— Ну, как? — спросил я, внимательно изучая реакцию Амелии.

Однако Госпожа Симонова не спешила отвечать. Она просто стояла с закрытыми глазами, словно наслаждаясь моментом.

— Видно же, что ей нравится. — улыбнулась Лера и подошла ко мне: — Знаешь… Хоть я и допустила главную ошибку любого дегустатора, но готова попробовать твоё отядзукэ. Уважишь Главу студсовета?

— Естественно. — я вновь повторил весьма аутентичный процесс приготовления потрясающего чайного блюда: — Приятного аппетита!

— Благодарю. — Лера без лишних слов взяла пиалу, попробовала чайный бульон, а затем принялась за рис и всё остальное. Однако меня больше волновала реакция Амелии. Вернее то, что она загадочно молчала, то и дело глядя, куда-то в потолок, а затем переводя взгляд на окно.

— Слушай… Если не вкусно, то ты так и скажи. Я абсолютный профан в чайных блюдах. И чем быстрее увижу ошибки, тем будет лучше.

— Нет-нет. — тихо ответила Амелия, отставив пиалу в сторону: — Дело не в том, что «не вкусно». Видишь ли, у каждого свои предпочтения в еде. К примеру, Мила ненавидит холодец, а я его обожаю. Или… Мила любит торты со сметанным кремом, а лично я их считаю слишком жирными. Нюансов много. Ведь у каждого свой вкус… Только вот, критик должен абстрагироваться. Должен уйти от своих предпочтений, оставаясь непредвзятым.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что… скорее всего, крайне предвзята к твоей готовке.

— О как… — усмехнулась Лера: — Радуйся, Дерек! Королева любит тебя.

— Дело не только в этом.

— А… Эм-м… Погоди, то есть… Я угадала, да? — Глава студсовета раскрыла рот от удивления.

— Мне нравится твоя еда, Дерек. Даже слишком нравится. Скажу больше, она нравится мне настолько, что это становится крайне опасным для нашего плана.

— Опять это странное напряжение между вами… Знаете, что? Я, наверное, пойду. Любите друг друга и будьте счастливы. — шокированная Лера поспешно удалилась с кухни.

— Погоди… Что значит, «опасное»? — уточнил я.

— Ты должен развиваться в плане готовки. Любое промедление может испортить наш план. А я… Я испытываю от твоей еды невероятное удовольствие.

— Чёрт. Вы такие любопытные, что я всё же решила пойти чуть позже. — Лера вернулась обратно к столу: — Хотя, кому я вру? Я просто обожралась и не могу подняться…

— Это же хорошо. — я с непониманием посмотрела на Амелию: — Ну, что испытываешь удовольствие.

— Ты столкнёшься с местными чудовищами, Дерек. Типа той же самой Леры, Маро, Леона и… Волгина. Как бы я не была рада попробовать очередной твой шедевр… Но на деле могу ошибиться. И ты будешь думать, что всё идеально, хоть на дале вкус можно «докрутить». Понимаешь?

— Кажется, теперь до меня дошло. И что ты предлагаешь?

— Поскольку я больше не могу себе доверять, то… буду вынуждена привести одно из будущих чудовищ.

— Милу?

— Верно. — кивнула Амелия: — Она сильнее многих, пускай и скрывает сей факт.

— Ну да… Скрывает… — усмехнулась Лера, вновь обрушившись на стулья: — Первое место на отборочном этапе. Конечно-конечно!

— И это только начало. — загадочно произнесла Госпожа Симонова: — Мила нестабильна. Она больше не сможет сдерживаться. Так что, если её никто не выбьет, то финал для тебя будет очень тяжелым. Пускай Мила не может притворятся и играть слабачку… Но зато она может помочь, если выдаст непредвзятую оценку.

— Идея хорошая. — согласилась Лера, глядя в потолок: — Однако, отядзукэ Дерека действительно прекрасно.

— Но достойно ли оно сражения даже с двадцатым номером? — холодно спросила Госпожа Симонова.

— Ну-у-у-у-у…

— Вот и ответ на твой вопрос. Значит, так! — Амелия указала на пиалу: — Сперва сделай блюдо для себя. Попробуй его и дай самостоятельную оценку. Честно! Как ты это видишь. Без хвастовства или же «синдрома самозванца».

