Леона я застал с другой стороны главного корпуса. Пацан сидел на бордюре, уткнувшись лицом в ладони. Не плакал, нет. Был в шоке от того, что происходило в его жизни.

А как тут не быть? За последние часы в жизни Леона произошло так много дерьма, что и врагу не пожелаешь. Но надо отдать пацану должное — держался он молодцем. Ну а сейчас… сейчас Леон хотел побыть наедине с самим собой и упорядочить свои мысли.

Я такое желание, безусловно, уважал. Если мужику хреново, ему не следует об этом трубить. Уединиться, пережить тяжёлое время — вот это по-мужски. И не могло не радовать, что пацан обладал нужными мужскими качествами.

Однако сейчас было не до личных границ. Сейчас следовало действовать и желательно быстрее, чем отец пацана. А для того чтобы понять свою дальнейшую стратегию, мне предстояло понять, какие именно страсти происходили в семье Леона.

Я подошёл к пацану практически бесшумно. Сел на бордюр рядом и некоторое время молчал. Пацан меня увидел сразу же, не мог не увидеть, но сделал вид, что не замечает. Продолжал тяжело дышать и тереть лицо ладонями, то и дело вздыхая.

— Хреново тебе? — наконец спросил я. — Понимаю, каково это — в один момент понять, что те, кого ты любил и кому доверял, тебя предали.

Пацан хмыкнул, раздражённо пнул камушек, затесавшийся под ногами.

— Вы-то откуда это знаете, Роман Михайлович?

— Знаю, — задумчиво ответил я. — Я, Леон, хоть и ненамного тебя старше, но разного в жизни повидал.

Пацан покосился на меня, видимо удивившись моим таким словам. Но вслух ничего не сказал.

С минуту мы оба помолчали. Каждый в этот момент думал о своём. И для меня, и для пацана слова, которые прозвучали, имели глубокий смысл. Вот только Леон даже не подозревал, насколько именно.

— Да, на душе как кошки насрали, — заговорил Леон. — Ощущение такое пакостное, что даже жить не хочется…

Пацан весь поёжился, потом снова украдкой посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

— Роман Михайлович…

Он не договорил, запнулся, вздохнул ещё тяжелее. Решался, прежде чем продолжить. И следующие его слова стали для меня неожиданностью.

— Роман Михайлович, извините меня, дурака, пожалуйста, за всё, что я натворил, — выдохнул пацан как на духу. — Я не должен был так поступать с вами. Повёл себя как самая настоящая свинья…

Леон запнулся снова. Говорил он искренне, от всей души, это чувствовалось очень хорошо. Но признавать свою вину Леону было ой как непросто.

Я аккуратно положил ему руку на плечо и крепко сжал.

— Всё нормально, пацан, я не сахарный, не растаю.

— Я думал, вы меня не простите… — прошептал он.

— Было и было, — заверил я. — Знаешь, как говорят мудрые люди?

— Как?

— Кто старое помянет, тому глаз вон. Главное, что ты понимаешь, что неправ, и делаешь выводы.

— Понимаю…

Мы снова помолчали. Вот говорят, что молчание — золото. В таких разговорах это действительно так.

— И что ты думаешь делать дальше? — спросил я.

— Не знаю, если честно, Роман Михайлович. Вы сами всё видели, как мой отец… — Леон в сердцах махнул рукой. — Я его ненавижу… и не хочу считать своим отцом после всего, что он сделал.

Пацан от злости ударил кулаком себе по ноге. Получилось больно, и он принялся тереть место ушиба.

— Поделишься со мной, если хочешь? — спросил я.

Леон качнулся вперёд-назад, потёр ладони о колени.

— Хочу, — признался пацан. — Да и кроме вас мне не с кем даже об этом всём поговорить.

И даже не делая паузы, Леон рассказал мне о том, что творилось в его семье последние годы. Пацан снова повторил историю про долю матери в общем бизнесе с Петькой, про своё совершеннолетие и про документы. Он говорил, а я буквально чувствовал след моего бывшего ученика во всей этой семейной грязи.

Это был почерк Пети.

Грязь, предательство, совершенное неучитывание ничьих интересов, кроме своих собственных. Я думал, что, когда Петя остепенится, обзаведётся семьёй и детьми, он наконец-таки изменится. Но сейчас приходилось признавать, что этого не произошло.

Пете, по сути, было абсолютно плевать на собственного сына. И мой бывший ученик это напрямую показывал через свои нехорошие поступки.

