К костру подошел восставший из небытия Валентин Николаевич. Ребята смолкли, кто-то зааплодировал, издали донеслись хлопки, прокатились по толпе, полминуты — и вот все хлопают, улыбаются, приветствуют директора лагеря. Ден Памфилов воскликнул:

— Слава Валентину Николаевичу! Ура-а-а!

— Ура! — подхватили остальные.

Директор лагеря не ожидал такого приема и смутился. Когда все смолкли, забрал рупор у Илоны Анатольевны и проговорил:

— Спасибо, ребята! Очень приятно…

— Как вы? — крикнули из толпы.

— Как новенький, — улыбнулся он и сменил тему: — Как бы нам ни хотелось, чтобы лето и тепло длились вечно, все заканчивается. Сегодня наша последняя ночь здесь. Еще несколько дней — и вторая смена отправится домой. Потому, дорогие «прогрессоры», постараемся сделать так, чтобы сегодняшний день вам запомнился, и вы пронесли его через всю жизнь в копилке лучших воспоминаний. Надеюсь, вы получили новые впечатления, обрели полезные навыки, стали сильнее и быстрее, но главное — встретили новых друзей, а может, и свою любовь.

Я скосил глаза на Желткову и Чумакова, держащихся за руки. После этих слов они прильнули друг к другу боками.

— Потому веселимся до упада! Объявляю пространство свободы, равенства и братства!

На миг показалось, что и Валентин Николаевич умеет внушать, либо он эмпат — его воодушевление передалось мне, появилось щемящее чувство скорой утраты и желание отрываться, брать от жизни все.

Вряд ли я так же беззаботно проведу август — нужно делать дела, и этот недельный отпуск — и правда самое приятное, что случилось со мной за последнее время.

Илона Анатольевна поднесла рупор ко рту:

— А теперь — торжественное закрытие спортивного лагеря! Помните, я просила собрать хворост или что-то, что хорошо горит? Сейчас вы узнаете зачем. Возьмите свой хворост и подойдите к костру. Нам нужно накормить огонь. Делаем это по команде.

Кто-то отнесся к заданию дисциплинированно и держал ветки при себе — например, Ия Киселева, Ян и младшие девочки. Старшие все забыли и потеряли, потому засуетились в поисках чего-то горючего. Я приготовил пучок сухой травы и подсказал рыщущей рядом Гаечке:

— Этого будет достаточно.

Она кивнула благодарно, метнулась к полянке, нарвала травы и повернулась к кострищу. Точнее, к месту, где был костер, окруженному отдыхающими. Илону Анатольевну с рупором тоже закрыли. Однако ее голос разнесся над пляжем:

— У каждого из нас есть сокровенное желание. Какая-то вещь, или поступление в университет на бюджет, или неразделенное чувство. Давайте поможем им осуществиться. Глядя в огонь, представьте то, что хочется больше жизни. Представьте, что ваше желание — вот здесь, в хворосте. Бросьте его в костер, воображая, как желание становится правдой, и крикните: «Гори!»

За спинами я не видел, как десятки рук бросили в костер хворост, и пламя взвилось до небес, осветив силуэты и ненадолго погасив зажигающиеся звезды. Гаечка смотрела на ребят с восторгом. Отдав свою жертву огню, они отходили, уступая место следующим.

— Гори! Гори! Гори! — повторяли десятки голосов, и было в этом ритуале нечто магическое, завораживающее, пробирающее до костей, будоражащее инстинкты, как когда наши первобытные предки впервые добыли огонь и извивались в танце, воздавали ему хвалу.

Пламя взвилось до небес, огненные блики плясали на лицах, телах, палатках. Из-за игры теней казалось, что в кустах танцуют призраки.

Появилась группа «папуасов» с раскрашенными лицами, в юбках из тростника, я узнал среди них Яна, увешанного бусами из ракушек, которые делала Ия.

Чего больше всего на свете хочется мне? Вспомнился Монолит из «Сталкера», исполняющий самые сокровенные желания. Пожелаю мир во всем мире — а Монолит даст мешок золота или взаимность Веры.

Потому я вспомнил свою еще не рожденную дочь Марину, внуков, преобразившуюся Николаевку, уютный гостиничный комплекс…

Мне хочется, чтобы это не закончилось ни в тридцать пятом году, ни в пятидесятом. Пусть мое дело продолжается, а для этого… Пусть человечество утратит первобытный инстинкт, толкающий его к уничтожению себе подобных. Если выжечь это в головах, прекратятся войны.

