Петя уезжал один.

Дверца захлопнулась, водитель обошёл капот и занял своё место. Машина медленно тронулась. Водитель объехал директора, который стоял посреди двора и теребил галстук. Колёса прошуршали по гравию, автомобиль качнулся на небольшой выбоине и направился к воротам.

Петя смотрел на меня через боковое стекло до самого поворота. Он пока заметил отдельные мелочи: положение руки перед дракой, несколько знакомых формулировок. Этого, похоже, хватило, чтобы весь обратный путь мой бывший ученик думал обо мне.

Машина наконец исчезла за административным корпусом.

— Уехал… — прошептал Пашка, когда охранник опустил въездной шлагбаум.

Леон возвращался к красным. Шёл медленно, хотя дорогу ему уже никто не преграждал. Футболка у плеча была смята, и Леон несколько раз расправил ткань. С отцом он держался уверенно, смотрел ему в глаза и говорил твёрдо. Теперь на него накатывали последствия такой мобилизации внутренних ресурсов.

Глеб сидел на ступеньках. Увидев Леона, он молча сдвинулся к перилам. Леон остановился перед освободившимся местом.

— Садись уже, — буркнул Глеб. — Пока Пашка не занял.

Леон сел рядом с Глебом и тяжело выдохнул.

Для пацанов Леон уже поступил правильно: отказался ехать, выдержал давление отца и вернулся к группе. А вообще, конечно, красавчик пацан… сказать по-другому не поворачивался язык.

Я остановился перед ступеньками: следовало поддержать Леона — он сейчас в этом нуждался.

— Ты сделал выбор. Теперь придётся выдержать его последствия.

Леон поднял голову, посмотрел на меня.

— Вы меня отцу отдадите, Роман Михайлович?

Я медленно покачал головой.

— Силой тебя отсюда никто не увезёт. Остальное решим при инспекторе и по правилам. И да, я горжусь тем, что ты вернулся и сказал отцу своё решение в лицо.

Полноценного диалога я не ждал, всё-таки мы здесь были не одни. И буквально сразу же раздался голос директора.

Олег Дмитриевич вышел на середину двора. Воротник рубашки потемнел от пота, узел галстука окончательно съехал в сторону. Директор старательно пытался вернуть себе деловой вид.

— Прошу всех разойтись по местам! Леон найден, опасности для его жизни и здоровья нет. Расходимся!

Меня эта просьба, разумеется, не касалась. А вот на моих красных Олег Дмитриевич бросил предупреждающий взгляд. Сегодня, правда, взгляды директора работали заметно хуже обычного.

Пацаны начали расходиться, но, сделав несколько шагов, продолжали оглядываться. Олег Дмитриевич — я видел это по его лицу — пытался понять, как реагировать на произошедшее. Скорее всего, хорошего варианта реакции у него попросту не оставалось. Главная проблема директора прямо сейчас заключалась в количестве свидетелей. Слишком много человек видели то, что произошло, поэтому попытаться сделать вид, что ничего не случилось, попросту не выйдет.

А случилось немало. Леон вернулся сам. Красные места укрытия не знали. Петя приказал водителю отвести сопротивляющегося сына в машину. Водитель пошёл выполнять приказ. Я встал у него на пути. Да ещё и камеры наблюдения записали происходящее так, что не отвертеться.

А ещё Олегу Дмитриевичу теперь требовалось объяснить, как в его руках появились готовые выводы Ярцева.

Но вот действовать он всё же начал не так, как я ожидал.

— Виталик, подойди сюда, дорогой, — он подозвал к себе охранника у ворот.

Тот даже не подошёл, а подбежал вприпрыжку, ожидая дальнейших распоряжений.

— Слушаю, Олег Дмитриевич.

— Значит так, идёшь к своему начальнику и говоришь, что Олег Дмитриевич распорядился сохранить записи со двора, въезда и коридора административного корпуса. Понял меня?

— Ага, уже бегу.

Охранник и правда тотчас засеменил к одному из корпусов. Я проводил его взглядом. Занимательная реакция, однако.

Далее директор поручил Кириллу составить список свидетелей.

Закончив раздавать распоряжения, директор обернулся ко мне, расплываясь в широкой улыбке.

— Роман Михайлович!

— К вашим услугам.

— Вы знаете, что я подумал, — с важным видом продолжил Олег Дмитриевич. — Нам совершенно ни к чему дожидаться, пока пройдут семьдесят два часа, оставшиеся до сбора комиссии.