— Хорошо. — я снова приготовил отядзукэ и почувствовал целую гамму ароматов. Травяной, ореховый, чуть дымный, морской от нори и свежий от лука… Все эти нотки вскружили мне голову.

Взяв пиалу двумя руками, я почувствовал, как тепло переходит в ладони, а затем поднимается по запястьям. Было в этом, что-то своё… Атмосферное! Я стоял посреди ночной кухни «Полярной совы». За окном чернело осеннее небо с редкими звёздами. Где-то на втором этаже затарахтел холодильник… А я держал в руках маленькую тёплую пиалу и не торопился. Хотел продлить этот прекрасный… почти волшебный момент.

Поднеся пиалу к губам, я сделал первый глоток чая с рисом.

Не буду врать, что мир перевернулся. Или что меня унесло в другое место, чтобы показать очередной «фильм». Вокруг не появилось смешных антропоморфных продуктов или странных локаций. Мир не перевернулся. Нет…

Он, наоборот, встал на место.

Ходзитя обволок язык. Такой тёплый, ореховый, без единой ноты горечи! Мягкий, как ладонь любимой девушки на плече… Рис, пропитанный чаем, был нежным, чуть клейким и распадался во рту без сопротивления. Лосось таял… Тёплый снаружи, прохладный и шёлковый внутри, он отдавал морем и жиром. Нори добавляли солёную, йодистую и глубокую ноту. Кунжут буквально искрился на языке. А лук, подобно рапире, колол свежестью. Васаби поднимался тонким огоньком к носу и тут же гас, растворяясь в тепле чая.

Всё вместе оно не казалось мне сложным. В этом не было ни одного приёма, которым я мог бы похвастаться на экзамене. Ни пены, ни геля, ни зеркальной глазури, ни выверенной архитектуры на тарелке. Это было просто… Но именно простота и согревала душу!

— Оно? — Амелия внимательно посмотрела на меня.

— Без хвастовства и «синдрома самозванца»… Получилось практически то, что я испытал у Ирины-сан. Но… я не могу сказать, что выступил бы с этим блюдом на дуэли. Ему всё ещё… чего-то не хватает.

— Маро рассыпался в комплиментах насчёт тебя. — задумчиво произнесла Лера, продолжая смотреть в потолок: — Однако, он утверждал, что иногда ты слегка… сдаёшь назад. В тебе определённо есть дух новатора. Но порой ты тормозишь самого себя, чтобы не уйти в откровенный эксперимент. Из-за чего рискуешь не принести в блюдо свою изюминку.

— Я зашёл слишком далеко, Лера. Боюсь, тормозить уже поздно.

— Вот и я об этом же хотела сказать! Поэтому проблема данного отядзукэ не во вкусе или текстуре. Его проблема только в одном, что… Там нет тебя. Твоего поварского почерка, понимаешь? Думаешь, почему на многих ресторанах ставят имя шефа? Потому что, людям свойственно возвращаться в места, где им понравилось! Авторский почерк — вот главная визитка любого достойного шефа. А готовить всё по учебнику… это удел столовских поваров. Такова жизнь.

— То есть… Ты хочешь попробовать мой авторский стиль? — хищно улыбнулся я.

— Что? Погоди… Дерек, ты что удумал? — Лера напряглась, заметив мои поползновения в сторону холодильника: — Дерек… Я предупреждала! Никаких шуток… К тому же, у меня здесь Амелия! Она ни за что не позволит тебе творить бесчинства с едой. Правда? Ами? АМИ⁈ Что с тобой⁈

Увы, Амелия уже не слушала Леру, а с нескрываемым вожделением наблюдала за тем, как я достаю банку консервированных сардин.

— Ами!!! Беги отсюда!!! — воскликнула Глава студсовета, безуспешно пытаясь встать: — Он тебя загипнотизировал, что ли⁈ Ами!!! АМИ!!!

Увы и ах, Лера выбрала не того союзника.

— Представляю вашему вниманию новое «продолжение»! Консервированная сардина, томлёная в чайном масле! — торжественно произнёс я, бросив кусочки рыбы в разогретое масло.

— Нет… НЕТ!!! АМИ!!! — Лера попыталась встать, но слишком объелась, поэтому продолжала лежать на стульях: — Дерек! Не порть мне девку!!! Лучше возьми меня вместо неё!!!