Представив, как обращается дымом ненасытность и жажда крови всего человечества, я бросил пучок травы. Взмахнула рукой Гаечка, загадав свое желание, и меня накрыло непреодолимое желание обнять ее, прижать к себе. Не любовь, не страсть — совершенно дикая, ничем не объяснимая жажда обладания.

Я мотнул головой. Наваждение какое-то.

Алекс больше не преследовал ее. Получив то, что так долго выпрашивал, он все больше молчал и держался в тени. Поражение воспринималось не проигрышем более сильному сопернику, а унижением. Зато Тимофей отошел от стресса и хохотал в компании Лихолетовой, Оли и Наташи.

Я переместился к Алексу, на мое место пришел Валентин Николаевич, коснулся Гаечки, сжал пальцами ее плечо, что-то сказал, она мотнула головой. Илья покосился на него с недоверием, а я переместился к Алексу, спросил его:

— Ты как? Голова не болит?

— Вообще нет. И не звенит. Ясная, как никогда. И как это объяснить заботливым тетушкам, которые на меня все время смотрят и думают, как бы упечь в больницу?

Он старался держаться молодцом, но чувствовался какой-то надрыв, что ли. Наконец он сказал:

— Можно нескромный вопрос? Насчет Саши. Когда очнулся, она гладила меня по голове. Это что-то значит?

— Она тебя лечила, — сказал правду я. — Ну, она считает, что умеет лечить руками.

— Бред, но… У меня было странное ощущение, будто от мозга к ее рукам тянутся нити, и под черепом зудит, хочется почесать. Сейчас уже нет, так стало, когда она меня гладила…

Он перевел взгляд на Гаечку, которую держал Валентин Николаевич, сжал челюсти и прошипел:

— Что он делает? Зачем… Он ее трогает! — И ринулся к Саше, оттеснил ее от директора лагеря, на лице которого проступило глухое раздражение, он готов был Алекса удавить.

Возле меня появился Илья, ему тоже показалось странным поведение Валентина Николаевича. Потирая плечо, Саша прибежала к нам и пожаловалась:

— Блин, что это с ним? Я его боюсь, он смотрит, как маньяк!

— Алекс? — спросил я. — Надо с ним поговорить…

— И Алекс тоже, но больше Поддубный. Так схватил, чуть синяк не поставил. И смотрит… Видишь, как смотрит?

Я встретился взглядом с директором лагеря: и правда смотрит, как маньяк… Взрослый мужчина же! Что их всех на Гаечку потянуло…

И тут до меня дошло: меня ведь тоже потянуло! Чувство напоминало голод или жажду и, скорее всего, было осложнением ее дара. Алексу вдвойне сложно. Интересно, когда отпустит?

— Саша, он не виноват. Ты его лечила, и теперь он подсознательно чувствует потребность в тебе. И я чувствую. Это как голод.

— И что делать? — растерялась она. — Теперь все, кого я лечу, будут в меня влюбляться, в том числе тетки?

— По идее, со временем должно отпустить, — без особой уверенности предположил Илья. — Так что держись поближе к нам.

Гаечка кивнула и перевела взгляд на Алекса, потупилась.

— И его будет тянуть? Похоже, да…

У нее появился мощный инструмент воздействия, нечестный, я бы сказал: понравился парень, который не отвечает взаимностью, сделала ему массаж головы — получила бесконечно преданного, по уши влюбленного воздыхателя.

— Тебе нельзя это использовать во вред другим, — предостерег я. — С тебя теперь повышенный спрос.

Она кивнула, уселась на песок, с тоской глядя, как ребята прыгают через костер, закрепляя эффект желаний, материализованных через огонь. Наконец не выдержала, встала, отряхнула шорты.

— Пойдем прыгнем! — с азартом предложила она.

Мы взялись за руки, разбежались и сиганули друг за другом через кострище: я, Гаечка, Илья. Потом прыгнули Ян и Ия, переодетые в папуасов. Порыв ветра сдул с лица Яна длинную белую челку, закрывающую покрытую черными узорами половину лица, изуродованную ожогами.

— Саша, — проговорил я, — а ты можешь попробовать полечить Яна? Вдруг получится. Ну и скажешь заодно, можно ему вернуть зрение или нет.

Она кивнула, подошла к Яну, пристально на него глядя, сказала:

— Прикольный у тебя рисунок. Можно посмотреть? — И положила руку ему на затылок, а второй убрала волосы.

— Это я рисовала! — похвасталась Ия. — Хочешь такой же?

— Чуть позже, — ответила Гаечка напряженным голосом.

