— А… а… алекс? — спросил Тимофей жалобно и посмотрел на безмолвствующих зрителей, а потом метнулся к поверженному противнику.

— Стоять! — заорал Нага. — Не трогать! Можешь навредить.

Тимофей замер на корточках с протянутой к Алексу рукой, сжал кулак, скинул шлем и схватился за лицо.

Алекс лежал лицом в пол и не шевелился, ребра его вздымались и опускались. Очень аккуратно Нага проверил пульс на его шее и сказал:

— Учащен, но это нормально после боя. Наполненность сосудов хорошая, пульс ритмичный.

— Надо было запретить им драться… — качала головой Илона Анатольевна. — Нужно срочно «скорую»!

Я оглядел ребят, все стояли без движения и молчали, словно их активность могла как-то навредить Тимофею. Расшвыривая загораживающих проход, к рингу прорывалась всхлипывающая Гаечка. Она протиснулась мимо Валентина Николаевича, красного, как рак, и вдруг остановилась возле него, что-то спросила, тот не отреагировал. Покачнулся, схватившись за грудь и рванув футболку на груди, резко побледнел. Глаза его закатились, он разинул рот и начал заваливаться.

Гаечка подхватила его, чтобы не упал. Удерживать взрослого мужчину было сложно, и она положила его на песок, забормотала что-то, одну руку положив на грудь, вторую — на лоб. По ее щекам бежали слезы, капали на его футболку. Зрители разделились. Часть следила за Алексом, часть — за Валентином Николаевичем. Там и там ситуация была крайне серьезной.

Директора лагеря закрыли спины зевак, народ расшумелся. Расталкивая встревоженных ребят, на Валентина Николаевича спикировала тетя Лора.

Мое сердце рвалось туда — помочь, поучаствовать, но разум меня тормозил, потому что я создам лишь столпотворение и панику. Я глянул на арену и выдохнул: Алекс пришел в себя и, лежа, что-то втолковывал Наге. Тренер кивал, вытирал мокрый лоб. Если бы не возраст, рисковал бы тоже получить сердечный приступ.

Так, Алекс руками двигает, порывается встать — значит, позвоночник цел и с ним ничего серьезного. Побывал парень в нокауте, отрастил самолюбие и получил по нему. А вот Поддубный…

— Что там? — спросил я у Леонида Эдуардовича — он выше, ем у виднее.

Он пожал плечами, не поворачиваясь. Я протиснулся в первый ряд. Валентин Эдуардович уже сидел, цвет лица его был нормальным. Тетя Лора накачивал тонометр, мерила ему давление. За его спиной толпились испуганные взрослые.

Закрыв глаза, он вдыхал-выдыхал, говоря:

— Уф, отпустило, думал, все, инфаркт.

— Сто тридцать пять на восемьдесят пять, — озвучила тетя Лора цифры артериального давления. — Это ваше нормальное?

— Да, мое рабочее, — кивнул он и спросил с надеждой: — Может, позвоночник защемило? Как и не было ничего.

Тетя Лора ответила:

— Не хочется вас расстраивать, но вряд ли. Вам обязательно… Слышите? Обязательно надо обследоваться! — Она посмотрела на Нину Игоревну, замершую со сжатыми у груди кулаками. — Знаю я вас, мужчин. Почему вы считаете зазорным обратиться к врачу? Вы проследите, чтобы он обследовался?

Альбиноска кивнула.

— Обязательно прослежу.

Тетя Лора переместилась к Алексу, а мне подумалось, что ребенок, привыкший отрывать крылышки мухам, рано или поздно накроет ладонью осу. Главное, чтобы выводы он сделал правильные, а не обозлился на Тимофея, ведь, кроме него самого, никто не виноват. Сам выпросил — сам получил. Предлагали же изменить условия поединка.

Скорее всего, выводы сделает Поддубный и больше подобного не допустит. Главное, чтобы лагерь был в августе, он здорово помогает сблизиться с ребятами.

Теперь я больше за Тимофея переживаю. У него может появиться страх, и он перестанет бить в полную силу, боясь покалечить противника. Как Рэй Манчини после смерти на ринге его соперника Кима. Рэй впал в депрессию и больше не мог драться так, как до трагедии. Его карьера вскоре закончилась.

Все боксеры, прошедшие через такое, теряли волю к победе.

— Ты понял, да, понял? — Вскрик Ильи возле уха заставил меня вздрогнуть.

— Что?

Илья от возбуждения захлебывался собственным дыханием.