— Нет уж. — Амелия строго посмотрела на Главу студсовета: — Вообще-то, Дерек всё ещё мой должник после той дуэли.

— Ты не понимаешь… Он готовит не еду, а орудие пыток!!!

— Поздно спешить. — усмехнулся я, вытащив кусочки рыбы на решётку, чтобы избавиться от лишнего масла. Аромат стоял такой, что наверное даже самый непритязательный едок поспешил бы открыть окно… А на вид… М-м-м… Безумное блаженство короля ужасов!

— Ты… Ты серьёзно планируешь это пробовать⁈ — побледнев от страха, спросила Лера.

— Естественно. — Амелия радостно подцепила кусочек рыбы и отправила себе в рот.

— ФУ!!! НЕТ!!! ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ⁇!!?! — Глава студсовета схватила за голову.

— Это… Просто блаженство, какое-то! — восхитилась Госпожа Симонова.

— Чего⁈ Вы что, угораете⁈

— Ни в коем случае! Попробуй!

— Я не буду это есть.

— Пробуй. — строго приказала Амелия: — Дерек, будь другом… Подержи её.

— Не вопрос. — я поспешил схватить Главу студсовета за руки.

— ПСИХИ!!! НЕГОДЯИ!!! ПРЕДАТЕЛИ!!! — дёргалась Лера, но было слишком поздно.

— Самолётик с вкусной сардиной летит прямо Лерочке в ротик… — злорадно усмехнувшись, пропела Амелия.

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! АГХ-Х-Х-Х-Х-Х-Х-Х…

Ещё один лепесток «продолженьевской» девственности был безудержно сорван.

* * *

— Ну, жени-и-их! — с усмешкой заключила Снежа, глядя на меня: — Куда вырядился, Царь? Неужто предложение собрался делать?

— Именно. — уверенно кивнул я.

Ехидная усмешка тут же исчезла с лица девушки-песца.

— Ты же прикалываешься?

— Я похож на приколиста?

— Царь… — распушив хвост, Снежа медленно встала из-за стола: — Ты же в курсе, что в таком возрасте женятся по двум причинам… По дурости или по залёту…

— А как же любовь?

— У тебя⁈ Любовь⁈ — девушка-песец лишь рассмеялась: — Да чтобы ты полюбил… Да так, чтобы до свадьбы… Царь, ты уверен, что про себя говоришь?

— Однако, умеете вы задеть чувства. — я театрально закатил глаза и положил руку на лоб: — Не верите в наше счастье… А ведь это искренняя, большая и чистая любовь! А ребёнка назовём Феофаном. В честь знаменитого музыканта.

— Ха-ха-ха… Стоп. Что ты сейчас сказал⁈ — Снежа изогнула хвост рогаликом: — Ребёнок⁈

— Ну, да… Мы ждём маленького. Но это сугубо по любви.

— Царь… Твои шутки переходят все грани!

— А кто сказал, что это шутки?

— Ты нарываешься… Серьёзно тебе говорю! Кого оприходовал⁈ А ну колись!

— Вы снова оскорбляете мои чувства…

— Да какие нахрен чувства⁈ Колись, кого оприходовал! Живо!

— Я не намерен разговаривать с вами в подобном тоне.

— Изувер! Негодник!!! Кто она? Теньшина? Звонарёва? Симонова? Или… Может быть, Жданова⁈

— Посмотрим.

— Я тебе сейчас посмотрю! — Снежа вооружилась веником: — Ты думаешь, это смешно⁈

— Что здесь происходит? — на лестнице показалась Амелия. Одета она была в потрясающее красное платье для коктейльной вечеринки и блестящие лакированные туфельки такого же цвета. Честно говоря, на долю секунды её внешний вид заставил меня забыть, зачем я сюда пришёл…

— Госпожа Симонова⁈ — девушка-песец побледнела от ужаса: — Какое… шикарное платье! Но только не говорите мне, что вы собрались на свидание с Царём…

— Свидание? — на мгновение на щёчках Амелии проступил застенчивый румянец: — Можно и так сказать…

— Нет. Нет-нет-нет! — Снежа схватилась за голову: — Я посмотрела по камерам… Вы что, были ночью у него⁈

— Да. Но… Вы должны понимать, что мы связаны… одним важным обещанием. Наши отношения сейчас в такой стадии, что иногда мне приходится всё бросать и бежать к Господину Цареградцеву. — пожав плечами, ответила Амелия.