— Почему ты решил, что заключение Ярцева связано с этими бумагами? — спросил я, когда Леон закончил.

Да, тема была неприятная для пацана, да и в принципе ничего хорошего в ней не было. Но если я хотел понять, как остановить Петю, следовало копать глубже того, что я знал сейчас.

Леон нахмурился.

— Вы сами про это заговорили тогда в коридоре, Роман Михайлович, — сказал пацан.

— Я тогда увидел возможную схему, — пояснил я. — Ты подтвердил её сразу и возле машины сказал отцу про экспертизу. Значит, подобная мысль появилась у тебя раньше, верно?

Пацан сразу отвёл взгляд. Несколько следующих секунд разглядывал двор за главным корпусом «Форпоста», обдумывая, что ответить.

— Потому что всё далеко не так просто, Роман Михайлович, — признался Леон. — Но я не знаю, как это нормально объяснить, понимаете?

— Понимаю. Расскажи саму последовательность. Разделим всё, что ты знаешь, на условные три части. Сначала факты, которые ты видел сам. Потом слова отца. В конце оставим твои выводы, — я подсказал пацану, как лучше всё рассказать и структурировать.

Ясное дело, что в голове Леона сейчас была самая настоящая каша. В такой не найти концов.

Уголок рта Леона дёрнулся. Пацан опустил руки на колени и немного расслабил плечи. И вот тут он наконец-таки начал рассказывать то, чего я не знал и отчего у меня в груди появился неприятный холодок.

— Доля в бизнесе принадлежала моей маме, — начал Леон. — После её смерти она перешла мне. Но до восемнадцати лет ею управляет отец.

— Документы ты видел? — уточнил я.

— Видел, но только часть. Наследственные бумаги, какие-то выписки по компании, ещё доверенность. Всего мне не показывали, ясное дело.

— Точное содержание доверенности ты знаешь?

— Нет, — пацан покачал головой. — Я понял только её общий смысл. Отец управляет моей долей до моего совершеннолетия.

Я кивнул.

Странное чувство холода внутри меня продолжало расползаться по груди. И пока, признаться, я не до конца понимал природу этого чувства.

— Мне придётся подписать новые документы, — продолжил Леон свой рассказ. — Отец говорил про управление, полномочия и доверенность. Ещё упоминал соглашение между владельцами. Полный комплект я не читал, повторю, да и кто бы мне дал это сделать. Отец считал, что меня это не касается.

Леон произнёс это с досадой. Раньше пацан, похоже, считал подобные бумаги очередной взрослой скукой, которую можно отложить или вообще забыть. Теперь же каждая такая непрочитанная страница выглядела частью клетки, размеры которой ему никто не сообщил.

— А ещё, — прошептал Леон. — Я ненавижу отца… ненавижу из-за того, что он сделал с матерью!

Пацан стиснул зубы так, что скрипнула эмаль.

— Зачем, по словам отца, нужны новые подписи? — спросил я, стараясь заодно переключить Леона с нахлынувших негативных эмоций.

Было видно, что у Пети с матерью пацана явно были отвратительные отношения. Но мне следовало понять больше. Следующий вопрос, вернее, ответ на него, я прекрасно понимал, но мне прежде всего было важно понять, как оценивает ситуацию сам Леон со своей колокольни.

— Чтобы сохранить стабильное управление компанией. После восемнадцати прежние полномочия закончатся, а я пока не готов заниматься такими вещами, — объяснил Леон. — Ну, по крайней мере, меня всё это время убеждали именно в этом…

— Это формулировка твоего отца?

— Примерно. Он постоянно говорит про ответственность перед компанией и людьми.

Леон замолчал, затем добавил, что любая их ссора постепенно возвращалась к одной теме. Отец повторял, что сын крайне эмоционален, чрезмерно упрям, а ещё пацан слишком легко принимает чужое мнение за своё. И он способен испортить серьёзное дело одним решением. В последнее время эти разговоры звучали всё чаще. Петя говорил о влиянии на Леона окружающих, об агрессии и о неспособности оценивать последствия.

Я слушал, не перебивая.

— Отец упоминал суд? — спросил я, когда Леон закончил.

Пацан чуть прищурился, явно пытаясь вспомнить слова Петьки.

— Нет, — заверил он. — Я такого раньше не слышал.

— Экспертизу отец когда-нибудь упоминал?

— Прямо такого слова не говорил. Сказал, что специалисты могут оценить, готов ли я принимать серьёзные решения.

— Ограничение твоих прав обсуждал?

