Пока шла презентация, Лихолетова собрала анкеты и принесла в свободный кабинет, где они с Гаечкой рассортировали их по районам и пометили разноцветными фломастерами по интересам: спорт — красный, музыка — синий, сочинительство — зеленый, рукоделие, авиамоделирование и всякое подобное — оранжевый.

Пока Илона Анатольевна рассказывала, какие наши гости молодцы, а мамочки слушали, мы с Ильей пересчитали, сколько в каком районе детей: Центр — восемь, Юг — девять, Заводской — десять, Север — восемь, двое из рабочего поселка, примыкающего к городу на севере, один из Николаевки.

Анкеты были анонимными, потому подросток из Николаевки меня очень удивил. Писал точно парень: «я хотел», «я был». Кто же это такой? Какой-то новенький к нам приехал? Потому что старенькие все знают о нашей банде.

Впервые я пожалел, что согласился сделать анкеты анонимными. Любопытство меня пожирало, потому я попросил Сашу пересчитать, кто чем интересуется и записать в отдельную тетрадь, а сам заглянул в зал, еще раз пересчитал гостей: семнадцать парней, двадцать одна девушка.

Некоторые ребята выглядят обычно, некоторые — обиженными природой: у кого прыщи, у кого нарушенные пропорции лица или тела, у кого виктимность зашкаливает, то есть большими буквами на лбу написано: «Дай мне пинка, я — жертва».

Парни от двенадцати лет до семнадцати лет, ни одного знакомого… Взгляд остановился на темноволосом печальном парнишке лет пятнадцати. Или я его мельком видел раньше, причем очень давно, или он на кого-то похож. Скорее всего, показалось, мы его увидим через месяц в школе, возможно, даже в нашем классе, и им пополнится наш клуб «Воля и разум». Или не пополнится, ведь быть изгоем — не означает быть хорошим человеком. Можно попасть в немилость коллектива, и сделав подлость.

С такими людьми тоже придется сталкиваться, потому поначалу, пока друзья привыкнут к лидерству, надо проводить отбор и отсеивать гнилушек и потенциальных подлецов. Но все-таки братьев по разуму должно быть больше.

Когда я вернулся в кабинет с анкетами, Гаечка удивленно потрясла той самой, что меня удивила.

— Парень из нашего села. Но я не видела среди гостей никого знакомого.

— Наверное, недавно приехал, друзьями не обзавелся.

— Может быть, — легко согласилась она. — Примерно десять человек из каждого района. Двое-трое с похожими интересами. Есть с кем работать, но все-таки маловато народа для формирования ячеек и групп по интересам на местах. Это ж надо снимать какое-то помещение, то есть вкладывать деньги.

Гаечка прониклась моей идеей и искренне сопереживала, как и Илья. Остальные игрались в заговорщиков.

— Людей будет больше, — сказал я, теперь сомнений не оставалось.

Если бы эти ребята родились лет через двадцать, с ними работали бы специалисты и наверняка кому-то помогли бы, сейчас им помочь некому. Придется брать эту функцию на себя, учить их делать самостоятельные шаги, а не прятаться от реальности.

Сам таким был, потому примерно знаю, что делать. Взрослея и стараясь найти свою дорогу, я набивал множество шишек и не видел очевидного. Теперь вижу.

После выступления Илоны Анатольевны была игра в номера: каждый получал тайный номер и анонимно писал о своих мечтах, потом Илона это зачитывала, и по тому, кто краснеет и мнется, было ясно, чьи это фантазии. Иногда автора идентифицировать не удавалось. Иногда кто-то просто писал: «Стесняюсь» или «Не могу», и это было важно. Потому что ни в школе, ни на кружках, куда ребята ходили, не считались с тем, что кто-то стесняется и предпочитает быть в тени.

Выяснилось, что таких «стесняюсь» и «не могу» — тринадцать человек. Наверное, им было приятно впервые в жизни не получить осуждение за отсутствие инициативы.

Удивительное для себя я тоже открыл: оказалось, двое мечтают о своей комнате, как мечтал когда-то я. Четверо мечтали стать знаменитыми: певцом, актером, ученым, пианисткой.

К амбициозным ребятам надо присмотреться пристальнее.

Двое хотели стать начальниками предприятий. Один из них написал, что его маму обижает начальник, и она часто плачет. Он хочет быть справедливым начальником. Какая-то несчастная девочка мечтала стать великим врачом, чтобы спасать людей, потому что ее сестричку спасти не удалось.

Были мечты о друзьях, которые понимают, о мопеде, магнитофоне и видике. Условие было — подробно объяснить, почему хочется именно этого. Мечтающая о видике любила Патрика Суэйзи и хотела видеть его каждый день.

Очень смело и очень откровенно. Анонимность раскрывала тайное в душах ребят, и оно было таким родным и знакомым! Наверняка многие, как и я сейчас, открывали, что они не такие уж чужие на празднике жизни — другие подростки чувствуют нечто похожее, и это очень объединяло.

