Телефон завибрировал под подушкой и настойчиво упёрся мне в висок. Я несколько раз провёл рукой по простыне, нашёл его и вытащил наружу. Экран ударил по глазам белым светом. На часах было семь двадцать три, а над ними висело сообщение от Элеоноры.

Срочно подойди к старому медпункту. Кирилл привёз психолога. Начались индивидуальные беседы.

Я перечитал сообщение ещё раз, уже сидя на кровати. Сон ушёл сразу, хотя тело всё ещё требовало вернуть подушку на место и отложить все насущные дела хотя бы до завтрака. Но Кирилл, судя по всему, решил, что утро создано для служебных интриг.

Эх, была не была!

Я отбросил одеяло, натянул брюки и нашёл рубашку. Зеркало отразило мою помятую физиономию и растрёпанные волосы. Я умылся холодной водой и пригладил волосы ладонью. Вид стал чуть приличнее — годится!

Я вышел в коридор, миновал лестницу, спустился с крыльца и направился к медпункту. После ночного дождя дорожки блестели, с крыш ещё капала вода, но в целом такая ночная непогода придавала сегодняшнему утру какую-то свежесть.

А свежести в этом болоте ой как не хватало!

Элеонора ждала меня у боковой стены медпункта. Она стояла под козырьком, прижимала телефон к груди и время от времени поглядывала на окна. Рядом на подоконнике остывал кофе в двух бумажных стаканчиках.

— Быстро ты, Ром, — сказала она, когда я подошёл.

Физручка, улыбаясь, протянула мне стаканчик.

— Угощайся, но сразу предупреждаю, что это кофе невозможно пить.

Я сделал осторожный глоток. Напиток оказался тёплым и по вкусу напоминал воду, которой ополоснули банку после настоящего кофе. Ничего особенного — с тележек на толкучках приходилось и ее такой брандохлыст пить.

— Спасибо, не скажу, что вкусно, но очень даже бодрит, — сказал я, делая ещё один глоток.

Элеонора сразу перешла к делу — разблокировала телефон и показала мне экран. На фотографии была первая страница служебной записки за подписью Кирилла. В ней шли описание вчерашних событий, ссылки на слова сотрудников и отдельный раздел, посвящённый Глебу. Кирилл подробно разбирал поведение красных после моего отстранения и в каждом действии находил подтверждение своей новой версии.

Я медленно прочитал текст — ничего нового. Взгляд остановился на выделенном абзаце.

— Сохранение влияния отстранённого воспитателя через лидера группы, — прочитал я. — Он всё-таки эту формулировку взял. Подходит почти ко всему.

— Там ещё выше есть про контроль поведения остальных участников.

— Видел, да. Широким фронтом Кирилл Андреевич пошёл.

Элеонора убрала стаканчик на подоконник и подошла ко мне практически вплотную, словно боялась, что нас услышат через стену.

— До конца дочитай, — шепнула она.

Я прочитал и изогнул бровь от того, что увидел в заключении. Занимательно…

— Кирилл приехал к директору ещё до семи, — прокомментировала Элеонора. — Через двадцать минут у ворот остановилась машина. Вышел мужчина с портфелем — такое… на Ленина похож. Кирилл сразу повёл его в административный корпус. Вадим Сергеевич Ярцев. Вроде как психолог, специалист по подростковым группам.

— Понятно, это, видимо, и есть «внешняя проверка психологического состояния группы»? — Я ещё раз прочитал самый низ служебной записки Кирилла, где значилась именно такая «рекомендация». — За одну ночь, значит, нашёл в лагерь внешнего специалиста? Наверное, еще и независимого?

— Я тоже об этом подумала. Похоже, Ярцев был готов заранее. И никакой он не независимый!

Я вернул Элеоноре телефон.

— Там ещё второй лист был, где сказано, что этот Ярцев проводит внеплановые консультации после конфликтов последних дней. Кирилл считает, что ребятам и сотрудникам требуется помощь.

— Очень своевременная забота, — хмыкнул я.

— Фактически он собирает материал для заключения, Ром. А ты как специалист знаешь, что под любой диагноз можно кого угодно подвести. Было бы желание, а остальное приложится.

Я задумался над услышанным, а Элеонора пролистала несколько снимков и снова показала мне экран своего мобильника.

