетом:

— Ага, отменных! Эти двое бежали от нас, аж пятки сверкали!

Слово взял Леонид Эдуардович:

— Чем боец отличается от шпаны? Боец рассчитывает силы, ему не надо никому ничего доказывать, он старается избежать столкновения. Иногда отступление — единственно верное стратегическое решение. Это вам намек, да.

Тугарин переложил прут арматуры из руки в руку, громко шлепнул губами. Его группа поддержки попятилась.

— Хочешь, я тебя нахлобучу? — спокойно предложил Алекс, хрустнул шеей. — Слабо один на один, или вы только толпой кидаетесь, как гиены?

— Лучше я, — с улыбкой предложил Тимофей. — Выбирай, кто из нас.

— Этот бежал? — спросил Тугарин у свидетеля нашего побега, имея в виду Тима.

— Этот, — ответил писклявый.

— Ты. Докажи, что не трус.

— Не смей, — распорядился Валентин Николаевич, Каретников сказал что-то, и директор лагеря замолчал.

Алекс ударил кулаком по ладони, выругался и вернулся к костру, злющий, как черт — ему не дали порисоваться перед Гаечкой.

Тугарин сказал обреченно:

— Вы ж меня разорвете… когда он ляжет.

Каретников проговорил ласково:

— Ляжешь ты, а твои парни забудут о нас навсегда, возьмут его и унесут в село, сказав, что напился и упал. Тимофей, постарайся его не поломать.

Парень разминался, прыгая с ноги на ногу, и улыбался, глядя на Тугарина с веселым задором, тряс руками.

— Палку брось. Хотя можешь не бросать.

Тугарин последовал совету.

Противники двинулись по песку по кругу, присматриваясь друг к другу. Тимофей подпрыгивал и пружинил, Тугарин тяжело ступал, увязая в песке. Он ударил первым, уверенный, что Тимофей упадет, но он скользнул в сторону ткнул противника в «солнышко». Но Тугарин тоже не пальцем деланный — увернулся, кулак скользнул по боку, не причинив вреда, и тут же — встречный. И снова Тим уклонился.

Улыбнувшись своим мыслям, он подался вперед и сразу отпрыгнул. Тугарин сопел, обливаясь потом, гонял Тима по песку, а тот будто танцевал с ним. Я сообразил, чего он хочет — загонять Тугарина, у которого все отлично с силой, а с выносливостью — не очень, но тот из-за скудоумия ничего не понял и гонялся за Тимофеем, размахивая кулаками. А потом — точный тычок в «солнышко» — и Тугарин на песке, разевая рот.

Леонид Эдуардович прокомментировал:

— Только что вы видели, что противника можно победить, просто измотав его.

Я зааплодировал, говоря:

— Тимофей — будущая звезда смешанных единоборств. Советовал бы вам взять у него автограф сейчас, потом не подступитесь.

Посрамленный Тугарин поднялся, засопел, исподлобья поглядывая на Тимофея.

— Нет ничего постыдного в проигрыше чемпиону, — сказал Каретников.

На лице Тугарина читалось несогласие и желание убивать.

И тут до меня дошло: вот же они, подопытные. Почему бы не попрактиковать, не развить дар убеждения? Я сделал коллективное внушение:

— Парни, не надо с нами воевать. С нами надо дружить. Лучше приходите завтра в семь утра или восемь вечера на тренировку. А теперь развернулись и — шагом марш!

Мысленно я потянулся к голове каждого, а когда закончил говорить, четверо нескладным строевым шагом зашагали прочь. Закружилась голова, и я оборвал связь. Теперь ясно соотношение: примерно тридцать процентов населения поддаются моим прямым приказам, и более пятидесяти процентов — приказам отложенного действия.

У Тугарина сжались кулаки и вздулись жилы на шее, но хватило разума не кинуться. Меня зашатало, еле на ногах удержался, хорошо кровь из носу не пошла. Видимо, потому что воздействовал я недолго, и на небольшое количество людей.