Потому, когда листки с мечтами закончились, я вышел в середину зала и сказал:

— Два года назад я был очень одинок. Мне казалось, что у меня проблемы с головой, раз я не нахожу взаимопонимания с одноклассниками, у меня был единственный друг, и родителям я не знал, как открыться, да и они, люди другой эпохи, вряд ли помогли бы мне советом. Не сойти с ума помог журнал «Ровесник», где я прочитал статью про одиночество.

На самом деле не помню, что за журнал, это выцветшая память прошлой жизни, и если меня спросят, какая книга повлияла на мировоззрение, я отвечу, что вот эта статья в журнале.

— Там говорилось, что нужно ответить себе, в кайф одиночество или нет. Если нет, меняйся, друг. Научись любить попсу, полюби моду и тренды, и общество примет тебя как родного. Если нет, терпи. Постепенно ты притянешь таких же людей, обрастешь друзьями, станешь величиной: напишешь книгу, сделаешь открытие, сочинишь симфонию. Думаю, каждый из вас стоит перед таким же выбором.

Некоторые ребята невольно кивнули, и я улыбнулся, понимая, что не ошибся, начал качать похожую тему, девчачью, которую обсуждал накануне с Гаечкой и Алисой.

— Ну и когда тебе хочется странного, кажется, что остальные этого не оценят. Здесь собрались ребята, такие же, как вы, им тоже хочется странного. С кем-то вы не найдете общий язык, кто-то покажется своим вам сразу — это нормально. Я с удивлением для себя обнаружил среди вас парня из Николаевки — поселка, где я провел всю жизнь.

Темноволосый парнишка, показавшийся мне знакомым, встал и улыбнулся.

— Это я! Я учусь на физмате в городе. Но помню тебя. Ты пришел, когда отец умирал от сердечного приступа, чтобы помочь.

Меня как током поразило. Память воспроизвела события полугодичной или около того давности, когда мы только открыли кондитерскую: плачущая женщина, парнишка за ржавым забором. Кажется, его зовут…

— Артем? — спросил я.

Парень кивнул. Артем Мороз, сын гнилушки, которого мироздание сочло вредоносным и недостойным существования.

— Извини, не узнал сразу.

— Зато я узнал! — заговорил парень. — И очень благодарен за то, что попытался помочь.

Эх, знал бы он, как оно было на самом деле! Потому, чтобы не расшатывать нервную систему, я сменил тему, точнее, направил ее в правильное русло.

— Кстати, еще один парадокс. Самые близкие мои друзья — одноклассники. Те ровесники, которые меня не понимали. А теперь мы — команда и не можем друг без друга, и каждый готов подставить плечо. К чему это я? К тому, что, возможно, ваш сосед, которого вы не замечали — и есть ваш самый близкий друг. Просто множество вещей мешает нам раскрыться и увидеть мир вокруг таким, какой он есть. Рассмотреть соседа по лестничной клетке, одноклассника, который вас пугал или казался вам странным.

Дальше слово предоставлялось желающим высказаться по теме, это были мои друзья, которые говорили то же самое, но немного по-другому. Смельчаки нашлись и среди новеньких, Артем радовался, что наконец пересекся со мной, он учится в городе, потому никого из Николаевских не знает.

Девочка и мальчик лет двенадцати были из инициативных экстравертов, которым за их инициативу к месту и не к месту всегда влетало от ровесников. Девочка пересказала свою анкету: в классе ее непонятно почему не любят, а она мечтает о дне рождения, куда прийдет много друзей. И, вот беда, у вредного одноклассника день рождения тоже шестого июня, к нему ходят, а к ней — нет!

Я слушал, делал выводы, что проблемы у детей шире, чем мне думалось поначалу. Потому что подростки жестоки, любое отклонение от нормы — повод для травли. Это может быть не только замкнутость, но и чрезмерная общительность.

Есть с чем работать, но как? Я ведь не психолог, а, если можно так сказать, суггестор-недоучка. Ребята должны сами работать над собой, если я откорректирую их, это и будет то самое приведение личности к общему знаменателю. Потому не буду, пусть притираются друг к другу и набивают шишки, единственное, что сделаю: обозначу ориентиры.

После обмена впечатлениями Илона Анатольевна попросила гостей помочь ей оформить вывеску, которую мы сделать якобы не успели, потому что коллективная деятельность сближает. При этом надо было наклеить буквы, состоящие из множества перемешанных составных частей. Инициативные сразу впряглись в работу, попытались подрядить интровертов, те или подчинились, или абстрагировались, и Илона Анатольевна очень осторожно взяла власть в свои руки.

Раз — и бумажная вывеска готова. На ней — надпись: «Молодежный клуб „Прогрессоры“» и эмблема — рукопожатие.