Ян вздрогнул, его аж перекосило, и Гаечка отдернула руку, попятилась, и мы уселись в сторонке, наблюдая за прыгающими через догоревший костер, где краснели лишь угли. Илья ни на метр от нас не отходил.

— Я ничего не смогу сделать. Повреждения слишком старые, там рубцы и все черное. Если раны свежие, я, наверное, могу запустить заживление правильно, но когда все уже срослось неправильно, ничего не могу. Вот если заново поранить — тогда да, ткани послушаются. Может, операция Яну и поможет, я — сто процентов нет.

— Очень жаль, — вздохнул Илья. — Вся надежда на августовскую поездку. Если зрение не вернут, может, хоть шрамы откорректируют.

— Отдадим тебе общак, повезете в Москву, — предложил я. — Денег понадобится много. Думаю, проголосуют единогласно. Там тысяч пятнадцать скопилось, немного, но хоть что-то.

— Спасибо, — кивнул Илья.

— Не за что. На то мы и клан, чтобы помогать друг другу. Ты не хочешь посмотреть Москву?

Илья усмехнулся.

— Мне нечего там делать, когда самое интересное здесь.

Я пропел песню из нового альбома «Крематория»:

— А нам нравится здесь, и мы хотели бы остаться здесь…

Меня услышал Самочкин, примостившийся неподалеку с гитарой и начал играть ту самую песню. Гаечка оживилась и переметнулась к нему, запела:

— Проходящие мимо, и мы, идущие следом…

Они еле успели допеть короткую песенку, как минута славы Самочкина закончилась, Валентин Николаевич объявил, держа в руках коробку, одну большую из-под пылесоса Илона и Нина Игоревна поставили к его ногам.

— Настала пора кульминации нашего вечера. — Он воздел над головой коробку. — К сожалению, мы не рассчитывали на гостей, потому участвуют только обитатели лагеря. У всех у вас есть номерки. Теперь мне нужен доброволец из гостей.

Вперед вышел смуглый Толян.

— Вот, отлично. Я достаю предмет, Анатолий — свернутый номерок из коробки. У кого совпадает номер, тот забирает приз.

— А-автомобиль! — сделав руки рупором, прокричал Памфилов.

— Суперприз — автомобиль, — улыбнулся Валентин Николаевич.

— Мне-мне-мне! — прокричала Лихолетова.

Обитатели лагеря столпились возле костра, кто сидел, кто стоял. Илона Анатольевна подбросила в костер поленьев из тех, что притащили местные — сразу же занялся огонь.

Наташа прислала из Москвы кучу вещей, среди которых были и приятные сюрпризы, и нужная мелочевка, и кепки, майки, носки, электронные часы, браслеты — то, что необходимо каждому. В основном это были ручки, тетради, альбомы куда Гаечка и Илона Анатольевна вписали пожелания-пророчества.

Подобный розыгрыш мы проводили на новый год, и при открытии магазина, он отлично себя зарекомендовал, потому что подарки нравятся всем, особенно — неожиданные подарки.

Валентин Николаевич сунул руку в большую коробку, вытащил оттуда блокнот с Томом и Джери. Толян достал свернутую бумажку, развернул ее и объявил:

— Выигрывает номер тринадцать!

Пискнув, маленькая Юленька побежала получать приз.

— Открой блокнот и читай, что написано, — подсказала Илона Анатольевна.

Юленька пропищала:

— Лето 1994. Обладателю сего магического предмета быть большим человеком!

Все рассмеялись, поскольку Юленька самая маленькая.

Следующим разыграли альбом для фотографий — вещь ценную и дорогую. Он достался Сане-пловцу. Пошла череда альбомов для рисования и тетрадей разной степени толщины. Поддубный вытащил электронные часы, достались они Тимофею, который жил совсем небогато, и часов у него не было никаких.

Гаечке достался кулон с раздвоенным сердцем. Половинку следовало кому-то вручить до рассвета, это принесет удачу одариваемому. К Кулону прилагалась вторая медная цепочка, чтобы половинка носилась возлюбленным на шее.

Покраснев, Гаечка унесла кулон и задумчиво на него уставилась. Наверняка решала, достоин ли тот, кто нравится, ее сердца или нет. Желткова косилась на нее с завистью, уж она-то знала, как кулоном распорядиться! Но успокоилась, когда ей досталась беленькая бейсболка, которую она тотчас надела, хотя была ночь и солнце голову не пекло.

