Нед Харпер стоял перед старинным наклонным зеркалом, в третий раз пытаясь завязать галстук как положено. Наконец серо-голубой рисунок галстука разместился удовлетворительно, и, зная отлично, что прочие подробности его туалета – острые складки брюк, великолепно отглаженная сорочка и ослепительно начищенные ботинки – близки к совершенству, он осмотрел себя еще раз, в порядке общей инспекции. Шесть фунтов роста; степень упитанности в разумных пределах, да и не грех мужчине сорока пяти лет иметь пару лишних унций веса, ладно, пусть фунтов, а не унций; слегка седеющие виски. Мягкая усмешка изогнула уголок его рта, когда он причесывался. Как гласит основополагающее правило хорошего тона, «седые виски для натуральности, но остальные волосы – густые и темные». Как удачно, что об этом позаботилась природа, а не дорогой парикмахер.

Многое обернулось удачно для Неда Харпера в последние годы. После десяти лет унылого высиживания в сенате в качестве представителя общины Лонг-Айленда – бесплодных лет, как он сам считал, – его имя вдруг передвинулось ближе к началу партийного списка. Как председатель комиссии по размещению радиоактивных отходов – эту должность заставила его принять жена – он написал ядовитый отчет, который не только произвел фурор в штате, но лег в основу важной законодательной инициативы, вскоре изданной и принятой. Его имя и лицо угодили под лучи рампы, а через некоторое время, примерно лет через шесть, ему захотелось бросить свой пост, бросить Лонг-Айленд, так как в перспективе замаячила более соблазнительная вакансия в сенате Соединенных Штатов. Оставив, в свою очередь, прежний пост вакантным, он благоразумно принял совет своего тестя обосноваться в большом городе; они с женой оставили за собой дом на острове, но главную резиденцию обустроили в Манхэттене. Дела пошли в гору. Его речи были замечены… и оценены; его появление в любой роли означало, что это событие получит хорошую прессу и телевидение. Определенно, его звезда была в зените.

Сегодняшний выход в свет сразу же после объявления об участии в гонке за губернаторское кресло должен был стать первым шагом на пути в Белый дом. На него пал выбор партии, никто и ничто не стояло на его пути. Даже нынешний губернатор мирно уходил в отставку. Согласившись без борьбы оставить свое место, он фактически дал Неду зеленый свет.

Кроме того, была еще его жена, Холли. Всегда она тут как тут – его жена Холли. Не всегда понимая, была ли она поддержкой – с ее неуемными аппетитами – или же помехой – по той же причине, – Нед не видел смысла сосредоточивать свои мысли на этом утомительном предмете. Так было не всегда. Холли приметила его в юридической школе и выскочила за него через две недели после выпускных экзаменов и за неделю до того, как Неда приняли в известную юридическую фирму на Уолл-стрит. Он стал самым молодым и при этом высокооплачиваемым сотрудником в истории фирмы. Ворох сплетен привязывал Холли и ее могущественного отца к этому назначению, но дареному коню в зубы не смотрят, так что Нед с завидным самообладанием игнорировал как потаенные домыслы, так и открытые выпады.

Нед прекрасно понимал, что сказать: «Холли приметила» – просто вежливый оборот речи. Если так сказать, то предполагается, что он был единственным, на ком остановились ее глаза, или что она почувствовала немедленное и неудержимое влечение к юному Неду. На самом деле Нед Харпер был всего лишь одним из полудюжины повес-студентов, между которыми Холли Варлей делила свое свободное время, выжидая и присматриваясь, кого в какую сторону поведет. Больше половины имен были вычеркнуты из ее списка мишеней, когда выяснилось, что они собираются начинать свою карьеру с юридической консультации для неимущих или другой такой же альтруистической организации. Нед временами, и только временами, осознавал, что тоже мог пойти по этому пути, потеряв попусту столько лет. Как бы то ни было, сделка оказалась честной.

Первые десять лет в фирме «Варлей, Томас и Каммингс» оказались весьма сносными благодаря неуклонно повышающемуся жалованью и общественному положению. Изматывающие двенадцатичасовые рабочие дни и трехчасовые поездки на работу и обратно были, по сути, благом; они избавляли его от необходимости выслушивать бесконечную болтовню жены или раскланиваться с ее бесчисленными друзьями и знакомыми. Холли взяла на себя заботу об их общественном положении, что было принято Недом с исключительным одобрением, и теперь от него требовалось только присутствие на одном-двух особенно важных мероприятиях, по ее выбору. Их дом на северном побережье Лонг-Айленда был образцово-показательным, и обширный круг светских знакомых Холли быстро заполнил пробелы супружеской близости.