Физручка открыла другую фотографию. На листе стояли фамилии и время. Первым шёл Даня, следом стояла Элеонора, потом я, Пашка, Стас. После них Глеб, Леон и Федя.

То есть состав был выборочный — «допрашивали» далеко не всех красных поголовно.

— Уже начали консультации, как понимаю? — спросил я.

— Да, Даню первого забрали — прямо по дороге в столовую. Кирилл подошёл к нему и сказал, что разговор займёт десять минут.

Я ещё раз просмотрел порядок. Сначала вызывали довольно тихого Даню, который редко спорил со взрослыми. Потом шёл Пашка, способный за пять минут наговорить материала на отдельную служебную записку. Рот то у пацана не закрывался. Следом Стас, привыкший отвечать точно и охотно раскладывать все события по времени.

Ну и между ними Ярцев вызывал Элеонору и меня. А вообще к разговору с Глебом у него уже появлялись ответы пацанов и набор формулировок, под которые легко подгонялось всё остальное.

— Леон стоит после Глеба, — сказала Элеонора.

— Я заметил.

— Это специально ведь, да Ром?

Я задержал взгляд на его фамилии.

— Думаю, да.

Леон знал, как Кирилл готовился к столкновению с красными. Он видел, что тот заранее собирал сведения о каждом пацане, расспрашивал про слабые места и отдельно интересовался Глебом. Пацан был не глупый и хорошо понимал, зачем Кирилл вытаскивал эту историю и куда собирался давить.

Пока всё это оставалось разговорами между подростками, Кирилл мог отмахнуться. Сказать, что парни неправильно поняли взрослого, Леон додумал детали или пытается оправдать переход к красным. Но если Леон последовательно расскажет, какие вопросы ему задавали и зачем Кирилл изучал Глеба, версия о случайном конфликте начнёт рассыпаться. И Кирилл явно заранее хотел купировать Леона каким-нибудь заключением этого внешнего специалиста.

Ярцев, значит… Футболист такой был хороший. И тренер. А вот этот Ярцев лично у меня не вызывал никаких положительных эмоций. Наверняка нехороший человек.

— Леон может поддаться? — спросила Элеонора. — Может, предупредить его? Да и не только его, а других пацанов? Как думаешь, Ром?

— Мне запрещено влиять на свидетелей. — Я медленно покачал головой. — Так что это не вариант.

— Я могу поговорить вместо тебя.

— После этого Кирилл напишет, что я передал указания через тебя. Оно нам надо? Вот и я думаю, что не надо.

— Тогда что нам делать?

Я забрал у неё телефон и ещё раз открыл записку. Внизу стояла подпись Кирилла, рядом время отправки. Документ ушёл директору за несколько минут до приезда Ярцева. Значит, психолог появился уже под готовую версию развития событий.

Я вернул телефон Элеоноре.

— Сначала разберёмся, что именно они называют консультацией.

Физручка задумалась, посмотрела на меня, но, видимо, не нашла, что сказать. Лишь вздохнула, забрала с подоконника свой стаканчик и осушила его залпом.

Телефон зазвонил, когда я уже в третий раз перечитывал список назначенных бесед. На экране высветилось имя директора. Элеонора увидела его через моё плечо и сразу напряглась. Ну да, Олег Дмитриевич обычно звонил редко, но метко.

— Роман Михайлович, доброе утро, — начал директор после моего ответа. Голос у него уже был усталый, хотя рабочий день толком ещё даже не начался. — Хотел предупредить, что вас сегодня ждут на консультацию…

И Олег Дмитриевич далее обрисовал в общих чертах то, что я уже и так знал от Элеоноры. Хотел, зараза, застать меня врасплох — ну-ну. Хотеть не вредно. Вредно не хотеть.

— Когда подходить? — спокойно уточнил я, когда директор закончил.

— В восемь утра. Постарайтесь прийти вовремя, у нашего специалиста плотное расписание.

Я посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось около получаса.

Вообще, конечно, организация впечатляла. Психолог успел приехать, занять помещение и собрать очередь быстрее, чем лагерная кухня раздавала манную кашу. Впечатляла вдвойне — с учётом того, что ещё вчера вечером никто даже словом не обмолвился о приглашённом специалисте.

— Где проходит приём?