— Господи… — Снежа рухнула обратно в кресло: — Упустила… Прошляпила Госпожу Симонову…

— Почему? Вообще-то, я сама подговорила Господина Цареградцева на эту авантюру.

— А-а-а-а-а-а!!! О времена… О нравы!!! — бедная девушка-песец стекла вниз под стол, прикрыв руками лицо: — Что я скажу Господину Симонову⁈

— Вообще-то, это всё ради него. И нашего будущего.

— Что⁈ Он настолько хочет внуков⁈

— Внуков? — Амелия с непониманием посмотрела на стол, под которым сейчас сидела Снежа.

— А… Не обращай внимания. — я взял её за руку: — Сидит тут двадцать четыре на семь. Уже шарики за ролики заезжают.

— Действительно. — в голосе Госпожи Симоновой послышались нотки сожаления и сочувствия девушке-песцу: — Я распоряжусь, что у ей дали больше выходных.

Взяв пальто в гардеробной, Амелия вооружилась зонтиком, и мы вышли на улицу. Осенняя прохлада уже весьма толсто намекала на то, что пора утепляться.

— Ты вызвал такси? — поинтересовалась Госпожа Симонова, раскрыв зонт и прижавшись ко мне.

— Зачем? Я одолжил у Дяди Рубена машину.

— Ничего себе… Не знала, что он ездит за рулём.

— Скорее, это его увлечение, а не острая необходимость.

Как только мы подошли к «Хачироку», я по-джентельменски открыл перед Амелией дверь.

В салоне пахло шашлыком и специями, от чего живот Госпожи Симоновой слегка возмущённо подал звуковой сигнал.

— Простите… — смутившись, произнесла она.

— Ничего страшного. — улыбнулся я: — Это естественно. Все мы люди.

* * *

Москва встретила нас запахом жжёного сахара и дождя. Трафик сегодня был крайне ленивым, что максимально не свойственно для столицы.

Ресторан «Новиков» расположился совсем рядом со святою святых — Московским кремлём.

Выйдя из машины, я на секунду замер, ибо впереди, за широкими стеклянными дверями, горел свет, какого не бывает в обычных залах. Тёплый, золотистый и очень живой. Свет, в котором пар над кастрюлями превращается в нечто похожее на нимб. «РестоЛайф» — ярмарка рестораторов. По сути — главное гастрономическое событие года, куда простому смертному попасть почти невозможно.

Однако для Амелии подобная тусовка была… практически будничной.

— Прошу! — я открыл пассажирскую дверь и подал своей спутнице руку.

— Вы так любезны. — улыбнулась Госпожа Симонова.

— Сегодня всё для вас!

— Оу… Не боишься, что я этим всерьёз воспользуюсь? — хитро прищурив взгляд, спросила Амелия.

— Ты же знаешь, что не боюсь.

Как только мы дошли до двери ресторана, я тут же остановился, искренне желая «распробовать» чувство торжественного предвкушения.

— Ты чего застыл? — поинтересовалась Амелия, поправляя воротник пальто.

— Интересное ощущение.

— Правда? Хм-м… У тебя такое благоговение вызвала обычная дверь?

— Это не просто дверь… — ответил я: — Если так подумать, то за ней — настоящие боги кулинарного Олимпа. По сути те, которыми мы стремимся стать.

— Что ж, в таком случае — идём знакомиться с богами! — произнесла она и уверенно толкнула дверь.

Внутри было море людей и запахов.

И про «море» я не преувеличивал. Зал ресторана был переоборудован под выставочную площадку на пару сотен мест и гудел, как улей. Под потолком висели медные лампы и связки сушёных трав. Вдоль стен тянулись открытые кухонные станции. Причем каждая, как отдельное маленькое княжество со своим шефом-правителем, философией и огнём. Здесь пахло одновременно копчёностями, цитрусом, топлёным маслом, морем, дымом, чем-то сладким и чем-то настолько сложным, что мой нос отказывался раскладывать это на составляющие.

