Предупреждение не настораживало, а вселяло надежду. Самым моим большим желанием было, чтобы таймер мотал, не останавливаясь. Это значило бы, что у человечества есть сто, двести, тысяча лет! Проблема решена, я могу жить беззаботно, без страха, что я где-то оступлюсь, сделаю то, что хочется мне, а не то, что правильно и полезно для человечества.

Прошла, наверное, минута, а цифры на таймере пока невозможно было разобрать. Сколько же нам прибавилось лет? Любое предположение вызывало улыбку. Что больше года, то уже много!

Но почему скачок произошел сейчас? Не случилось ведь ничего особенного. Я не совершил Поступка (именно так, с большой буквы), достойного героя. Мало того, я позволил себе расслабиться! Или дело именно в этом? Расслабляться надо чаще — идея мне нравится!

Однако размечтался я рано: цифры на таймере замедлились. Остановились на 04. 09. 2046. Небо перечеркнул инверсионный след. Не только небо — моего нестареющего двойника, дочь, внуков…

Открыл глаза я в душной палатке, где мирно сопели спящие и посвистывал на выдохе Чабанов.

Офигеть. Пять лет! Не делая ничего, я подарил миру целую жизнь! Или, может, мое влияние теперь минимально? Маховик запущен, от меня уже мало что зависит — именно об этом было предупреждение? Но смогу ли я теперь жить обычной жизнью, или все равно буду стремиться влиять на реальность?

В любом случае расслабляться рано. Я приподнялся на локте, поискал взглядом Гаечку, но было слишком темно. На улице бодренько стрекотали кузнечики и сверчки, ветер шелестел в тростнике, доносился едва различимый плеск волн. Неповторимые ночные звуки, к которым захочется вернуться снова и снова. Я буду греться воспоминаниями о них зимними вечерами.

Осторожно переступая через спящих, я открыл брезентовое окошко, зафиксировал шнурком, и сразу стали видны силуэты. Гаечка спала на своем месте. Ну, слава богу. Память взрослого подсказывала, что именно неопытные девушки попадали во всякие неприятности, достаточно вспомнить Аню Ниженко, которая повелась на педофила.

Хотелось сказать огромное спасибо Алексу. Все-таки он товарищ опытный, но не потащил подругу в кусты. Может, и получится у них что-то. Очень надеюсь, что Алекс многому научился за время, проведенное с нами.

Успокоившись, я снова заснул. И оказался в гостях у Ноо. Та же комната со старинным паркетом, та же андрогинная девушка сидит на кровати, покачивая ногой.

— Привет, — улыбнулся я. — Не скучала?

Она тряхнула головой.

— Нет, было хорошо и интересно, спасибо.

Я сразу перешел к делу:

— Что значит последнее сообщение про критические значения?

Думал, начнет темнить, юлить, но нет, Ноо ответила честно:

— Не на все события теперь ты влияешь непосредственно.

— А точнее?

— Появились другие. Те, что в ответе. С них тоже повышенный спрос, и ты молодец, что предупредил девочку. Ей будет проще принять свой дар.

Наташу я не предупреждал, Тимофея тоже. Любку — тем более, не хватало, чтобы по скудоумию начала всем рассказывать, что она теперь супервумен и имеет власть над животными. Выходит, нужно это сделать? Я спросил у Ноо, но получил расплывчатый ответ:

— Месяц-другой, и ты сам все поймешь. Но да, правильнее всего сразу говорить одаренным, кто они теперь.

— Ноо, ответь на один важный вопрос: что я сейчас сделал такого, что немного изменились условия, хм, взаимодействия меня и реальности? Мне нужно знать, чтобы работать более эффективно

— Вы все вместе сделали много, — ответила она. — Получился плюс.

— Выходит, может быть и минус?

— Может. Работай с новообращенными, — посоветовала Ноо.

Слово-то какое: новообращенные!

— А если они начнут косячить, я смогу забрать их дар и перераспределить? — поинтересовался я, потому что ну невозможно было не оставить лазейку, как все исправить, если вдруг я в ком-то ошибся.

— Ты правильно все понял, — улыбнулась она.

Только я собрался спросить, в каком направлении мне двигаться, правильно ли я все затеял с «Прогрессорами», как в голове прозвучал усиленный рупором зычный голос Валентина Николаевича:

— Р-рота, подъем!