Леон лишь покачал головой, снова задумался. Пацан медленно провёл большим пальцем по краю ногтя, потом сцепил руки.

— Короче, Роман Михайлович, отец просто хочет, чтобы после моего дня рождения я подписал всё сразу и оставил управление ему.

Голос у Леона стал тише.

— Я увидел заключение до разговора с Ярцевым. Там уже написали про внушаемость, агрессивность, зависимость от чужого авторитета. Ещё про неспособность оценивать последствия. Отец говорил почти теми же словами. Но он говорил про добровольное подписание… а теперь я даже не знаю, что мне теперь думать обо всём этом.

— Поэтому ты связал заключение Ярцева с долей.

— А как ещё это понимать? — Леон подался вперёд. — Отец постоянно объясняет, что я не готов решать сам. Потом появляется специалист и заранее подтверждает, что я не готов решать сам. До восемнадцати осталось совсем немного времени. После своего дня рождения мне дают бумаги. Всё прям очень удачно совпало.

В голосе пацана отчётливо прорывалась злость. И теперь каждое его слово ложилось жёстче.

Что до остального — картина теперь получалась достаточно ясной. У опасений Леона, безусловно, существовало основание: доля, приближающаяся подпись, повторяющиеся характеристики отца и готовое заключение с теми же словами. Доказанный план Пети пока отсутствовал, но вот мотивация такого поступка моего бывшего ученика теперь стала ясной и понятной.

Леон следил за моим лицом.

— Чё скажете, Роман Михайлович? — спросил пацан.

— Проверять есть что, — ответил я. — Документы по доле, порядок управления и обстоятельства появления заключения Ярцева. Намерения твоего отца пока останутся версией, но версией проверяемой.

— Вы мне верите? — осторожно поинтересовался Леон.

— Верю, что ты именно так понял происходящее и давно этого опасался, — ответил я после непродолжительной паузы и пояснил так, чтобы Леону было понятнее. — Для выводов о действиях твоего отца нужны подтверждения.

Леон нахмурился, однако спорить со мной пацан не стал. Видимо, ожидал либо полного согласия, либо какой-нибудь лекции про уважение к родителям. Получил лишь скучную проверку фактов, и с ней оказалось труднее спорить.

— Что случилось с твоей мамой? — спросил я у пацана.

— Мою маму убили… — признался Леон, затем как-то резко осунулся лицом и побледнел разом. — Я несколько лет думал, что её убил мой дядя… что они что-то не поделили. Пытался искать в интернете хоть какую-то инфу, чат-бота просил провести расследование. Но нет — никакой инфы в интернете на этот счёт нет. Поэтому я даже толком ничего не знаю, Роман Михайлович…

После этих слов Леона чувство холода в моей груди вдруг резко усилилось. А пацан меж тем продолжил говорить.

— Но я всю свою жизнь считал, что дядя Вася…

Он запнулся, замотал головой, и на лице пацана проступили слёзы, которые он всё это время старательно сдерживал, а сейчас уже сдержать не смог. Неудивительно, речь шла о его матери.

А я отчётливо услышал имя дяди Леона и наконец-таки понял, отчего испытывал внутренний дискомфорт. Я ещё даже не услышал фамилии дяди Леона, но уже всё как будто бы понял.

— Какая была фамилия у твоего дяди? — холодно спросил я.

И он назвал.

— Василий Романов.

Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Теперь уже у меня вмиг вытянулось лицо.

— А как звали твою маму? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Её звали…

Меня буквально вдавило в бордюр, дыхание перехватило. Мать Леона была сестрой Васи и предметом обожания Пети… выходит, она была той самой девчонкой, из-за которой у моих бывших учеников вспыхнул тот страшный конфликт тридцатилетней давности.

Это было совершенно неожиданно, в моей голове тут же пронёсся целый ураган мыслей.

Леон поднял глаза на меня.

— Дядя Вася сидел, — пацан громко сглотнул. — Я всегда думал, что за убийство моей матери.

— Сколько тебе было, когда мама умерла? — спросил я.

— Мало. Я почти ничего не помню.

— Историю о смерти матери рассказывал отец?

— Да… но он старался не общаться на эту тему.

Леон запнулся и вздрогнул, хотя, казалось бы, я ничего такого не спросил.

Далее пацан рассказал, что, по словам Пети, мать и её брат незадолго до смерти сильно поссорились. Следствие обвинило Василия, потом суд признал его виновным. Остальные родственники матери защищали его и обвиняли Петю.

