Майкл неподвижно стоял в центре пустой комнаты. Казалось, вся предрассветная тьма сосредоточилась в мрачной пустоте вокруг магического круга, начерченного на полу. Тяжелые шторы, задернутые, чтобы укрыть церемонию от любопытных глаз, были разорваны и свисали лохмотьями, пропуская рассвет.

Он смотрел на высокое мозаичное окно. На его замкнутом бледном лице усталость и бессонница оставили заметные следы – тяжелые складки под глазами и на щеках.

Вчерашняя церемония была продумана до мелочей, вплоть до зерен соли, – и все же провалилась. Он обвел глазами комнату в надежде обнаружить упущение, ставшее причиной неудачи.

В обряде участвовали тринадцать человек – он сам, конечно, и двенадцать молодых людей, охранявших магический круг. Сплетенные полосы оленьей кожи все еще отмечали границы круга, но алтарь опустел – если не считать пятен девственной крови. Женщину, готовившую Стеллу к обряду, отпустили заблаговременно. Стелла была само совершенство… до определенного момента.

Если и было нечто, нарушившее сценарий, то это Стелла… вернее, то, что с ней произошло. По правилам, она должна была подняться на ноги после ритуального совокупления – определенно, ей не стоило принимать все это так близко к сердцу – и упасть на колени, благодарная за оказанную ей честь. Она должна была смотреть на Майкла с обожанием и целовать украшения на его халате, как это делали другие женщины. Но у Стеллы было еще более высокое предназначение. Ей предстояло забеременеть – возможно, так бы оно и случилось – и родить ребенка, зачатого в освященное время.

А эта бесценная сучонка выпрыгнула в окно.

«Она могла бы править бок о бок со мной, – в ярости думал Майкл. – Поток волшебной силы от моей матери тянулся ко мне, к матери моего ребенка, зачатого в самый величественный момент. Совершенная, символическая минута, и все, что требовалось от этой дряни, – это расслабиться и извлечь выгоду из небольшой неприятности. А она ринулась вниз головой из окна.

Прежде чем кто-либо успел осознать, что она задумала, прежде чем кто-либо смог помешать, девчонка соскочила с алтаря. Семя Майкла еще струилось по ее ногам, смешиваясь с кровью, как и должно быть. Она упала на колени – правда, от слабости, а не почтительного восторга. Но через долю секунды вскочила и метнулась к окну – раньше, чем Майкл повернулся к ней.

Он сделал шаг к ней – а Стелла рванула шторы с окна; он сделал еще один, открыл рот, чтобы приказать ей остановиться, а она тем временем распахнула окно. Он крикнул, чтобы она остановилась, чтобы ее остановили… а она ринулась вниз.

Его помощники подобрали труп, оскверненный падением кусок окровавленного мяса, и перенесли куда-то по соседству. Просто еще одна уличная жертва.

Все должно было получиться! Эгоистичная сучонка обратила в прах самый величественный момент его жизни. Плохо, что она уже сдохла. Убить ее самому – не торопясь, разрезать на мелкие кусочки – было бы большим удовольствием.

Все остальное было отточено до совершенства: атрибуты, знаки, движения… Все должно было получиться. Должно было получиться!

Но ничего не вышло. Сила матери не перешла к нему. И как он чувствовал в отчаянии, ею овладел кто-то другой.

Не из числа прислужников, дежуривших у постели умирающей, как он опасался. Источники информации, имевшиеся у Майкла среди членов клана, подтвердили это. Никто из присутствовавших в комнате, когда мать уходила из жизни, не получил ее силу. Но рассеяться она не могла, сила всегда передается от человека к человеку.

Подняв сжатый кулак, Майкл поднес его к лицу и, разжав пальцы, уставился на ладонь. Сила должна быть здесь, в его кулаке. Он сжал пальцы снова, но его рука захватила только воздух. Усталые глаза невидяще блуждали по пустоте. Должно было получиться, могло бы получиться, сплошные «бы». Кто-то другой заграбастал силу. Он вздрогнул при этой мысли. В этом можно было заподозрить только одного человека.

Слабость предательски вползала в его тело, сначала медленно, потом нарастая, обволакивая; накидка потяжелела на его усталых плечах. Он не спал и не ел целый день. По правде говоря, он почти ничего не ел всю прошлую неделю. Как только выявились признаки скорой смерти матери, он только слегка перекусил, и потом еще раз – перед рассветом, чтобы хватило сил на ритуал. Он предупредил своих людей, чтобы с ним не заговаривали. Он хотел быть совершенным сосудом для силы!..