— Дыши медленнее… — тихо посоветовала Амелия: — Иначе к третьей станции у тебя «перегорят» рецепторы. Тут работают в четыре круга: запах, вид, текстура, послевкусие. Не глотай всё сразу!

— Да, шеф! — отрапортовал я. Всё же, Госпожа Симонова опытный ресторанный критик, а значит стоило ей довериться.

Рядом со входом нам вручили дегустационную карту — плотный лист кремовой бумаги с золотым тиснением, где были перечислены двадцать четыре шефа. И в самом низу, отдельной яркой строкой выведено:

«РАДИОН ФРЯЗИН. Главное блюдо ярмарки».

— С чего начнём? — поинтересовался я.

— Будет лучше начать с «окраин». — пояснила Амелия: — К главной звезде подойдём в конце, как положено. Хорошее блюдо, как хорошая история — требует прелюдии.

— О как… Тогда, может быть, вот сюда? — я указал на строчку: «Шеф Гвоздёв. Огонь и кость».

— Почему бы и нет?

Первым нас встретил огромный мужчина с обожжёнными предплечьями и бородой, в которой, кажется, навсегда застрял запах угля. Шеф Гвоздёв работал только с открытым пламенем. Его станция была настоящим костром, забранным в стальную решётку. На цепях над раскалёнными углями висели куски мяса, а сам шеф поворачивал их с точностью часовщика.

— Мозговая кость, томлённая восемь часов. — прогудел он, не глядя на нас, и поставил перед нами доску: — Сверху — пепельная масса. Снизу — хлеб на закваске трёхдневной выдержки.

Взяв ложку с длинной ручкой, я вычерпнул из распиленной вдоль кости дрожащую, полупрозрачную сердцевину. Костный мозг растёкся по тёплому хлебу… Восхитительное зрелище! Хотя бытует мнение, что данный деликатес очень на любителя. И большая часть гурманов предпочитает держаться от него подальше.

Благо, что мы с Амелией не из таких.

Вкус был настолько плотным, что я на секунду забыл, где нахожусь. Мозг таял на языке жиром и дымом, а сверху шла тонкая горечь той самой пепельной массы. Гвоздёв обугливал зелёный лук до состояния золы, растирал в порошок и целые сутки настаивал на нём оливковое масло. Эта горчинка резала жирность пополам, как нож режет верёвку, и не давала вкусу стать приторным. А хлеб добавлял кислинку — финальную ноту этого потрясающего вкуса.

— Чувствуешь? — прошептала Амелия: — Он не боится грубости. Многие шефы прячут мясной вкус за соусами. А он его выпячивает, а потом лишь чуть-чуть подрезает горечью и кислотой. Это как держать дикого зверя на тонком поводке.

Гвоздёв впервые взглянул на нас. Узнав Амелию, он чуть заметно напрягся.

— Ну, что, Госпожа Критик… — буркнул шеф: — Казни или милуй. Желательно, по вашей десятибалльной шкале.

— Восемь с половиной. — спокойно ответила Амелия: — Мозг великолепен. Хлеб на полтона кислее, чем нужно. Он спорит с золой, вместо того чтобы её поддержать.

Гвоздёв хмыкнул. Однако было ясно, что он согласен со словами Госпожи Симоновой. Молча кивнув, грубый шеф вернулся к огню.

А мы пошли дальше.

— Это что? — поинтересовался я.

— Так… «Вторая станция. Шеф Литвинова. „Сад“»… — прочитала Амелия.

И наша вторая точка оказалась полной противоположностью огню.

Станция Литвиновой была белой и одновременно зелёной, как весеннее утро. Никакого мяса. Только овощи, травы, цветы, красующиеся на льду с такой аккуратностью, будто их разложил опытный ювелир. Сама шеф — маленькая, седая, с руками пианистки. Слегка скрючившись над своей станцией, она работала пинцетом.

— Свёкла… — мягко произнесла Литвинова: — Есть три способа. Печёная в соли, маринованная в чёрной смородине и свежая, нарезанная тончайшими лепестками.