Палатка наполнилась стонами. Больше всех завывала Гаечка, которая уснула, судя по всему, очень поздно. Я достал из рюкзака часы: восемь ноль-ноль. Поддубный сжалился и позволил нам поспать немного дольше обычного. Да и себя пожалел, как-никак вчера чуть инфаркт у него не случился.

Возле костра возились Антон и Нага. Вчера они куда-то растворились, и отряд не заметил потери бойцов. Видимо, детские игрища были тренерам неинтересны, и они переместили палатку подальше, чтобы им не мешали спать. На подстилке, чуть присыпанный песком, валялся обглоданный комарами Голодный, который, видимо, напился с горя и полег, не дошел до своей стоянки.

Проснувшиеся младшие тоже бродили, как зомби. Сегодня тренировок не было. В два часа дня придет автобус от винзавода и увезет нас в Николаевку двумя ходками. Нам предстояло сворачивать лагерь — дело неприятное и грустное. Хоть ставить огромные палатки было тяжело, на подвиги нас вдохновляла неделя предстоящих приключений. Сейчас ничего делать решительно не хотелось, меня одолевала печаль.

К умывальнику потянулась очередь помятых. Я наблюдал за Гаечкой и Поддубным, прислушивался к себе: ненормальное влечение к ней прошло, Валентин Николаевич тоже на нее больше не таращился, как голодный — на булку хлеба… Взгляд остановился на спящем Голодном. Ясно, что не этот Голодный, этот как раз-таки испытывал честные, ничем не навязанные чувства.

Подождав, пока большая часть ребят вылезет из палаток, Валентин Николаевич объявил в рупор:

— Товарищи! Минуточку внимания! Поговорим о том, как нам жить дальше. Сейчас вы умываетесь, купаетесь и до полдесятого делаете, что хотите. С полдесятого до половины одиннадцатого — поздний завтрак. Потом два часа на то, чтобы свернуть палатки и собрать вещи. После купаемся и сносим вещи к стоянке. Кто хочет — едет с вещами, кто готов ждать еще три часа, купается и прощается с местом. Потом перекус и — ужин уже в Николаевке.

— Грусть-печаль, — проговорил стоящий рядом Памфилов.

— Купаемся! Прощаемся! — закричал Саня-пловец. — А крабов ловить можно?

— Их будет не на чем готовить, — ответил Леонид Эдуардович.

И правда ведь грусть-печаль. Так хорошо здесь! Белый песочек, ветер, как прикосновение шелка, море… Эх, как же не хотелось уезжать! Так не хотелось, что казалось, сегодня все особенное: и море плещется по-особенному, и солнце светит пронзительно, и вода синее обычного.

Ко мне подошла Гаечка и проговорила:

— Так грустно. Так… я преисполнена стрекозиностью момента! — проговорила она, мечтательно улыбаясь, и рванула в палатку.

Никогда не видел ее такой счастливой. Наверное, уединится и будет писать стих. Я ковырнул песок ногой. Николаевка стоит у моря, но оно там как будто бы другое: плоские камни, горы, а тут — практически степь, лиманы, совершенно другое ощущение от отдыха.

Из своей палатки вылез Алекс, потянулся, пожал руку Тимофею, которого вчера загрызть хотел. Подошел ко мне, протянул руку. Он тоже был счастлив. Только сейчас я вспомнил о ранении, посмотрел на свои ладони: их перечеркивали нежно-розовые полоски молодой кожи. Раны полностью заросли, и я ответил на рукопожатие.

— Спасибо, дружище! Я твой должник!

— Свои люди, сочтемся, — улыбнулся я.

К нам подошел печальный Илья, сменил тему:

— Кажется, я начал понимать родителей с их походами и палатками.

— Я и раньше понимал, — поддержал беседу Алекс, а сам рыскал взглядом по берегу, искал Гаечку. — Крутая тема! Давайте искупнемся, что ли. Последний день, как-никак. Мне песок нравится больше камней. В августе, говоришь, повторим?

— Это от Поддубного зависит, — ответил я. — Я бы повторил. Хотя бы пару дней тут провел, так-то работы много.

Алекс разделся и нырнул, погреб кролем. Москвичи с гиканьем тоже побежали плескаться. Мужчины подошли к берегу — контролировать, чтобы никто не переусердствовал с заплывом и не утонул. Любка позвала дельфинов, приплыла малышка-азовка, позволила себя тискать, сея радость и позитив в рядах отдыхающих.