Его обычно острый ум действовал вяло, оставалось надеяться, что ему удастся обрести бодрость, необходимую в семнадцатый час второго дня – через несколько часов, – чтобы призвать на помощь еще более могущественные силы. Сознание, что следующая церемония будет еще опасней, не обескураживало Майкла. Цель подстегивала его, наполняла энергией.

Теперь он ждал. Он послал Рейфа, первого из тех, кто примкнул к нему, самого верного помощника, доставить жертву для вечернего обряда.

О подходящей жертве Майкл позаботился давно. Он заключил сделку с безумным патологоанатомом, которому надоело изо дня в день резать мертвые тела. Ему больше нравилось в своей загородной лаборатории возиться с живыми животными. Его личный зоопарк превосходил коллекцию доктора Моро. Большая часть этих порождений извращенного ума не волновала Майкла: собаки с шестью ногами, кошки с головами, обращенными к спине, даже устрашающая змея с ногами как у ящерицы – все эти чудовища оставили его спокойным. Самым значительным достижением безумного экспериментатора было простое, но элегантное хирургическое творение: козел с двумя головами. Вот это существо Майкл купил, выложив круглую сумму, на случай, если первая церемония окончится провалом. Рейфу давно пора было вернуться, и ожидание с каждой минутой становилось все более непереносимым.

Юные товарищи Майкла с отвращением косились на глубокие морщины, обозначившиеся на его лице. В прошлом году, когда он решил направить свои усилия на изучение черной магии – тогда уже стало ясно, что смерть матери не за горами, – физический возраст обрушился на него всем своим весом. За считаные месяцы его волосы, черные как вороново крыло, поседели, а щеки на юношеском лице ввалились, как у мужчины на дюжину лет старше. Но хотя взаимодействие с могущественными силами старило тело, ум его становился острее, гибче, быстрее. Его мысли, сейчас притупленные бессонницей, но все же более целенаправленные, чем у большинства людей, сосредоточились на сестре, Бри.

Раньше он чувствовал ее рядом. Сильный оргазм с сучкой Стеллой опустошил его, и в тот же самый момент он ощутил прикосновение Бри. Потом девчонка прыгнула в окно, и Майкл испытал прилив испепеляющего гнева. Это все Бри, все время – Бри!.. Все на совести Бри! Это Бри вывела его из себя. Это она – она похитила энергию матери!

Бри. Она не может, не должна пользоваться силой, она не знает и никогда не узнает, как обрести власть, невыразимое, иссушающее душу могущество. Она никогда не сумеет использовать это богатство ни для чего иного, кроме своего мирного, безмятежного целительства, для своих ничтожных трюков.

Бри! Сегодня, когда наступит семнадцатый час, он выцедит все, что у нее есть, все, что она могла или хотела использовать. И сегодня ночью он достигнет успеха!

А теперь нужно приготовить омовение и благовония. Он должен отдохнуть – только не спать, – втерев в кожу специальные душистые масла, чтобы они, впитавшись через поры, восстановили его энергию. Сегодня, после приношения, которое не должно, не может быть отвергнуто его повелителями, он овладеет славой, которая принадлежит ему по праву. Сопутствующая его успеху смерть сестры – ничтожная плата, подумал он, потом улыбнулся. Плата? Едва ли. Эта смерть всегда была желанной для него.

Бри должна умереть.

Утро прокралось на улицы осторожно, словно боясь потревожить спящих опасных зверей. Ранние рассветные лучи робко разбежались во все стороны, еще не собираясь высокой аркой, знаменующей полную победу дня над ночью. Изломанные очертания развалин, недавно окутанных темным покрывалом ночи, отбрасывали длинные тени на выщербленную мостовую.

Небольшой пакет, лежавший в двух шагах от аллеи, был совершенно неразличим, даже вздумай кто-либо искать его. Туго, хотя и без особой смекалки дважды перетянутый веревкой сверток из промасленной парусины величиной был с хозяйственную сумку. Шлейф мусора из хмельно накренившихся мусорных баков заслонял пакет от самых проницательных взглядов.