Она поставила перед нами тарелку, и я впервые в жизни залюбовался свёклой, словно это была картина из Эрмитажа. Тёмно-бордовые дольки печёной свёклы лежали на слайсе из козьего сыра, вокруг вились рубиновые лепестки сырой, а между ними — крохотные, почти чёрные кубики маринованной, блестящие, как драгоценные камни! Сверху — облако из свекольной пены и несколько кристалликов соли.

— Не еда, а произведение искусства! — с восторгом произнёс я, вооружившись вилкой.

Стоило попробовать, как меня мгновенно накрыло удивление. Я всегда считал свёклу скучным овощем из «бабушкиного борща». А тут она играла тремя голосами сразу! Печёная была глубокой, землистой и почти карамельной. Маринованная — резкой, кислой, с ягодной ноткой смородины, которая будила язык. А сырая — свежей, хрустящей, с той самой минеральной горчинкой.

— Один продукт… — тихо произнесла Амелия, и в её голосе я впервые услышал восхищение: — Она взяла один-единственный корнеплод и рассказала им целую историю. От земли — к огню, а затем к консервации. Это не готовка, Дерек. Это философия.

— Приятно услышать подобное от столь знаменитого критика. Но сколько бы вы поставили по своей десятибалльной шкале? — поинтересовалась Литвинова.

— Уверенная девятка.

Старушка улыбнулась и склонила голову, как балерина после поклона.

Вот это да! Я всегда стремился к яркости вкуса. И хотел сделать взрывное блюдо. Однако Литвинова показала, что настоящая сила может быть тихой.

— Так… А теперь: Шеф Ковач. «Море, которого нет». — вслух прочитал я.

— Готовься, Дерек! Сейчас будет настоящая кулинарная иллюзия. — сообщила Амелия, когда мы подошли к следующей станции, укутанной синим светом и лёгкой дымкой сухого льда.

Шеф Ковач, худой человек с длинными пальцами и хитрыми глазами фокусника, разложил перед нами то, что выглядело как идеальный кусок белой рыбы на подушке из водорослей.

— Попробуйте! — сказал он с лёгким акцентом: — И скажите мне, что это.

Отрезав кусочек, я убедился, что текстура — точь-в-точь рыба. Такая же волокнистая, нежная, и распадающаяся на пластинки. Вкус — море, йод и лёгкая сладость гребешка. Я был готов поклясться, что ем свежайшую треску!

— Это… сельдерей? — произнесла Амелия, хитро прищурившись.

Ковач расхохотался словно злодей, чей гениальный план, наконец-то, выкупили.

— Корень сельдерея! — победоносно воскликнул он: — Запечённый в соляной корке при низкой температуре ровно шесть часов, а потом маринованный в бульоне из водорослей комбу и грибов шиитаке. Ни грамма рыбы. Ни единого!

Сказать, что я был в аху… шоке — ничего не сказать. Мой язык говорил мне одно, а разум — совершенно другое. Сельдерей вобрал в себя всю глубину морского бульона, а его собственная плотная структура при долгом томлении расслоилась точь-в-точь, как рыбное филе. Это был настоящий гастрономический фокус, и я попался на него, как ребёнок.

— Гениально и бессмысленно одновременно. — вынесла вердикт Амелия: — Технически — десять. По душе — семь. Вы потрясаете ум, Господин Ковач. Вы действительно гений и оправдываете своё прозвище: «Молекулярный волшебник». Однако… вы совсем не обращаете внимание на сердце. Впрочем, могу с уверенностью сказать, что ваш подопечный — маленький Господин Кавинский, совсем скоро превзойдёт вас. Я восхищена, но не тронута. Восемь.

Ковач приложил руку к груди с наигранной обидой, но глаза его смеялись. Он был из тех, кому важнее удивить, чем накормить.

Мы прошли ещё несколько станций — я даже сбился со счёта. Утка, глазированная в мёде и чёрном чае, с кожей, хрустящей как стекло. Ризотто на бульоне из обжаренных куриных костей, где каждое зёрнышко было отдельным и при этом связанным с остальными невидимой кремовой нитью. Десерт из ферментированного шоколада, горького и кислого, который таял на языке тремя разными температурами. Всего было настолько много, что я буквально пьянел от вкусов! Голова кружилась. И я ловил себя на том, что уже не могу отличить восторг от усталости.

— Тяжко? — поинтересовалась Амелия после очередной удивительной станции, где кулинария граничила с волшебством.