— Гаечкин талант, — видно было, что ему стоило огромных усилий говорить шепотом. — Она не тучи разгоняет, она лечит! Поддубный упал на нее, она руку ему на грудь положила — и все прошло. Рукой сняло — в прямом смысле. Интересно, а рак она лечить умеет?

Происходящее так меня взволновало, что я не обратил внимание на очевидное. Да! Она осмотрела мои раны — и они начали быстро заживать. Сняла предынфарктное состояние…

Кстати, а где она? Я завертел головой и обнаружил ее возле Алекса. Саша гладила его по голове и что-то спрашивала, и видно было, что Алексу не плохо, а очень даже хорошо.

Интересно, этот порыв продиктован необходимостью вмешаться или личной симпатией?

Вот уж действительно дар от Бога! Ей надо идти на реаниматолога, голова кругом от мысли, скольких людей она может спасти! Или хирургом. Только не наблюдалось у нее тяги к медицине, она мечтает стать писателем. Вот уж правда, дороги, которые мы выбираем, не всегда выбирают нас.

Я подошел к рингу и спросил:

— Саша, ну как он?

Девушка посторонилась, пропуская тетю Лору, проводящую осмотр, и залилась краской.

— Вроде нормально.

Саша вылезла и поспешила уйти, но я остановил ее.

— Стой! Давай отойдем, поговорить надо.

Пока все приходили в себя, у нас был примерно час. Гаечка испуганно сжалась, стала будто бы меньше и младше и поплелась за нами с Ильей.

— Разговор серьезный, но ничего страшного или неприятного, — попытался ее утешить я, и она расправила плечи, а потом остановилась, напряглась.

— Тетрадки! Я их бросила там…

— Ничего, взрослые уже их подняли.

Мы втроем отошли к полосе прибоя, молча встали в воду, глядя, как набегающие волны закапывают наши ноги в песок.

Говорить ей о том, что я — гость из будущего, не стоит. Чем меньше людей знает, тем больше шансов, что мной не заинтересуются соответствующие службы. Но о том, что у нее проснулся дар, она должна знать, потому что может помогать людям прямо сейчас.

Солнце скатывалось к горизонту, небо пестрело тысячами стрекозок, а вдалеке белел парус яхты. Тишину нарушил я:

— Саша, когда Валентин Николаевич упал тебе на руки, что ты почувствовала и подумала? Самая первая мысль в твою голову какая пришла?

Гаечка нахмурилась, вспоминая. Ответила:

— Плохо с сердцем. Нужна моя помощь.

Кивнув, я задал следующий вопрос:

— А когда положила руку ему на грудь?

Гаечка снова покраснела, но ответила:

— Я просто знала, что так надо, так ему будет лучше, если немного надавить…

— Просто знала — это как? — уточнил я, Илья не вмешивался.

— Ну блин… Как… Как если отсидишь ногу — надо попрыгать, так скорее пройдет. Я не понимаю, с чего я взяла такую глупость. Сильно тупо выглядело? — спросила она жалобно. — Засмеют теперь. Нашлась врачиха…

Я повернулся к Гаечке, она напряглась.

— Ты все сделала совершенно правильно. Если бы не ты, у него случился бы инфаркт. У тебя… особый талант.

— Да ну, глупости, — не поверила она.

— После того, как осмотрела мои раны, они стали быстро заживать. Зачем ты их осматривала? Ты, помню. Говорила, что крови боишься.

Вот теперь Саша глубоко задумалась, пытаясь отыскать причину. Наконец сказала:

— Я чувствовала себя виноватой перед тобой, это ведь из-за меня ты поранился. Казалось, что, если посмотрю твои раны, станет легче. Мне, не тебе. Чувство вины мучить не будет.

— То есть тебя тянет войти в контакт с больным, так?

Она пожала плечами.

— Наверное.

И снова молчание и напряженная работа Гаечкиной мысли. Наконец она сказала:

— Когда у мамы болела голова, она просила меня или Степу поворошить ей волосы. Говорила, помогает. Но когда это делаю я, помогает больше. Господи… неужели ты прав?

— Он прав, — подтвердил Илья.

Я перехватил инициативу, чтобы он не сболтнул лишнего:

— В последнее время появляются люди, у которых просыпается дар. В основном это подростки. Тимофей получил выдающиеся физические качества…

Если Саша и сомневалась в моих словах, то теперь ее сомнения рассеялись, потому что метаморфоза, произошедшая с Тимофеем, необъяснима.