Особенно внимательно я наблюдал за Мишей, которого привела бабка: он держался в стороне, его глаза горели азартом, но почему-то он ничего не делал. Не выдержав, я подошел к нему и спросил:

— Ты ведь хочешь помочь. Почему бездействуешь?

Ответил парень то, что, видимо, многократно слышал от бабки:

— Я все испорчу, у меня руки кривые.

О, сколько сожаления было в его голосе! Не до конца его выпила паучиха.

— Не бойся делать то, что хочется, — сделал внушение я, не выдержал. — Не бойся отстаивать то, что тебе дорого, это нормально. Все мы рождаемся с кривыми руками и, только тренируясь, делаем их ровными. Не бойся ошибаться. Пойдем, поможешь повесить вывеску.

Никого не смутило, что вывеска картонная и продержится до первого дождя. Главное, она выполнила свою функцию: вынудила незнакомых подростков взаимодействовать.

Потом Илона Анатольевна пригласила всех на фуршет. Гости вошли в помещение, где на столах пестрели канапешки, и растерялись, сбились в кучу, не зная, что делать дальше, ведь они никогда такого не видели. И снова пример подали мои друзья, взявшие у девчонок одноразовый стаканчик с компотом и принявшиеся закусывать канапе.

Гости сперва ели с опаской, потом распробовали и смели все не за отведенные полчаса, а за десять минут, и никого не смутило правило последнего блинчика на тарелке.

Расслабившись, ребята начали общаться. Пока это просто просьбы что-то подать и вопросы типа «Что это такое», но ведь главное начать!

— А стаканчик можно забрать? — спросил у меня Миша-очкарик, видимо, ему понравилось, что я в него поверил, он привык слышать о своей ущербности.

Но каким быть парню, которому все запрещают, ссылаясь на его криворукость? Где учиться, как прокачиваться?

Собрав с подносов даже крошки, гости вернулись в зал с матами, где Илона Анатольевна рассадила их кучками, жители одного района рядом друг с другом, и начался просмотр «Питера Пена».

После начался интенсив: «Что мне хотелось бы в себе изменить». Оказалось, почти все тяготятся своей стеснительностью и не знают, как это победить. Вела интенсив Гаечка, рассказывала о своем прошлом и делилась опытом, что она делала, когда социофобия мешала жить.

Она и сейчас мучилась, но преодолевала страх, переступала через себя и настолько преуспела, что продекламировала стихотворение собственного сочинения, «Путь на закат». После нее выступил Минаев. Он не готовился, потому постоянно сбивался, краснел, и я все время его поддерживал, видя мотивы парня: раз Гаечка, которую он любит, смогла преодолеть такой же страх, как у него, то и он сможет. Он же мужчина, должен быть сильнее

Алекс на мероприятии тоже присутствовал, ему было скучно, и он неподвижно сидел, прислонившись к стене.

Не знаю, что случилось, но моих друзей потянуло на душевный стриптиз, и в середину зала вышла Любка Желткова. Все замерли, никто не рассчитывал, что она выступит.

— Меня зовут Люба, — представилась она. — Мне пятнадцать лет, я живу в Николаевке. До девятого класса у меня не было ни одного друга, потому что… Потому что дело было во мне. Я вела себя, как… тупая курица, а одевалась, как свинья, и не понимала этого. Я очень плохо учусь, мне это тяжело, но друзья поддержали и помогли, и научили. Спасибо! — Она поклонилась, прямо как холоп в кино. Ее простые слова тронули, Илона Анатольевна чуть не прослезилась, она-то знала Любкину историю, видела, как над ней издевались, а та не понимала.

Программа завершилась в полдевятого. В финале я должен был сделать внушение и направить гостей на путь истинный, заставить уверовать в наши ценности, но я изменил решение. Вместо выверенных заученных слов сказал:

— Спасибо, что вы пришли. Вы большие молодцы, и раз решили работать над собой и совершенствоваться, все у вас получится! Не сразу, будет непросто, но вы все сможете. Просто верьте в себя, оставайтесь собой и не дайте вас сломать.

В носу защекотало, закружилась голова, и я нашел в себе силы закончить:

— Ждем вас двадцать пятого августа в то же время здесь же. Приходите с друзьями…

Перед глазами потемнело, я покачнулся, и меня под локоть взял Илья, продолжил мою мысль:

— Мы изучим ваши анкеты и вместе разработаем интересные для вас программы, а потом все это обсудим. До встречи!

Расходились гости в полдевятого, и, если пришли сюда поодиночке, уходили кучками. Мамаши дождали своих чад, разобрали их, и те, брызжа впечатлениями, начали ими делиться.

Голова раскалывалась. Гаечка погладила меня по волосам, и стало полегче, правда, навалилась усталость. Илья и Алекс отвели меня домой, где я упал на кровать и вырубился.

Только сомкнул глаза — оказался в белой комнате.

Теперь я был уверен на сто процентов, что мое дело правое. То, чего я боялся, в чем сомневался, дало неплохой результат. Должно дать.