— Если честно, то сложно понять. С одной стороны… Я счастлив. Это настолько удивительно и поучительно, что голова пухнет. Но с другой… Это сложно. Мозг сходит с ума от такого обилия вкусов и ароматов. Хочется понять, а главное запомнить — вообще, всё. И… вынужден признать, что я не могу остановиться.

— Моя мама, будучи инспектором «Мишлен», говорила тоже самое. Прям слово в слово. Она всегда учила меня, что еда для гурманов может свети с ума. Поэтому мера определяет, выживешь ты после хорошей дегустации или нет.

— От этого можно умереть⁈

— Как специалист. Хотя… — Госпожа Симонова немного задумалась: — Я слышала, что некоторые инспекторы и критики впадали в депрессию и заканчивали жизнь… — она изобразила петлю: — В общем, не скажу, что это страшно. Но и полностью безопасным я бы это не назвала.

— Как кулинарные экстры справляются со всем этим?

— Сложно. — Амелия стала очень серьёзной: — Мне… можно сказать, повезло. Меня воспитывали по новой системе. А вот моя мама… увы, получила всё, чтобы пострадать от «перегрева».

— Когда ты в последний раз с ней виделась?

— Около трёх месяцев назад. Мы… созваниваемся иногда. Правда, я стараюсь долго не разговаривать. Переживаю за её эмоциональный фон.

— Понимаю. Прости, что поднял неприятную тему.

— О, это не страшно. К тому же… мы с тобой друзья. Поэтому мне кажется нормальным… Ну, разговаривать с тобой на личные темы.

— Тоже верно.

— Ого! Вы посмотрите, кто у нас здесь? — к нам с самодовольной ухмылкой подошёл Стрелков: — Король и Королева этого балла.

— Господин Стрелков, я надеюсь, что вы получили уведомление от моего отца? — холодно поинтересовалась Амелия.

— Естественно! А почему вы интересуетесь? Я всегда с уважением относился к нашему ректору. — хмыкнул Елисей, пригладив идеальную шевелюру: — Но меня интересует другое… Почему вы пришли именно с Царём?

— Завидно? — уточнил я.

— Не то, чтобы завидно… Просто, я искренне верил, что студентка такого ранга выберет себе компанию поприличнее…

— Хочешь поговорить про приличия, Господин «Дешёвый Хот-Дог»? — сузив взгляд, произнёс я.

— Ха! А вот это было хорошо. — щёлкнув пальцами, Стрелков искренне рассмеялся: — Но учти, Царь… Совету могут надоесть твои самовлюблённые выходки. Глупость — не равно храбрость. И… глядя на тебя, я поражаюсь, как ты с полным отсутствием прозорливости и прагматизма, вообще, смог попасть в Харитоновку.

— Уж лучше иметь полное отсутствие прагматизма и прозорливости, чем в обход Харитоновки кормить народ помоями. Интересно… Чтобы сказали о твоей семье, если бы узнали правду про «Мясопотамию»?

— Хм-м… — Стрелков тут же перестал «давить лыбу» и нахмурился: — На любой длинный и острый язык найдутся свои заточенные ножницы. А вам, Госпожа Симонова, я советую лучше выбирать друзей. Всего доброго!

С этими словами Елисей поспешно скрылся в толпе.

— Как думаешь, это было предупреждение? — уточнил я.

— Скорее — констатация факта. — вздохнув, ответила Амелия.

— Что говорит твой отец?

— Пока ничего.

— Неужели не верит тебе?

— Дело не в доверии. Просто… Он любит переживать всё внутри себя.

— Думаешь, у него есть план?

— Не знаю, Дерек. У меня есть предложение.

— Внимательно слушаю!

— Давай сегодня забудем про эту проблему и просто насладимся прекрасным вечером? — Амелия с надеждой посмотрела на меня: — А завтра вновь начнём подготовку. Как тебе мысль?

— Поддерживаю! Кстати, завтра я хотел бы познакомиться со своим визави поближе.

— Тоже хорошее занятие. О!

— Что такое?

— Кажется… Мы добрались до главного блюда. — Госпожа Симонова указала на огромную станцию Радиона Фрязина.