— Наташа — эмпатию…

— И ты? — догадалась Гаечка.

— И я.

— А что?

— Дар убеждения и предвидения, — почти не соврал я. — Добро пожаловать в семью!

Я распахнул объятия, мы обнялись.

О том, что это я выбираю, кто получит дар, пришлось умолчать. Не нужно им этого знать, остальные будут предъявлять претензии. До сих пор совесть мучает, что я выбрал сестру, а не лучшего друга, посчитав, что в данный момент дар нужнее ей. Логично, что, если Илья мелькнул в списках, появится там позже.

— А я, значит, — Саша хмыкнула, — целительница руками… Стоп! Водитель автобуса… я откуда-то знаю, что он скоро умрет! И ничего ему не поможет. Он… обугленный, что ли. Черный. Не по виду, по ощущениям.

Саша накрыла ладонью мою руку, сосредоточилась.

— Можно и так, но лучше размотать бинт, регенерация пойдет быстрее… Вот откуда я это знаю?

— Ты просто чувствуешь, как надо, — сказал я, пытаясь ослабить узел бинта.

Мне помог Илья, снял повязку, и я протянул руку Гаечке. Она сомкнула пальцы на моем запястье, накрыла ладонью ладонь, не касаясь раны, и закрыла глаза. Стало тепло. Ну, это понятно. А потом сделалась так щекотно, будто кто-то водил там перышком, что в ушах засвербело, я аж зубами скрипнул.

— Хм-м-м, — протянула Гаечка. — Сейчас попытаюсь описать свои ощущения. Во-первых, когда подходишь близко, чувствуешь, кому надо. Если касаешься человека, понимаешь, где беда. Прямо тянет потрогать его определенным образом. И вот я трогаю… Как бы сказать. Когда надо, то хочется, чтобы… — она со злостью махнула головой, не в силах подобрать правильные слова. — Короче, тебя тянет что-то сделать, касаешься человека — и тяга уходит. Надо — где-то внутри. Сейчас я понимаю, что раны твои не опасны, но заживить их с первого раза не получится. Это знание приходит ощущением откуда-то из-за грудины.

Гаечка убрала руку, открыла глаза.

— Вот так… И что теперь с этим делать? Бежать лечить людей? — Она зевнула, побледнев, села, скрестила ноги и задумалась, подперев голову кулаками.

— Как ты уже поняла, использование дара часто истощает. У Наташи, насколько знаю, он работает фоном, она хоть весь день может фонить. Если переусердствую, я в обмороки падаю, и кровь из носа идет.

— А-а-а, как на кэвээне тогда? Ясно. А что ты там делал?

— Говорил, что надо быть честными, — пожал плечами я.

— Ага, поняла. Не просто так тебе была нужна заключительная речь… Опа! И про акции «МММ» ты знал?

— Знал, — кивнул я. — И поделился знаниями с друзьями, но не все поверили. И что рубли менять будут, знал. Но не знал когда именно.

— Ух ты! Вот если бы у нас было, как в Америке, — оживилась она, — можно было бы делать ставки и зарабатывать.

— Я не помню… то есть не на все вопросы приходят ответы. Я просто вижу какой-то фрагмент будущего. Узнать то, что хочешь, не получается.

— Получается, мы — те самые дети индиго? Это все правда? Теперь понятно, почему ты так изменился, и у тебя здорово получается богатеть! — с завистью сказала Гаечка.

Я снисходительно улыбнулся.

— Часто во сне я вижу, как все кончится.

— В смысле, конец света? — удивилась Гаечка. — И когда он?

— В следующем веке, в начале тридцатых годов. Это ядерная война. Мы, те, у кого дар, можем влиять на будущее. Когда делаешь хорошие поступки, дата отодвигается. Так что для наживы дар использовать нельзя — он угаснет.

— Вон оно как… — Гаечка снова зевнула, глаза ее осоловели.

— Тебе надо поспать хотя бы час. Торжественная часть или сдвинулась, или ее вообще не будет. Так что спи. Если начнется, я тебя разбужу. Идем назад, посмотрим, что там. Кстати, как Алекс? Он не сильно травмирован?

— Нет. Сегодня голова поболит, и пройдет. Ему тоже поспать бы. Проследишь, чтобы не геройствовал?

— Прослежу.

Я взял еле плетущуюся Гаечку и повел к палатке, где она упала и мгновенно вырубилась. Валентина Николаевича тоже увели отдыхать, Алекс куда-то делся, надо будет его найти. Тимофей вместе с Леонидом Эдуардовичем демонтировали ринг. Атмосфера была тягостная.