Я не подал виду, что меня хоть сколько-нибудь беспокоит сказанное. Но подумать подумал: директор торопился. Он понял, что запахло жареным, и теперь, похоже, решил подстраховать свой зад от последствий.

— Какая замечательная новость, — ответил я с улыбкой.

Директор тоже коротко улыбнулся в ответ.

— Через двадцать минут собираемся у меня в кабинете.

— Буду через девятнадцать.

Через двадцать минут мы действительно собрались в кабинете Олега Дмитриевича. Состав комиссии был довольно предсказуем: я, Федя, которого таки вызвали, сам директор, Кирилл и, конечно же, синеглазка с Элеонорой были тут как тут.

Зачем директору понадобились эти двадцать минут, стало понятно после того, как дверь кабинета распахнулась и на пороге вырос инспектор по делам несовершеннолетних, с которым мы не так давно встречались в актовом зале.

— Здрасьте, надеюсь, не опоздал? — спросил он, весь запыханный.

— Что вы, что вы, как раз вовремя, мы только собираемся начинать, — медовым голосом заверил директор.

Инспектор с довольным видом кивнул и сел на один из стульев, перед этим на миг скользнув по мне глазами. Его появление лишь доказывало, что директор решил ускориться. Правильно делал: стратегически ему было совершенно невыгодно ждать. Олег Дмитриевич понимал, что Петя всё не оставит просто так, и хотел заранее подстраховаться. И прежде всего — подстраховать самого себя.

Олег Дмитриевич занял место во главе стола. Слева расположились инспектор, Элеонора и Федя, справа — Кирилл и Елена.

Мне оставили стул напротив директора.

Формально, кстати, отстранение продолжало действовать. И мне было крайне интересно узнать, будет ли директор пытаться отказаться от сказанных прилюдно, при свидетелях слов о том, что отстранение больше не действует.

Однако начал Олег Дмитриевич сильно издалека.

— Уважаемые коллеги, как вам известно, мы собирались собрать комиссию относительно правомочности поступков Романа Михайловича послезавтра, — начал говорить он. — Однако я предлагаю не откладывать решение столь важного вопроса до послезавтра. И вынести постановление уже сейчас.

Директор замолчал, с важным видом прочистил горло, одновременно вытаскивая папку из одного из ящиков стола. В папке, скорее всего, был весь собранный на меня компромат. Хотя не исключаю, что не весь, всё же директор резко ускорял процесс. Цифру в семьдесят два часа Олег Дмитриевич вряд ли называл с потолка. Уверен, что это время было необходимо ему для сбора информации. Но теперь он был вынужден работать с тем, что есть.

Мне, кстати, это было только на руку по понятным причинам.

— Елена Сергеевна, попрошу вас выступить в роли секретаря и запротоколировать наше заседание.

— Конечно, Олег Дмитриевич, — отозвалась Леночка. — Всё сделаю.

Директор важно кивнул, сложил руки на столешницу.

— Если ни у кого нет замечаний или предложений по существу, я озвучу тему, которую мы поднимем сегодня.

Ни замечаний, ни предложений не последовало, поэтому Олег Дмитриевич продолжил.

— Нам сегодня требуется определить степень участия Романа Михайловича в уходе Леона, — начал Олег Дмитриевич. — И уточнить: давал ли куратор указания скрывать сведения либо ставил ли он свои распоряжения выше правил лагеря и требований законных представителей?

Читал он, кстати, по бумажке, что неудивительно, учитывая, насколько витиеватой была формулировка.

Тема эта была очевидной, поэтому я со скучающим видом выслушал Кирилла, который был главной стороной обвинения, если выражаться юридическими формулировками. Кирилл, получив слово, изложил своё обвинение почти без пауз. Да что там без пауз — слова у него практически отскакивали от зубов.

И надо признать, что сторона обвинения хорошо так подготовилась. Несколько дней я якобы противопоставлял красных взрослым, учил воспринимать требования как давление и раздал детям специальные задания перед комиссией.

Ну-у… мистер очевидность, как ни крути.

Затем Кирилл начал утверждать, что именно по моей отмашке Леон перешёл к красным, после приезда отца исчез, вернулся и заговорил о выборе, ответственности и документах. Моё вмешательство во дворе Кирилл представил завершающим элементом системы моего всеобъемлющего давления на воспитанников.

Все события он перечислил в целом верно. Вот только связи между ними Кирилл добавил самостоятельно. Ну, бывает.

— Роман Михайлович, есть что ответить? — директор перевёл на меня взгляд, когда Кирилл закончил.