Первые лучи дотянулись до входа в аллею, но в глубине ее в хрупкой безопасности еще залегали тени. Черный ход лавки зеленщика легко было опознать по грудам поломанных ящиков для овощей, опустошенных от содержимого и ожидавших своего конечного предназначения – растопки для сжигания прочего мусора. Дальше по аллее черный ход многоквартирного дома, которым пользовались довольно редко, отбрасывал более надежную тень, в которой мог укрыться, найти себе приют любой желающий.

Когда у него было имя, его звали Джозеф; но очень много времени прошло с тех пор, когда его называли по имени, а не старым пьяницей или куском дерьма. Вначале он боялся оскорблений, ему было больно. Но теперь, вздумай кто-нибудь окликнуть его по имени, он бы не смог, не захотел отозваться; он сам его почти позабыл. Имя принадлежало другому человеку в другой жизни. А теперь не важно было, как его называют, лишь бы оставили в покое. Он в одиночестве рыскал в поисках пищи и даймов, или четвертаков, или даже никелей и пенни, пока не набиралось достаточно, чтобы согреться и поддержать свое существование сомнительным виски или другим выворачивающим кишки пойлом. Зима прошла – лучшая зима за последние годы, и в воздухе веяло весной, как близкой удачей. Вроде той, когда он набрел на аллею с глубоким подъездом и продуктовым магазином, безотказно снабжавшим его увядшей зеленью и гнилыми овощами – истинное благословение. Он легко пережил эту зиму, вспоминая, как раньше ему приходилось бродить целый день в поисках логова на одну ночь.

Кроме того, аллея вела к деловой части города, к торговому кварталу, где нагруженные покупками женщины спешили домой из магазинов, на ходу охотно опуская монетку в его руку, только чтоб отделаться. Возможно, думал он, это такая примета – позаботишься о бедняке и будешь сыт и здоров. Его мать тоже бросала монетки в протянутую ладонь. Она говорила, подаяние нищему – как страховка на будущее от такой судьбы. Может, для нее это и сработало. Для него – определенно нет. Теперь его грязная рука тянулась ко всему, что другие швыряли в его направлении.

Волшебная удача – четверть пинты красного вина в целой бутылке! Эта находка, да еще горсть мелочи в кармане – предзнаменование удачного дня. Он жадно выхлебал крепкий, чересчур сладкий ликер, чтобы подкрепиться перед самой трудной задачей: подъемом. Поднять бутылку к пересохшим губам было нелегко, но внутреннее тепло, излучаемое вином, скоро согрело ноющие кости; он выбрался из подъезда.

Благодарный судьбе за подкрепление, хотя и легкое, он подобрался к черному ходу бакалейной лавки. В такой удачный день можно было надеяться на грушу, а то и яблоко незначительной степени подпорченности. И благосклонность судьбы обрела воплощение в виде помятой груши и слегка обкусанного яблока под увядшими капустными листами.

Довершив завтрак, старик отряхнул свой рваный пиджак и сделал короткий обзор помойки. Ночь выдалась свежая, так что в списке его забот пара носков стояла номером первым. Жизнь проста, как выяснил старик на практике, если не обременять себя хлопотами о чистоте исподнего. Он напомнил себе, что забота о насущном – важнее всего, и сунул в карман слегка почерневший банан, а потом вернулся на свою аллею.

Эта помойка всегда в таком беспорядке, подумал старик, позабывший, что до его вчерашнего возвращения в берлогу мусорные ящики стояли ровным рядом. Он пнул ближайший ящик, и, когда тот свалился, на глаза старику попал обвязанный веревкой холщовый пакет. Разбрасывая мусор, бродяга подтащил сверток к своей берлоге. Перевязанный слишком аккуратно для обычного мусора, пакет мог таить в себе необозримые блага. Одежда, деньги, возможно даже, башмаки или плащ… Уже одна только холстина, крепкая и новая, позволяла надеяться на настоящие сокровища.

Дрожащими руками, годными только, чтобы нащупать мелочь в кармане или поднять открытую бутылку, он медленно распутывал узлы; утренний допинг – глоток красного вина – помог ему справиться с работой. Когда плотная ткань была развернута, бродяга подскочил на своем удобном ложе – ступеньке.

– Проклятые дурни, – пробормотал он. – Кому это взбрело в голову завернуть две козлиных головы и бросить на улице?

Он пинком отбросил сверток и громко пожаловался – никому, всем, любому, кто услышит. Затуманенный алкоголем рассудок не отметил, что обе головы росли на одной шее.