Сперва я поинтересовался у Илоны, как Поддубный, оказалось, что он тоже спит.

Потом выпросил радиоприемник — надо было послушать, как наш пациент, Березовский то есть. И вместе с радио подошел к Тимофею, который уже закончил сматывать веревки ринга и сидел на песке с потерянным видом.

Похлопав его по спине, я сказал:

— Ты как?

— Я-то что, — проворчал он. — Нормально я. Перетрясло меня здорово, до сих пор трясет.

— Все обошлось. Не циклись на этом, хорошо? Пойдем с нами слушать, что в мире делается.

Энтузиазма Тимофей не испытал, но предложение принял, чтобы не оставаться наедине с собой. Мы снова переместились к воде, включили «Маяк» с его чуждым нам музыкальным репертуаром. Скоро восемь вечера и новости…

Но в лагере кто-то, подозреваю, что Самочкин, проговорил в рупор:

— Господа школьники! Кушать подано. Ну, в общем, вы поняли.

Я узнал голос Дена Памфилова:

— Торопимся! Количество порций ограничено!

Проговорил он это, как назло, ровно в восемь, когда начались новости.

Сегодня, двадцать седьмого июля, произошли крайне важные события типа российско-эстонского саммита, поездки Ельцина по Красноярскому краю на семи самолетах. В мире тоже было все относительно спокойно, кроме торнадо в США, унесшего несколько жизней. О Березовском сказали несколько фраз: состояние тяжелое нестабильное, в коме, прогнозы делать сложно.

На середине выпуска Тимофей заскучал и пошел на ужин, где уже вовсю шло пиршество. Илья спросил:

— Неужели смерть одного человека может так кардинально все… — Он посмотрел на меня и усмехнулся. — Понял. Может.

— Я подозреваю, что, если несу положительный заряд, Березовский — это супергнилушка. Да, может. Эта тварь сотрудничает с Дудаевым.

— А это кто? — удивился Илья.

— Если Березовский помрет, даст Бог, не обретет он такой славы.

Но Береза работает точно не один. Вдруг после его смерти гиены, пирующие на теле умирающего мира, вцепятся друг другу в глотки, и станет еще хуже? Посмотрим. Я буду делать то, что задумал, и тогда есть вероятность, что баланс сил изменится. К тому же в такие переломные моменты бывает, что на поверхность всплывает не только дерьмо. Правда, такой человек, если вовремя не сбежал, или погибает, или его сажают.

Как там, в будущем, я-взрослый видел. Долгое время было прям хорошо: мирно, на триста баксов (меньше, чем зарплата) можно было поехать в Египет, две машины в семье, маленький ипотечный процент, расцвет здравоохранения…

А потом раз — и все. Интересно посмотреть, как все сложится без Березовского. И ведь скоро покажут! Если он выкарабкается, то останется инвалидом, либо, пока будет восстанавливаться, шакалы все растащат.

— Теперь, возможно, ему будет не до Листьева, — сказал я и объяснил: — Влада Листьева должны убить то ли в следующем году, то ли через год… В следующем, точно. А когда именно — не помню. Помню только, что вся школа гудела, значит, не летом. Кто его заказал, так и не выяснили. Одна из версий — Березовский.

— Какая гнида, однако, — сделал вывод Илья. — Пойдем есть?

Мы направились к котлу, где орудовали Самочкин и Витек, накладывали всем плов.

— Интересно, что дальше? — спросил подбежавший к нам Ян, разрисованный под индейца, с бусами на шее и перьями в волосах. — Домой поедем?

— Автобус уже укатил, — успокоил его я. — Но как-то не до веселья теперь. Скорее всего, искупаемся, споем и спать ляжем. Валентину Николаевичу нужен покой.

— Жалко, — вздохнул Ян.

Кроме него, в папуасов вырядились шестеро младших ребят, включая Ию Киселеву. Они звенели ложками о миски, поедали плов своей компанией, куда включили Яна.

Я получил свою порцию еды, только поднес ложку ко рту, как к казану вышла Илона Анатольевна, свистнула в свисток, привлекая внимание.

— Ребята! Мы поговорили с Валентином Николаевичем и решили, что несправедливо будет лишать вас праздника. Мы проведем последний вечер достойно, но — без рупора, и переместим костер на середину пляжа.

Над побережьем разнеслось дружное «ура». Больше всех радовались гости, которые тоже хлебнули нашего праздника.