В трубке повисла короткая пауза. Директор, похоже, надеялся сообщить адрес чуть позже, когда я уже соглашусь со всем остальным.

— В вашем кабинете, — наконец ответил он.

Я медленно повернулся к Элеоноре. Она услышала и вопрос, и ответ, после чего замерла с выпученными глазами.

— В моём кабинете? — переспросил я.

— В административном корпусе сейчас мало свободных помещений. Ваш кабинет подошёл лучше всего, тем более — я напомню, Роман Михайлович, — это кабинет оказания психологической помощи, а не лично ваш.

— В лагере несколько пустых комнат. Они то чем не понравилось специалисту? Зачем его пускать в мой кабинет?

— Роман Михайлович, вы временно отстранены от работы. На этот период кабинет вам не требуется.

Формально всё звучало разумно. Пустующее помещение передали приглашённому специалисту. Только Кирилл почему-то выбрал именно мой кабинет. Теперь человек, который должен был оценить моё влияние на детей и подготовить заключение о моей профессиональной пригодности, принимал подростков за моим столом. Ну и среди моих вещей и сидел своей задницей на моём стуле.

Если они хотели предпринять очередную попытку вывести меня из себя… хороший был заход, безусловно. Потому что первым позывом было немедленно двинуться в мой кабинет и вышвырнуть оттуда этого Ярцева.

Приём можно было устроить в библиотеке, комнате отдыха персонала или пустом кабинете завхоза. Однако там не получилось бы показать каждому пацану, что моё место уже занято. В моём кабинете этот смысл становился понятен ещё до первого вопроса.

— Прошу вас отнестись к происходящему серьёзно, — замямлил директор.

Он явно говорил заученную фразу, заранее подготовленную на тот случай, если я начну спорить и препираться. Я, правда, не стал делать ни того ни другого, но заученная фраза осталась.

— Я отношусь. В восемь буду, — спокойно ответил я.

— И ещё одно. Постарайтесь воздержаться от обсуждения консультации с воспитанниками. Любая попытка подсказать им ответы может быть расценена как влияние на свидетелей.

— Я прекрасно помню условия отстранения, Олег Дмитриевич.

— Хорошо. Тогда до встречи.

Директор отключился. Я ещё несколько секунд держал телефон у уха, затем убрал его в карман и посмотрел на окна медпункта.

— Даже мой кабинет забронировали заранее.

— Кирилл специально это сделал! — в сердцах выпалила физручка.

— Разумеется.

— Хочет тебя задеть?

— Это просто приятное дополнение. Главная задача другая — произвести впечатление на пацанов. Они заходят в знакомое помещение и видят за моим столом другого взрослого. Этот Ярцев задаёт вопросы, трогает мои вещи и ведёт себя как хозяин. После такого разговор сразу идёт в нужной обстановке.

Элеонора поставила стаканчик с допитым кофе обратно на подоконник и вытерла ладонь о ладонь. Она нахмурилась, нехорошо так…

— Может, я войду первой и объясню ему, что кабинет вообще-то занят? — решительно спросила она.

— Руками пока ничего объяснять не надо. — Я улыбнулся. — А если такая надобность возникнет — справлюсь сам.

Элеонора посмотрела на меня, затем всё-таки тоже улыбнулась.

— Пойдём, Ром, — едва слышно сказала физручка. — Хочу посмотреть, как он устроился.

От медпункта до административного корпуса можно было дойти за три минуты. Мы потратили почти пять, поскольку Элеонора то и дело останавливалась и вздыхала, заверяя меня, что ей следует психологически подготовиться.

Мы вошли в административный корпус и двинулись к моему кабинету. Возле него поставили три стула, на которых сидели Пашка и Стас.

Пашка болтал ногой и пытался заглянуть в лист, лежавший у Стаса на коленях. Стас закрывал записи ладонью и время от времени отодвигался вместе со стулом. К нашему появлению он успел добраться почти до противоположной стены.

Увидев меня, Пашка сразу выпрямился, как по струнке, а Стас сложил лист пополам и убрал в карман. Я поздоровался со всеми и остановился возле окна. Элеонора как раз села на свободный стул, и я остался стоять рядом, прислонившись плечом к стене. Из-за двери доносился приглушённый голос мужчины. Слов разобрать не получалось, зато интонация была спокойной и слегка покровительственной — это я сразу уловил. Таким вот тоном обычно спрашивали молодого, кто разбил окно, заранее зная имя виновника.