Следующие десять лет доказали, что профессиональная жизнь прогрессирует тем быстрее, чем ближе к вершине. На протяжении этого периода присутствие Неда на службе было желательным, но не обязательным, а его появления в суде – от случая к случаю – только добавляли лоска и без того тщательно отлакированному облику. Все сложилось исключительно благоприятно для роста его – или Холли? – политических амбиций.

Повернувшись к шезлонгу, в котором раскинулась Холли, декоративно, словно позируя фотографу, приглашенному запечатлеть ее хорошо продуманный быт, Нед расправил плечи и втянул наметившийся животик.

– Ну, готово. Как я тебе?

– Галстук абсолютно не подходит к костюму, – отметила Холли, стрельнув одним глазом из-под гривы замороженно-белокурых волос, и вернулась к требовательной инспекции цвета и формы каждого ноготка.

– Холли, любовь моя, ты наблюдала, как я сражаюсь с этим галстуком последние тридцать минут. Почему раньше ничего не сказала? Может, ты думала, он поменяет окраску, когда я его наконец повяжу?

– Милый, я не обращала внимания, пока ты не позвал меня. Разреши мне выбрать самой.

Вставая с заученной грацией, чтобы сделать выбор, равнозначный королевскому указу, Холли расправила юбку одного из бесчисленных туалетов от прославленных дизайнеров. Она двигалась осторожно, чтобы не испортить великолепный маникюр. Шкаф Неда отражал продуманную организацию домоводства в семействе Харпер, каждое отделение было укомплектовано соответствующими предметами туалета, подходящими по цвету и тону. Потянувшись к дальней стенке, Холли уверенно подцепила галстук с абстрактным рисунком, наверно единственный в гардеробе Неда, гармонировавший одновременно и с дымчато-серым костюмом, и с его ярко-голубыми глазами.

– Попробуй этот, милый. Думаю, будет немножечко лучше. – Уголки ее губ изогнулись в самодовольной усмешке. – Внешность – это все, не так ли?

Внешность для Холли была святее святого. Имидж – незыблемый символ статуса, и относиться к нему легкомысленно – настоящее преступление. Переезд в центр после жизни в загородном поместье она расценивала как свою последнюю уступку обществу. Их новый дом был исторической достопримечательностью. Он стоял на обрамленной деревьями улице, но вид на реку, к огорчению Холли, открывался только из окон спальни. Главная гостиная выходила на крыши соседних домов, и, если отбросить тот факт, что Нед находил этот вид очаровательным – словно прикосновение Парижа, говорил он, – она считала это ужасающе унылым; несколько мимоз не могли заменить раскинувшиеся акры ухоженной зелени. Ей было тесно в переполненных восьми комнатах на двух этажах, хотя это были без исключения просторные комнаты, а незаконченный третий этаж был просто форменной занозой в сердце. Но, естественно, когда дом показывали друзьям, комментарий Холли звучал так: «Здесь столько комнат, что мы просто не в состоянии придумать, что с ними делать».

После того как она открыла для себя, что все ее светские друзья считают дом в центре не просто хорошей мыслью, но и необходимостью, ее тщательно контролируемый гнев улегся. Она приняла необходимость переезда, хотя сердце ее принадлежало Пятой и Парк-авеню, и ее энергия в возвращении первозданности шедевру конца века из коричневого песчаника не знала границ. Со временем третий этаж должен был стать комнатами гостей, в особенности когда ей удалось благополучно миновать опасные с точки зрения деторождения годы.

Холли была в расцвете – физическом, эмоциональном и общественном. Довольно широко – за спиной у Неда – обсуждалось, что быть объектом такого неограниченного доверия для Неда не особенно лестно. Но маневры Холли, предпринимаемые во имя политической карьеры мужа, также были широко известны и вызывали горячее одобрение.

Поддержание своей красоты – лица и тела – составляло главную ее заботу, так что уход за ногтями был так же важен, как и помощь тщательно подобранному и вскормленному мужу, сражавшемуся теперь со вторым галстуком.