* * *

Народ вокруг центральной станции стоял плотной стеной, но Амелию пропускали — то ли узнавая, то ли повинуясь той спокойной властности, с которой она шла. Я двигался за ней, как лодка в кильватере большого корабля.

И вот толпа расступилась.

Станция Фрязина не была похожа ни на костёр Гвоздёва, ни на сад Литвиновой, ни на цирк Ковача. Она была… строгой. Тёмное дерево, начищенная сталь, ни единой лишней вещи. В центре — плита, за которой спиной к нам стоял человек в тёмно-синем кителе. Высокий. С прямой спиной и с контрастной проседью на висках.

Он не оборачивался, потому что доводил своё блюдо в глубокой сковороде. По одному короткому и идеально точному движению запястья я понял, что передо мной мастер иного порядка. Настоящий шеф… Тот самый бог кулинарного Олимпа.

— Шеф Фрязин никогда не подаёт больше одного блюда на ярмарках… — тихо произнесла Амелия, и в её голосе была непривычная осторожность: — Он всегда выступает один. Не доверяет помощникам. А ещё я слышала, что он раскрыл рецепты всего двенадцати блюд. Всё остальное держит в тайне.

— Интересно.

— Ещё бы! В социальных сетях написали, что сегодня он готовит нечто крайне необычное…

— И что это? — уточнил я, чувствуя странную пульсацию в висках.

— Сейчас увидишь.

Фрязин повернулся вполоборота, всё ещё не глядя на нас, и поставил на стойку две тарелки.

На белом фарфоре лежало… Шотландское яйцо⁈

— Приятного аппетита, Госпожа Симонова. — он медленно поднял взгляд на меня: — Господин Цареградцев.

Яйцо было идеальным!

Разрезанное пополам так, что было видно дрожащий желток… Такой жидкий и оранжевый, как закатное солнце. Оболочка из мясного фарша тонкая, ровная, с золотистой панировкой. А вокруг разлит соус. Почти чёрный. С той самой карамельной глубиной, которую я узнал бы из тысячи.

Соус на тёмном эле…

— Что-то не так? — странно улыбнувшись, поинтересовался Радион и внимательно посмотрел на нас с Амелией.

— Моё блюдо с отборочного этапа… — выдохнул я: — Откуда вы узнали?

— Трансляции никто не отменял. — пожав плечами, ответил Фрязин: — Девяносто четыре балла. Меня очень заинтересовало блюдо серебрянного чемпиона… Однако сперва мне показалось, что арбитры поставили слишком мало. Пришлось готовить самому. Ты допустил ошибку, которую я… благополучно исправил.

— Великий шеф Фрязин смотрит трансляции с моим участием? — я взял себя в руки и вновь сделал максимально спокойное лицо: — Сочту за честь.

— Меньше слов, больше дела. — Радион протянул нам две вилки: — Приятного аппетита…

Стоило мне попробовать это шотландское яйцо, как мои рецепторы окончательно сошли с ума! Мощная волна вкуса накрывала и даже не собиралась отпускать. А соус… Он был доведён до абсолюта! Сладость быстро сменялась терпкой горчинкой, а затем освежающими ударами горчицы. И сами яйца были сделаны на совершенно другом уровне.

Готовку Фрязина я сравнил бы… с готовкой Амелии. Совершенно другой уровень, до которого мне ещё расти и расти.

— Что вы сделали с соусом и фаршем? — удивлённо спросил я.

— Добавил щепотку кориандра и усилил вкус при помощи имбиря. А в фарш добавил на пять процентов больше жира. К тому же, я использовал именно говяжий жир из отрубов высшей категории. Отсюда и вкус.

— Пожалуй, запишу и попробую в общежитии.

— Попробуй. — кивнул Радион, продолжая внимательно разглядывать меня: — Признаюсь, когда я впервые увидел тебя по ящику… То сразу понял, кто передо мной.

— Что вы имеете в виду? — уточнил я.

— Внешность бывает очень обманчивой… — Фрязин снял здоровенный серебряный перстень, и меня тут же окутал до боли знакомый энергетический аромат, который заставил мои воспоминания яркими вспышками всплывать на поверхность. Нет… Я не мог поверить! Это всё… какая-то глупая и совершенно неправдоподобная шутка!

Сердце заныло. А по рукам заплясали невидимые колючие искорки.

— Отец⁈