Пацаны пару раз хотели заговорить со мной, но я предусмотрительно подносил палец к губам. В коридоре висела камера, так что, как говорится, — от греха подальше.

Через минуту голос стих. В кабинете зашуршала бумага, что-то упало на стол, после чего ручка двери опустилась. Первым наружу показался лист бумаги, затем Даня собственной персоной.

Он вышел в коридор, осторожно прикрыл за собой дверь и остановился. В одной руке у него были два рисунка, другой рукой он сжимал край футболки. Лицо у пацана оставалось спокойным, хотя по напряжённым скулам и плотно сжатым губам я сразу понял, что Даня основательно зол.

— Даня, всё хорошо? — мягко спросила Элеонора.

Он посмотрел на неё, перевёл взгляд на меня. Видимо, пытался понять, сколько сейчас можно сказать и кому именно.

— Нормалек, — наконец соврал он, строя такую физиономию, что сразу стало понятно: ничего нормального нет.

— Долго тебя держали.

— Он вопросы задавал. Потом ещё рисовать заставил.

Пашка вытянул шею, пытаясь рассмотреть листы, но Стас ухватил его за рукав и вернул на место. Даня заметил это и чуть сжал пальцы. Верхний рисунок оказался смят по краям.

— Что вы там рисовали? — спросила Элеонора.

— Сначала наш отряд. Только людьми было нельзя. Он сказал, чтобы каждый был каким-нибудь животным.

Даня перевернул первый лист и всё-таки показал. Рисовал он простым карандашом, местами сильно нажимая на бумагу. В центре стояли несколько животных, которых я узнал в основном благодаря подписям.

Пашка был изображён небольшой обезьяной с длинным хвостом, Рыжий оказался лисой, Стас — совой в очках. Глеб напоминал крупного пса, который стоял чуть впереди остальных и смотрел в сторону.

Моя фигура находилась сбоку. Даня нарисовал огромного медведя с круглыми ушами и такими длинными лапами, что одна почти упиралась в край листа.

Малевич, блин…

— Это кто? — спросила Элеонора, хотя подпись под медведем читалась прекрасно.

— Роман Михалыч.

Пашка снова вытянул шею.

— Ты у меня ваще обезьяна, если че, — хмыкнул Даня. — Сорян, просто животных надо было рисовать разных, поэтому я больше никого не вспомнил.

Пашка как-то обиженно посмотрел на рисунок, но всё же остался на месте. Я рассмотрел медведя внимательнее. Даня поставил его в стороне от остальных, однако лапа тянулась к группе и почти касалась крайней фигуры.

— Почему я отдельно? — спросил я.

— Вы сейчас отдельно, — ответил Даня. — Я так и сказал.

— А Глеб впереди?

— Ну так он же первым идёт, когда что-то случается.

Из кабинета послышался скрип стула. Даня оглянулся на дверь и быстро положил первый рисунок под второй.

— Потом он попросил нарисовать человека под дождём, — продолжил мальчик. — Я нарисовал мужика с зонтом. Остальных под… Не, ну, я знаю, что ни на кого не похоже, но и я не умею рисовать.

Он показал второй лист. На нём действительно был человек, державший над головой огромный зонт. Под куполом столпились несколько маленьких фигур. Дождь Даня изобразил длинными косыми линиями. За пределами зонта бумага почти полностью почернела от штриховки.

— Он спросил, кто этот человек, — сказал Даня. — Я ответил, что не знаю: чё сказали нарисовать, то и нарисовал. Потом он уточнил, почему остальные сами зонты не взяли.

— И что ты сказал? — спросила Элеонора.

— У них зонтов нет. Он сказал, что можно было нарисовать. Я ответил, что он просил нарисовать один зонт.

На лице Элеоноры мелькнула улыбка. Я тоже с трудом удержался. Ярцев, похоже, рассчитывал получить символ зависимости, а Даня упрямо придерживался технического задания. Но, строго говоря, техническое задание было такое, что психологических выводов можно наделать целую кучу.

— Потом он начал про Глеба и Романа Михалыча втирать.

Даня снова посмотрел в мою сторону. Я молчал, давая ему самому выбрать, продолжать ли рассказ.