— Начну со специальных заданий, — сказал я. — Я велел пацанам не защищать меня, не вмешиваться в работу администрации и говорить только о том, что они видели сами. Если правда окажется против меня, они должны были сказать и об этом.

— Исчезновение Леона стало закономерным результатом вашей методики, Роман Михайлович, — повторил Кирилл с такой важной рожей, будто вбивал гвоздь в крышку моего гроба.

Я попросил назвать хоть одного человека, который слышал мой приказ спрятаться. Потом спросил, кто слышал наш разговор перед исчезновением, кто знал место укрытия и кто помогал Леону.

Ответы сводились к одному: всё это комиссия ещё собиралась установить.

— Получается, доказательств нет? — я вскинул бровь, изображая удивление.

— Есть последовательность событий, — едко возразил Кирилл.

— Последовательность простая. Приехал отец. Леон решил, что его увезут. Он спрятался, услышал шум и вернулся. Где здесь моё распоряжение, Кирилл Андреевич? Хотите, я открою вам страшную тайну? Вот прямо сейчас.

— Ну-ка? — Кирилл подбоченился.

— Если вам так уж хочется, чтобы что-то было, это ещё не означает, что оно на самом деле есть, — я подмигнул ему.

Мне было забавно наблюдать за тем, что происходило. Но интуитивно я понимал — что-то здесь не так. Тот же Кирилл, хоть и хорохорился, по факту был растерян и явно не ожидал, что комиссия начнёт свою работу раньше времени. А значит, директор не проговаривал с ним своё решение. Вот это и наталкивало меня на определённые мысли, которые я, правда, пока не спешил озвучивать.

Кирилл снова заговорил. На этот раз о сформированном недоверии к родителю. Я попросил назвать разговор, в котором обсуждал с Леоном его отца. Конкретного разговора снова не нашлось. Утверждение было безосновательным.

Тогда Кирилл сослался на общие установки внутри группы.

— Кто их слышал? — уточнил я, снова сводя к конкретике его слова.

— Воспитанники слышали, Роман Михайлович. Или вы и это будете отрицать?

— А вы будете и далее утверждать всё, что заблагорассудится? Я же тоже могу поупражняться в риторике, которая не имеет под собой почвы.

— Приведите пример, — попросил Олег Дмитриевич.

— Пример… — я специально запнулся, делая вид, что думаю о том, какой пример привести. — Ну, представьте, если бы я сказал, что вы, Олег Дмитриевич, и вы, Кирилл Андреевич, замешаны в коррупционной схеме.

Олег Дмитриевич сразу вздрогнул, а Кирилл сузил глаза.

— Тогда это было бы клеветой, — выпалил директор.

— А то, в чём меня обвиняет Кирилл Андреевич, — это истина в последней инстанции?

Сравнение сработало. От моего взгляда не ушло, как Кирилл и директор переглянулись.

— Это предположение и вопрос, который вы либо можете подтвердить, либо опровергнуть, — сказал директор и снова на автомате потянулся к узлу своего многострадального галстука.

— Так вот и я выдвигаю точно такое же предположение, — отрезал я. — А вообще, прежде чем выдвигать подобного рода предположения, спросите, как было у самих воспитанников.

Олег Дмитриевич и Кирилл снова переглянулись, после чего последний кивнул.

— Обязательно спросим.

Кирилл сразу согласился. Наверное, ему казалось, что отдельные показания развалят общую версию красных.

Я же напомнил и про бумаги Ярцева. Леон увидел их уже после возвращения.

— А про семейные дрязги я до сегодняшнего дня вообще ничего не знал, — я развёл руками.

Олег Дмитриевич тотчас попытался вывести документы психолога за рамки разговора. Кирилл сам вернул их внутрь, заявив, что реакция Леона могла быть подготовлена заранее.

— Кем?

— Вами.

— Когда?

— Это установит комиссия, — Кирилл впервые опустил глаза, не выдержав моего прямого взгляда.

Я посмотрел на инспектора.

— Удобная система. Если Леон молчит, его научили скрывать. Если говорит, повторяет мои слова. Если подчиняется отцу, с ним всё хорошо. А если задаёт вопрос, становится внушаемым. Так у вас в ПДН принято?

Тот ничего не ответил и молча сделал пометку.

После ещё нескольких попыток Кириллу пришлось признать, что прямых доказательств моего участия в исчезновении нет. Леночка внесла это в протокол.

Тогда Кирилл потребовал опросить Леона в моё отсутствие.