Суперприз, конверт с пятью тысячами, Валентин Николаевич придержал до завершения розыгрыша. Сказал, держа его перед собой:

— Никто не знает, что здесь. Я тоже не знаю. Но мне очень интересно — вдруг что-то ценное. Потому я попытаюсь выкупить его. Итак, Толик…

— Тридцать четыре, — объявил Толян.

— Я! — радостно закричал Ян, выбежал к Валентину Николаевичу, но тот не спешил вручать конверт:

— Даю тысячу рублей, и не будем открывать.

— Нет! — решительно заявил Ян.

— Деньги бери, малой! — крикнул кто-то из старших ребят.

— Две тысячи! — прищурился директор лагеря, Ян мотнул головой.

— Две с половиной. Подумай, вдруг там сто рублей, — предупредил Поддубный.

— Бери бабло! — прокричал Памфилов.

Я понимал, что бесполезно, потому что Ян уперся, а если он упрется, с места его можно сдвинуть разве что бульдозером. Валентин Николаевич вручил ему конверт.

Я знал, что там, и ждал реакцию Яна.

— Пять тыщ! — воскликнул он, вскрыв конверт, и запрыгал по песку на манер «Эй-Си Ди-Си».

Очень кстати. Эти деньги нужны ему как никому; когда грядет операция, каждая копейка на счету.

Валентин Николаевич разыграл черную кепку и носки и объявил:

— А теперь — зажигаем! — он бросил в костер охапку хвороста, чтобы взметнулось пламя. — Прыгать через костер больше нельзя. Дискотеку объявляю открытой!

Нина Игоревна врубила магнитофон — заиграл «Кар-Мен», и папуасы выскочили плясать и корчить рожи. Они так заразительно танцевали, сверкая босыми стопами, что девчонки присоединились к ним без раскачки, следом вышли пятеро местных.

Илона Анатольевна смотрела на танцующих с умилением. Все веселились, и безудержный азарт перекидывался от одного к другому, словно огонь при пожаре. Невеселым выглядел только Самочкин, у которого двухкассетник забрал всю славу.

Алекс замкнулся в себе и держался особняком. Ему не праздновать хотелось — поскорее покинуть место своего позора, я отлично его понимал.

К нему подошел Тимофей, что-то сказал виновато. Запрокинув голову, Алекс напрягся, ему безумно хотелось реванша, но он встал, пожал протянутую руку, парни обнялись, примирились. Ай да Алекс! Молодец! Вот таким должен быть будущий дипломат, и Тимофей воспрянул, перестал себя винить.

К нам подошла Гаечка; переминаясь с ноги на ногу и отводя взгляд, пролепетала:

— Паш, можно тебя на пару минут? Нужен твой совет.

— Конечно.

Я кивнул Илье и следом за подругой направился к морю. Теперь мы были связаны одной тайной. Все было понятно, а внутренний голос все не унимался, велел хотя бы прикоснуться к девушке. И ведь ни за что не скажешь, что это желание навязано!

Ощутив чужой недобрый взгляд, я обернулся и увидел Поддубного, смотрящего на нас с неприязнью и тоской. Вот, даже взрослый мужчина поддался.

— И надолго это? — спросила Гаечка жалобно и повысила голос, чтобы перекричать магнитофон. — Он так смотрит, что под землю хочется провалиться! Если так, то, получается, что лечить мне можно только мужа?

— Думаю, процесс обратим. Поддубный взрослый мужчина и сможет себя контролировать, Алекс тоже сможет… У тебя есть кандидат на вручение кулона?

— Не знаю даже, стоит ли, — грустно проговорила она, изучая ногти, слишком белые на фоне загорелых рук. Такие белые, что казалось, они светились в темноте.

— Расскажешь? Может, посоветую чего…

Гаечка наградила меня задумчивым взглядом, где искушение сбросить груз сомнений граничило с желанием оставить все, как есть.

— Спасибо. Пожалуй, нет. Я сама должна принять решение. Еще и целительство это… Сложно. Теперь надо жить, помня о том, что с меня теперь другой спрос.

Мы синхронно повернули головы, когда вдруг заиграл медляк «Скорпов» — слишком рано для дискотеки, но народ начал охотно разбиваться по парам. Первыми стали перетаптываться у костра Чумаков и Любка, которая положила голову ему на плечо. Толян и Саня-бычок пригласили хохотушек, которых привели с собой. Длинноногая Наташа набралась смелости пригласить Тимофея, сидящего рядом с Алексом, тот перевел взгляд на Гаечку, и тут между мной и нею образовался Самочкин, протянул руку, опередив спешащего к Саше Голодного.

Удивленно вскинув брови и подумав пару секунд, Саша одарила его улыбкой и положила свою руку в его.