Потом мы позавтракали овсянкой и яйцом с маслом. Все это приготовили женщины-воспитатели и Люба, которая не хотела расставаться с ролью хозяюшки.

Гаечка просидела в палатке до самого завтрака, Алекс попросил ее порцию и понес ей. Я сидел на полотенце, ел овсянку и ловил себя на мысли, какая же она вкусная! Наверное, так потому, что она приготовлена на костре, и не из-за изменения вкусовых качеств — причиной всему романтика момента. Остальные тоже ели за обе щеки.

А потом пришла пора самого неприятного: демонтажа палаток. Как мы страдали, их устанавливая! Но сейчас страдали еще больше. Правда, для демонтажа хватало и четверых человек.

Час — и мы мокрые от пота, а палатки собраны, лежат тюками. Скоро потащим их на погрузку, как муравьи — гусеницу.

— Это арендованные палатки? — спросил я у Поддубного.

— Геннадию Константиновичу их подарили, — ответил он.

Я посоветовал:

— Неплохо бы нормально зашить прогрызенное мышами.

— Это да.

— Геннадий Константинович приедет? — поинтересовался я.

— Нет, — сказала услышавшая нас Илона Анатольевна. — Он сильно устал.

Я окинул взглядом разворошенный лагерь, по которому ходили скорбные ребята, будто выжившие — по разоренному городу.

Женщины расфасовывали мелочевку по мешкам.

— Освежиться! — скомандовал Поддубный и направился к воде, стягивая футболку.

За ним пошла Илона Анатольевна, рассказывая, что ему не нужно перенапрягаться и таскать вещи, ведь вокруг полно сильных молодых людей.

Освежились. Вышли на берег. Навьючились и поволокли вещи к пятачку, куда подъедет автобус. Действовали по предыдущему плану: оставили на вещах Поддубного и пару парней, остальные отправились за тем, что не принесли первой ходкой.

Алекс с Гаечкой уже воссоединились и ворковали в тени деревьев с названием лох серебристый.

Еще две ходки с промежутками на купание — и вот у дороги лежит куча вещей, ждет автобус.

Он приехал через полчаса, и началась погрузка, но возникла проблема: никто не хотел уезжать первым рейсом, но это было необходимо, потому что автобус следовало кому-то разгрузить, потому я сказал:

— Готов пожертвовать собой. Кто со мной на разгрузку? Нужны еще четыре человека. Кто будет этим героем?

Леонид Эдуардович посмотрел на Илью, тот понурился, но отказываться не стал. Тимофей поднял руку.

— Я поеду!

— Так уж и быть, — прогудел Чабанов и кивнул на Минаева. — Мы с вами. Только дайте пятнадцать минут с морем проститься.

— Время пошло, — сказал Валентин Николаевич, и мы ломанулись в море.

О, каких усилий стоило выгнать себя из воды!

Как жаль, что у меня нет машины. Каждый день сюда ездил бы, а на мопеде не накатаешься.

Нагруженный автобус завел мотор.

Добровольцы разместились на тюках, мы с Ильей разлеглись на заваленных вещами передних сиденьях, и я наконец рассказал ему о произошедшем ночью, уверенный, что из-за рокота мотора нас не услышат. О, как он возбудился! Мы начали перебирать варианты, что же произошло особенного. Никакое рядовое событие не способно так глобально повлиять на таймер.

У водителя играло радио, он тихонько подпевал исполнителю, и я вспомнил, что, по словам Гаечки, этот человек обречен. Надо будет сказать ему, чтобы проверился у врача.

Песня закончилась, и начались новости.

— Сделайте погромче, пожалуйста! — попросил я, водитель выполнил просьбу.

Рассказывали про Ельцина в Красноярске, эстонский саммит, который проходил вчера, и о том, что ночью в реанимации скончался Борис Березовский, и теперь две взрослые дочери, жена, которая в Лондоне, решают, где его хоронить.

— Вот оно что случилось! — воскликнул Илья.

Он был прав — вот оно, то самое событие. Непонятно только, как это связано со мной: из-за моей деятельности в октябре 1993 года выжил кто-то, сильно поспособствовавший смерти олигарха? Или его просто накрыло волной от брошенного в воду камня? Точнее, скалы.