— Если вы ничего ему не внушали, он повторит всё сам.

Я поднялся.

Пока что, с какой стороны ни заходи, ничего толкового у комиссии не получалось. Да и с такой подготовкой получиться не могло по определению. Я же окончательно убедился, что Олег Дмитриевич, скорее всего, вёл свою игру, никак не согласованную с Кириллом. С одной стороны, понятно, что у него попросту не было времени для того, чтобы подготовиться сообща со своим подельником. А с другой… ну да ладно — с выводами я не торопился.

В коридоре Леон стоял у окна. Рядом ждали Глеб, Стас и Пашка. Их оперативно вызвала Леночка, пока мы упражнялись в риторике с Кириллом.

Я кивком показал Леону заходить в кабинет.

— Прошу, молодой человек.

— Меня вызывают? Что говорить?

Дверь была приоткрыта, и потому в кабинете за моей спиной стало тихо. Там тоже ждали моего ответа. Думали, что я вот так вот запросто подставлюсь.

— Правду говорить. Даже если она мне не понравится, — подтвердил я свой нарратив.

Леон коротко кивнул, шмыгнул носом.

Перед его входом я потребовал оставить на опросе инспектора, полностью вести протокол и не предлагать подростку готовые версии. Семейные и имущественные вопросы предложил задавать только в той части, которая касалась событий в лагере.

Кирилл назвал это попыткой ограничить комиссию. Но инспектор после небольшой паузы поддержал мои условия.

— Леночка, внесите это в протокол или что вы там ведёте, — я повернулся к синеглазке.

Та, разумеется, записывать ничего не спешила, но теперь вынуждена была это сделать.

Пацан наконец вошёл. Дверь закрылась неплотно: нижний край малость цеплялся за пол, и оттого оставалась щель. Идеально подходящая для того, чтобы разговор было слышно почти полностью.

Опрос начался в спокойной и деловито-подчёркнутой манере. Сначала инспектор объяснил Леону правила, после чего комиссия получила цельный рассказ.

Увидев машину отца, Леон решил, что его увезут до окончания проверки. За прачечной он раньше нашёл старую кладовку с отстающей доской возле двери. Место выбрал сам. Красным о нём не рассказывал. Со мной не связывался. Телефон подтвердил отсутствие звонков и сообщений. Его пацан комиссии тоже показал.

— Давайте будем иметь в виду, что записи могли удалить, — возразил Кирилл.

Инспектор тотчас потребовал показать признаки удаления. Разумеется, их не нашлось, и эта версия Кирилла закончилась раньше, чем успела попасть в протокол.

— Ну а потом я вернулся, услышав голос отца, который говорил таким тоном… — пацан замялся, подбирая слова. — Так, будто он очень злой. Я думал, что сейчас у кого-то проблемы, и увидел, как отец держит Романа Михайловича за пиджак.

Кирилл, естественно, попытался зацепиться за формулировку. Ну и лихо, но довольно предсказуемо, попробовал представить возвращение проявлением зависимости от вожатого. И вот тут Леон очень красиво перевернул это обвинение с ног на голову.

— Да что вы, Кирилл Андреевич, какой Роман Михайлович, я беспокоился только о вас… ну и об Олеге Дмитриевиче тоже. Поэтому продолжать сидеть в кладовке я никак не мог.

Самый важный момент наступил, когда разговор дошёл до бумаг Ярцева.

— До исчезновения ты видел эти документы? — спросил Кирилл.

— Нет, — ответил честно пацан.

— Тогда они не могли стать причиной твоего ухода.

— Я спрятался из-за отца. Бумаги увидел потом.

Красавчик, однако. Леон не пытался улучшить собственную версию. Этим ответом он закрыл удобную для меня возможность и одновременно стал гораздо убедительнее.

— Так а с чем связан твой страх собственного отца? — продолжил давить Кирилл.

— Дело в том, что скоро мне исполнится восемнадцать.

— Насколько я помню, отец лично привозил тебя в лагерь, и у тебя не было желания от него спрятаться. Напротив, ты не хотел тут оставаться… Вы же наверняка помните самый первый день, — Кирилл повернулся к Феде, — и можете это подтвердить для протокола?

Кирилл опять пытался вывернуть всё так, что Леон так отнёсся к отцу именно после моих манипуляций.

— Нет, это никак не касается того, что происходило в лагере, — уверенно возразил пацан, ничуть не смутившись. — Это семейные дела. Мои и отца.