Я спросил, видел ли Леон материалы дела. Пацан лишь качнул головой. Он заверил, что несколько раз просил отца показать дело. Петя каждый раз отвечал, что суд всё установил, а возвращение к прошлому ничего не изменит. Леону говорили, что материнская семья опасна, пытается оправдать убийцу и способна использовать ребёнка против отца.

— Контакты с ним тебе запрещали? — уточнил я.

— Да. И с другими родственниками по материнской линии. Отец всегда говорил мне, что они хотят втянуть меня в старый конфликт.

— Кто-нибудь из них пытался с тобой связаться?

— В детстве я слышал несколько телефонных разговоров. Отец спорил с какими-то людьми. После этого становился особенно жёстким и постоянно повторял, что прошлое закрыто.

— Кто звонил — ты в курсе?

— Не знаю. Отец мне ничего не говорил.

Леон ответил быстро. Видимо, сам задавал этот вопрос много раз и давно привык получать пустоту вместо ответа.

Разговор был крайне тяжёлый для пацана, но и для меня он тоже был ничуть не легче. У меня внутри всё наконец собралось в плотный узел.

— Роман Михайлович, а вы его знаете? — вдруг спросил Леон. — Ну, дядю Васю? Мне показалось, что вы его знаете.

Я посмотрел пацану в глаза.

— Знаю человека с таким именем. Сначала проверю, тот ли это человек.

— Откуда?

— Сейчас это неважно.

Леон вглядывался в моё лицо. Он уже понял, что фамилия зацепила меня сильнее, чем я хотел показать.

— Вы что-то подозреваете? И вы мне скажете, да?

— Когда появятся подтверждённые сведения, — заверил я.

Пацан помолчал и спросил, должен ли держать разговор в тайне.

— Лучше не обсуждать это с ребятами.

Леон с этим спорить не стал. Поднялся, поправил футболку и направился прочь с заднего двора. На пороге Леон задержался.

— Хорошо. Я подожду, Роман Михайлович, только долго не тяните. Я ведь сразу понял, что вы что-то знаете о моей маме.

— Рот держи на замке, — напомнил я пацану.

— Спасибо, Роман Михайлович… спасибо вам большое за всё!

Я проследил за Леоном взглядом, дождался, когда он скроется за углом главного корпуса, и вытащил из кармана свой мобильник. Да, жизнь — штука непредсказуемая и закрутила так, что даже моё попадание в это время из девяностых теперь не выглядело чем-то удивительным.

Петька… этот урод решил опуститься на самое дно. Он доказал, что сестра Васи ему была не нужна. Сам Вася был прав, когда выступал против их так называемой «любви». Нет, возможно, его сестра действительно любила Петю. Но вот в любовь Пети я не верил ни на грамм.

Петя использовал эту любовную связь как способ своего обогащения. Знал бы я это тогда, тридцать лет назад. И возможно, что судьба в тот роковой день моей смерти распорядилась бы иначе. Но я сам сказал Леону, что кто прошлое помянет, тому глаз вон. А значит, прошлое следовало помнить, но жить настоящим. В настоящем же у меня появлялась отличная зацепка для того, чтобы расставить всё по своим местам.

Возможно, что именно поэтому я и оказался в своём новом теле.

Посмотрим, Петька…

Говорить Леону о том, что Глеб, похоже, был его двоюродным братом, я пока не стал. Сейчас это было, пожалуй, ни к чему. Петя почему-то тщательно скрывал этот факт, и я пока не до конца понял, почему он это делал и какую цель преследовал.

Но будет день — будет пища.

В отличие от самого пацана, я, кажется, нащупал нитку, при помощи которой можно будет размотать весь этот клубок тридцатилетней давности.

И начинать следовало с человека, место которого во всей этой истории я не до конца понимал. С Фатимы.

Я нашёл номер Фатимы в мобильнике и несколько секунд просто смотрел на экран.

Звонить ей с готовой версией не хотелось. Фатима отвечала ровно на тот вопрос, который ей задавали, и обычно оставляла за границей ответа всё самое интересное. Если сообщить ей про предполагаемое родство сразу, она могла подтвердить догадку, опровергнуть её или предложить третий вариант, после которого пришлось бы неделю выяснять, что именно она имела в виду.

Я нажал вызов. Фатима ответила после четвёртого гудка.

— Роман, — произнесла она вместо приветствия. — У тебя снова неприятности или ты решил однажды позвонить просто так?

Я промолчал.

Фатима мгновенно уловила, что я звоню не ради обмена любезностями.

— Говори.