— Спросил, кого я сильнее боюсь разочаровать — Романа Михалыча или Глеба. Я сказал, что никого. Он ответил, что надо выбрать хотя бы одного.

— А ты? — спросила Элеонора.

— Ещё раз сказал, что никого. Тогда он спросил, кто у нас первым наказывает нарушителей.

Пашка перестал болтать ногой. Стас поднял голову и посмотрел на Даню.

— Я объяснил, что мы сами разбираемся, если кто-то что-то натворил, — продолжил пацан. — Он записал и спросил: «Значит, Глеб следит за дисциплиной, пока Романа Михайловича рядом нет?»

— И что ты ответил? — спросила Элеонора.

— Что он опять говорит про другое. Мы вместе разбираемся. Глеб может сказать первым, остальные тоже говорят.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается знакомое раздражение. Вопросы Ярцева были устроены просто. Любой ответ вёл туда, куда ему требовалось. Назовёт Даня Глеба — получат подтверждение существования заместителя. Откажется выбирать — запишут сопротивление, закрытость или страх перед лидером. Попытается объяснить отношения внутри группы — из каждого слова вытащат удобную формулировку.

При таком разговоре пацан постепенно уставал исправлять психолога. Через десять одинаковых вопросов он либо соглашался, либо начинал злиться. Согласие шло в заключение как признание. Злость превращалась в показатель тревожности.

— Потом он ещё спросил… — начал Даня.

Я поднял ладонь.

— Мне ничего пересказывать не надо. Особенно сейчас.

Даня осёкся и развёл руками.

— Ты всё сделал правильно, — добавил я.

Я слегка хлопнул его по плечу и сразу убрал руку. В другом месте такой жест ничего бы не значил. Здесь Кирилл при желании мог представить его тайным сигналом, передачей указаний и ещё чёрт знает чем.

Даня ушёл, а Элеонора посмотрела на часы и глубоко вдохнула. Её время стояло следующим. За дверью снова зашуршали бумаги, затем мужской голос позвал:

— Элеонора, можете заходить.

Она поправила волосы, бросила на меня быстрый взгляд и взялась за ручку.

— Пожелай удачи.

Физручка открыла дверь и вошла в мой кабинет. Дверь за Элеонорой прикрылась, однако до конца в косяк так и не вошла. Старый язычок замка уже давно заедал, и дверь приходилось либо сильно тянуть на себя, либо толкать плечом. Элеонора об этом забыла, а Ярцев, похоже, ещё не успел познакомиться со всеми особенностями моего кабинета.

Между дверью и косяком осталась узкая щель.

Я сел на освободившийся стул возле окна и посмотрел на часы. До моей консультации оставалось двенадцать минут. Пашка и Стас переговаривались шёпотом. Из кабинета доносился спокойный голос Ярцева. Сначала слова разобрать не получалось, затем он заговорил чуть громче.

— Расскажите, пожалуйста, как давно вы работаете с красным отрядом?

— С начала смены, — уверенно ответила Элеонора.

— Всё это время вместе с Романом Михайловичем?

— Да.

— Какие обязанности выполняли вы?

Элеонора пересказала свои функции.

— У меня есть сведения, что основные решения по спортивной части принимал Роман Михайлович?

Элеонора ответила после небольшой паузы:

— Мы обсуждали их вместе.

— Однако окончательное слово оставалось за ним?

— Смотря о каком решении речь.

— Возьмём спорные ситуации с воспитанниками.

— В спорных ситуациях каждый действовал в рамках своих компетенций, — отрезала физручка.

Ярцев говорил мягко и терпеливо. Каждый вопрос звучал вполне разумно, если слушать его отдельно. Вопросы шли один за другим и постепенно сужали пространство для ответа. Элеонора пыталась объяснять подробно, а он вытаскивал из каждого объяснения короткую формулировку и сразу двигался дальше.

— Подростки прислушивались к Роману Михайловичу?

Почему-то его голос казался мне знакомым. Но я никак не помог понять почему. Ощущение такое… странное, честно говоря.

— Конечно. Он их куратор.

— Когда он входил в помещение, разговоры прекращались?

— Иногда. Смотря что происходило.

— Значит, одного его появления было достаточно, чтобы изменить поведение всей группы?