— Да-да, нам известно о наличии у тебя психологической травмы, это неприятная тема, — проговорил Кирилл. — Но мог бы ты рассказать об этом чуточку подробнее?

— Конечно. Хотя не уверен, что отец хотел выносить эти подробности вне нашей семьи, — пожал плечами пацан. — Но раз вы настаиваете… Просто доля мамы в бизнесе перешла ко мне, и отец управлял ею до совершеннолетия. А после моего дня рождения я должен подписать новый документ. Но папа постоянно говорил, что я не готов принимать самостоятельные решения, легко поддаюсь влиянию и способен навредить компании…

Олег Дмитриевич вмешался тотчас.

— Что ты, Леон, у Кирилла Андреевича и в мыслях не было настаивать на том, чтобы ты посвящал нас в ваши семейные дела, — затараторил он.

Но было поздно — главное пацан уже сказал. Ровно те же самые слова, что он произнёс, оказались в заключении Ярцева. Леночка, возможно, не поняла, что только что произошло, и дисциплинированно начала записывать всё произнесённое Леоном в протокол.

— А Роман Михайлович об этом знал? — не обращая внимания на слова директора, попытался зацепиться Кирилл.

— Он вообще ничего не знал, — заверил Леон.

Элеонора и Федя подтвердили, что при них эта тема не обсуждалась и раньше ничего подобного от Леона они не слышали.

После этого включился инспектор — он перешёл к ответственности самого Леона. Тот рассчитывал спрятаться на десять или пятнадцать минут и не подумал, что сотрудники будут проверять лес, корпуса и хозяйственные помещения.

Инспектор спокойно разобрал последствия. Леон признал нарушение и согласился отвечать за самовольный уход.

Кирилл оставил напоследок слово «семья».

— Почему ты назвал так красных? Не случилась ли у тебя инициированная подмена понятий?

Леон отверг такую формулировку с порога.

— Просто, в отличие от всех остальных, пацаны в этот момент остались рядом со мной.

— Роман Михайлович учил тебя ставить группу выше родителей?

— Неа, не было такого.

— Что тогда для тебя семья?

Леон выдержал паузу.

— Люди, которые не пытаются заранее решить за тебя всё.

Кирилл сразу же объявил эту формулировку моим влиянием.

— Отец повлиял больше, — спокойно ответил Леон.

— Чем?

— Приехал и приказал водителю силой посадить меня в машину, — твёрдо ответил пацан.

Олег Дмитриевич после этих слов закашлялся, окончательно снял свой галстук и хлопнул ладонью по столешнице.

— Прошу прекратить обсуждение тем, которые не касаются нашего лагеря.

Кириллу делать этого совсем не хотелось, но он замолчал.

После этого инспектор подвёл итог: Леон ушёл самостоятельно, помощи не получал, документов Ярцева до возвращения не видел и признавал собственное нарушение.

Дверь кабинета директора открылась.

Леон вышел бледный, спрятав руки в карманы.

— Я всё сказал… — пацан посмотрел на кабинет. — Кирилл считает, что я говорю вашими словами.

— Гляди, и решит, что я вообще научил тебя разговаривать по-русски, — хмыкнул я.

Леон коротко улыбнулся и пошёл к красным.

Федя выглянул из кабинета.

— Заходи, Ром. Кирилл, похоже, уже придумал, почему показания Леона всё равно подтверждают твою вину.

Когда я снова оказался в кабинете, Кирилл действительно сменил обвинение. Теперь мои прямые приказы в качестве доказательной базы ему уже не требовались. Я якобы создал среду, где дети не доверяли взрослым и отказывались от нормального подчинения.

— Вы обвиняете меня в том, что Леон задал отцу вопрос? — спросил я, когда он закончил формулировать новую обёртку своего обвинения.

— Я лишь говорю про разрушение системы подчинения.

— Леон нарушил правила лагеря. За это он ответит. Его отец отвечает за приказ применить силу, водитель — за попытку выполнить приказ. Администрация отвечает за заранее подготовленные бумаги Ярцева. Леон увидел их после возвращения, и они подтвердили его опасения. Я отвечал бы за организацию ухода, помощь с укрытием или одобрение поступка. Доказательств этого у вас нет.

Кирилл молчал.

— Остальные дети покажут, насколько самостоятельно действовала группа. Вызывайте следующего, — приказал директор.

Первым из «остальных детей» вошёл Глеб.

Он сел на край стула, положил ладонь на колено и приготовился слушать. Пальцы медленно сжимались.