Сплюнув под ноги, Тугарин поплелся прочь, постоянно оглядываясь. Все молчали, пока враги не удалились метров на пятьдесят.

— Зачем ты их пригласил? — возмутился Валентин Николаевич. — Их только нам не хватало!

Вместо меня ответил Леонид Эдуардович:

— Чтобы продемонстрировать, что с ними никто не воюет. Они все равно не придут. Но и ночами теперь вряд ли станут нападать.

— Караул все равно снимать нельзя, — сказал я.

На самом деле нет, но ночные дежурства казались ребятам интересной и важной миссией и здорово сплачивали коллектив.

— И драться не стоило, — все ворчал директор лагеря, и был прав. — Еще раз такое — отправлю домой, хотя ты, Тимофей, и не подчиняешься мне напрямую.

— Вместо нас его, пусть котел драит… — подал голос Самочкин, поймал мой взгляд и замолчал.

В этот момент в тростнике раздался душераздирающий вой, девчонки аж взвизгнули, а из туалета, придерживая штаны, выбежал напуганный Ян. Точнее, он делал испуганное лицо, а глаза его смеялись, и тут до меня дошло. Я вспомнил, как он нас пугал ночью у платана таким же воем…

С одной стороны, нехорошо девочек пугать, с другой… им же нравится! Это тоже приключение, вон как все ломанулись прочесывать тростник.

Олеся Ветрова задумчиво проговорила:

— Оно прямо здесь поселилось, возле вас, к нам близко не подходило.

Я скосил глаза на Илью: он тоже выглядел довольным и, конечно же, знал секрет Яна. А остальные наши, похоже, не догадывались, кто их пугает.

— Давайте купаться, — предложила Любка. — Уже совсем ночь!

Ее радостно поддержали. А я тем временем поспрашивал у взрослых, не завалялся ли у них радиоприемник на батарейках. Такой оказался у Илоны Анатольевны, и как раз был настроен «Маяк». Пока все разбежались, я залез в палатку, включил радио, чтобы узнать то, что мне было необходимо узнать — как здоровье Березовского.

Пришлось прослушать две песни прежде, чем начались новости. Сперва говорили о суперважном событии: Ельцин посетил Федеральную пограничную службу на Лубянке! На Люблинском рынке произошла потасовка: коренные москвичи азербайджанского происхождения подрались с людьми в камуфляжной форма.

Лишь под конец выпуска прозвучало то, что мне было интересно: покушение на Бориса Березовского. Двое охранников скончались на месте, сам Березовский получил открытую черепно-мозговую травму и в данный момент находится в институте Бурденко, в нейрохирургии, в тяжелом нестабильном состоянии.

Память взрослого подсказала, что тяжелое нестабильное состояние — это когда на грани жизни и смерти, но надежда есть. Если бы такое было в той реальности, я бы точно запомнил. Если это, конечно, не утка.

Время покажет.

Следовало вернуть радио, но не было сил подняться. Хотелось искупаться в жидком огне, плескаться и впитывать ощущения, ведь волшебное явление длится неделю-две, а чтобы так полыхало, я и не помнил, но голова будто бы приросла к подушке — внушение отняло все силы. Интересно, у Наташки как обстоят дела с эмпатией? Истощается сестра или нет? Не замечал ни за ней такого, ни за Тимофеем.

Последней блеснула мысль, что сейчас Наташа может плакать, а может и ликовать, потому что поступила туда, куда мечтала: в институт, где шестьсот человек на место. Завтра утром дрэк привезет от нее весть, и я наконец успокоюсь…

Провалившись в черноту, я оказался в белой комнате. Да неужели приглашение селян на тренировку возымело такие последствия?

Я подошел к клавиатуре, всмотрелся в иконки на мониторе и понял, что не время на таймере сдвинулось — мне предстоит вручить кому-то подарок или сделать перераспределение. И то, и другое не приносило мне радости, потому что среди тех, кто мне дорог, приходилось кого-то выделять, руководствуясь не здравым смыслом, а личной привязанностью.