— Появление любого ответственного лица влияет на такие вещи. — Физручка изо всех сил старалась не попасться на крючок Ярцева.

— Сейчас мы говорим про Романа Михайловича, — мягко поправил он.

— Тогда задавайте вопрос про конкретную ситуацию.

Секунду-другую висела тишина. Послышался скрип ручки по бумаге. Ярцев что-то записывал. Делал он это долго, словно Элеонора только что сообщила ему особенно важную подробность.

— Как вы оцениваете отношения Романа Михайловича с Глебом? — снова заговорил Ярцев.

— Нормально оцениваю.

— Он выделял Глеба среди остальных?

— У каждого в отряде были свои задачи, — настояла Элеонора.

— У Глеба задач значит было больше?

— Глеб старше многих ребят и привык брать ответственность.

— То есть Роман Михайлович поощрял это? Предоставлял ему больше свободы?

— Глебу можно было доверить больше, чем тому же Павлу… — Элеонора запнулась, а я снова услышал скрип ручки по бумаге.

Пашка повернул ко мне голову и оскорблённо приоткрыл рот. Я показал ему молчать. Пацан нахмурился и сложил руки на груди, словно собирался позже потребовать официальных объяснений.

— Вернёмся к Глебу, — продолжил Ярцев. — После отстранения Романа Михайловича решения начал принимать именно Глеб?

— Он часто говорит первым. Остальные могут с ним не согласиться.

— Однако именно он контролирует выполнение общих решений?

— Он никого не контролирует.

— Хорошо. Сформулируем точнее. Остальные ребята учитывают реакцию Глеба, прежде чем что-то сделать?

Ловко вещал этот психолог. В девяностые, когда надо было перетереть расклад и навешать лапши на уши какому-нибудь коммерсу, цены бы ему не было.

— Его мнение для них важно, — чуть смущённо ответила Элеонора.

— Важнее мнения остальных?

— Значит, группа признаёт за ним особое положение? — Ярцев пошёл в лобовую атаку.

Элеонора вздохнула. Даже через дверь было слышно, как она отодвинулась на стуле.

— В группе каждый в чём-то разбирается лучше…

— Сейчас меня интересует именно Глеб, — терпеливо напомнил Ярцев, перебив физручку.

— Меня это уже беспокоит.

— Почему же?

— Потому что вы задаёте один и тот же вопрос разными словами и ждёте, когда я соглашусь с вашей формулировкой.

— Я просто пытаюсь получить точный ответ, — лихо ввернул Ярцев.

— Вы его уже получили, — отрезала Элеонора.

Ярцев снова заскрипел ручкой. Затем его голос стал немного теплее, словно они наконец пришли к общему выводу.

— Получается, Роман Михайлович заранее сформировал подросткового лидера, через которого продолжает управлять группой после своего отстранения.

Стул в кабинете резко скрипнул.

— Ничего подобного я не говорила. Вы додумываете! — вспыхнула Элеонора.

— Мы только что установили, что Глеб пользуется особым авторитетом.

— Мы установили, что ребята уважают его мнение, — не согласилась физручка, но это, пожалуй, уже было неважно.

— Роман Михайлович поддерживал этот авторитет. И именно Глеб после его отстранения занял руководящую позицию.

— Да с чего вы вообще все это взяли то?

— Из ваших ответов, — холодно прозвучал голос Ярцева.

— Тогда запишите мои ответы дословно!

Спор внутри кабинета становился всё интереснее, однако вмешиваться раньше времени я не собирался. Моя очередь ещё не наступила, а Кирилл наверняка мечтал получить доказательство, что я контролирую Элеонору в числе прочих.

— Следовательно, после отстранения Романа Михайловича его правила продолжил проводить Глеб? — чуть ли не промурлыкал Ярцев.

Элеонора замолчала. Я представил, как она сидит напротив Ярцева и пытается понять, с какого именно вопроса нормальная работа отряда превратилась в доказательство моего тайного управления.

— Да, Глеб действительно следил, чтобы ребята продолжали выполнять установленные Романом Михайловичем…

Вот теперь хватит.

Я поднялся со стула и постучал в дверь. Элеонора осеклась, так и не закончив фразу. Ещё несколько секунд — и Ярцев получил бы именно тот ответ, ради которого загнал её в этот разговор.

До восьми оставалось меньше минуты.