Кирилл быстро выяснил, что Леон никому не сообщал о планах, помощи не просил и место укрытия не называл. Кирилл пытался зайти с разных сторон, понимая, что у него ни черта не получается, но инспектор остановил его.

— Я думаю, что мы услышали всё, что необходимо, — сказал он.

Следом зашёл Стас. За ним Пашка…

Ответы пацанов хоть и звучали по-разному, но все сводились к одному: опереться на них при доказательстве своей теории Кирилл не мог.

В таком формате, когда комиссия началась раньше озвученного срока, он практически не успел подготовить большей части своих доказательств. И, естественно, Олег Дмитриевич не мог не понимать, что будет так. И он как будто бы сознательно шёл на это.

— По первому вопросу участие Романа Михайловича в уходе Леона не установлено, — подвёл итог Олег Дмитриевич. — По второму комиссия также не получила подтверждений. Воспитанники давали показания раздельно, обстоятельства излагали самостоятельно и сведений от комиссии не скрывали.

— И совершенно не бьётся с выводами Ярцева, — заговорил я. — Что, впрочем, неудивительно. Он, наверное, и не собирался работать без договора и перечня переданных материалов, без какого-либо чёткого основания для доступа к персональным данным детей.

Кирилл сразу же напрягся, а Олег Дмитриевич повернулся к нему.

— Да, Кирилл Андреевич, нехорошо получилось. Ваша предложенная кандидатура в лице Ярцева явно не подошла.

Вот это уже было по-настоящему неожиданно. Союз Кирилла и директора распадался на моих глазах. Для Кирилла это было тоже сродни чану с ледяной водой, перевёрнутому зимой ему на голову без предупреждения.

— Олег Дмитриевич, вы же одобрили специалиста, предоставили помещение и разрешили доступ к материалам.

— Я всё это одобрил при условии, что содержание работы будет со мной согласовываться, — холодно поправил директор.

Моя догадка подтверждалась: директор решил сделать Кирилла крайним. Леночка после каждой новой реплики переводила взгляд с одного на другого, явно не понимая, чью сторону теперь занимать.

А Олег Дмитриевич и Кирилл в следующие несколько минут попросту перекладывали ответственность друг на друга.

Я дал им выговориться.

— Получается, Ярцев сам выбрал детей, сам получил сведения, сам придумал задачу, сам написал заключения и сам же решил, кому их передавать? — уточнил я.

Леночка открыла новый лист протокола и внесла расхождения в показаниях директора и Кирилла. Другого выбора у неё попросту не оставалось. Затем записала список документов, которые следовало запросить в бухгалтерии и администрации.

— Вы обвиняете нас в… подделке? — ужаснулся Кирилл.

— Прошу проверить время создания файлов, даты регистрации и печати… — пропищала Лена.

Олег Дмитриевич побледнел. После истории с изменёнными списками турнира такая проверка уже не выглядела формальностью.

Кирилл понял, что ещё несколько минут обсуждения Ярцева превратят его из обвинителя в проверяемого.

Олег же шёл до конца и наконец раскрыл свой замысел целиком.

— Считаю необходимым продолжить проверку. До выяснения обстоятельств Кирилл Андреевич временно отстраняется от работы с обеими командами.

Кирилл аж позеленел.

Он явно не ожидал такой подачи.

— Вы понимаете, что возвращение Романа Михайловича к детям станет признанием потери контроля над лагерем…

Этой фразой он проиграл.

— Контроль сохраняет директор, — ответил Олег Дмитриевич.

— Тогда прошу зафиксировать решение полностью, — сказал я. — Записи камер сохраняются, копии документов и электронных файлов передаются инспектору, время их создания проверяется. Моё отстранение продолжает действовать?

Олег Дмитриевич помедлил.

— До завершения проверки документов — да.

— В таком случае предлагаю временно передать красных Феде. Кто принимает синих?

Олег Дмитриевич помедлил.

— До отдельного решения я сам.

— Повторные опросы проводить при инспекторе и заносить в протокол, — сказал я.

— Принято, — ответил директор. — Елена Сергеевна, внесите.

Кирилл попытался возразить.

Директор впервые перебил его:

— Я пытаюсь сделать так, чтобы завтра нам не пришлось объяснять, почему человек, пригласивший Ярцева, продолжал руководить детьми, о которых тот заранее написал заключения.

Кирилл замолчал.

Он всё понял.

Кирилл поднялся слишком спокойно, убрал бумаги в папку и направился к двери. Телефон появился у него в руке ещё в кабинете. Номер он набрал раньше, чем дверь успела закрыться.