С Недом она не промахнулась, думала Холли, производившая инспекцию вечерней сумочки на предмет наличия всего необходимого в экстренных ситуациях. Она могла бы выбрать экземпляр попригляднее, но Нед был так устроен, что даже его слабости оборачивались к его же выгоде. Полное отсутствие политических пристрастий создавало прекрасные предпосылки для осуществления ее собственных амбиций, в том числе – страстного желания стать первой леди. Губернаторское кресло, по мнению Холли, было только первым шагом. К счастью, Нед от природы обладал осторожностью и вдумчивостью, что доказало его сотрудничество с отцовской фирмой. Это уберегло ее от неприятных хлопот с разводом и выбором следующего кандидата.

Теперь зеркало отражало безукоризненно оформленного политического деятеля, каким он и был и внешне, и внутренне. Нед про себя обругал жену, заставившую его повторно мучиться с галстуком.

– Ну, готово. – Нед повернулся к жене, его раздражение мало-помалу улеглось. – Идем. Мы уже опаздываем. Если я плохо справился с этим галстуком, Т.Д. скажет мне – и, наверное, предложит привести его в порядок.

Холли ощетинилась, но сразу же пригасила внезапную вспышку гнева.

– Да, – ровным тоном съязвила она, – Т.Д. всегда исключительно полезна, не так ли? Вечная Миссис-на-своем-месте, вовремя бросающая прессе словцо или просто намек. И всегда – в ловко подобранных духах. – Холли помолчала, сухо усмехнувшись своим мыслям. – Правда, дорогой, она просто сокровище. Несколько шлюховата временами, и все же – это просто дар судьбы. Мне почти хочется, чтобы это я нашла ее – тебе было бы за что меня поблагодарить. Она с нами уже четыре года, не так ли?

Обезоруженный реакцией жены на свой неуклюжий выпад, Нед заметно расслабился. Всматриваясь в высокое, в полный рост зеркало, богато украшенный подарок родителей Холли, он улыбнулся:

– Уже пять лет. Но это не я нашел ее – она нашла меня. Нас, я хотел сказать.

Нед замолчал. Он хорошо помнил, как Т.Д. первый раз пришла в старую штаб-квартиру избирательной кампании. Она появилась летом перед выборами, как раз после его почти сокрушительной размолвки с Джо Коллинзом. Он уже готов был выбросить на ринг полотенце после внутрипартийного дебата. Удивительно, но его память все сохранила с абсолютной ясностью: пыльную заднюю комнату в магазине Коллинза за Оушен-Парквей в Бруклине, грязные окна и скрипучие стулья, клубы ядовитого дыма сигар и сигарет и последнюю тему дебатов – законы о защите нанимателей. Выходец с Лонг-Айленда, Нед недавно лихо управился с процессом, связанным с нарушением прав арендаторов. Коллинз форменным образом истребил его перед всеми – в присутствии половины членов районного комитета.

На следующий день в штаб вошла Т.Д. с газетой в руке. Он поднял голову из-за своего стола, его взгляд упал на крупный заголовок «Харпер потерпел поражение в дебатах с Коллинзом». Когда он пришел в себя достаточно, чтобы разглядеть державшую газету женщину, Т.Д. спросила, не нужны ли кампании добровольцы. На тот момент ему показалась странной идея расширить штат – как и держать старый. Кто захочет иметь дело с «потерпевшей поражение» командой? Но Т.Д. – хотела, и попала в точку. Не влипни Коллинз в скандальную историю с наймом нелегалов-иностранцев – хоть он и отрицал все обвинения, – помощники и служащие не понадобились бы Неду добрые года четыре.

– А, я вспомнила, – произнесла Холли. Ее голос резко ворвался в его воспоминания. – Это странная история, не так ли? Джо Коллинз был такой чистюля – почти до карикатурности. Знаешь, настоящий крестоносец.

– Мне всегда не по себе, когда сталкиваюсь с совершенством, – заметил Нед. – Это всегда предполагает двойное дно.

– О да. В точности как твоя Т.Д., – парировала Холли почти автоматически и сразу же пожалела о вылетевших словах. «Не время ругать сторонников – не сейчас», – одернула она себя.

Ядовитая реплика Холли имела в точности тот эффект, какого она опасалась. Она побудила Неда произнести похвалу, на какие он был щедр:

– Т.Д. – другое дело. Сначала она помогала в мелочах. Печатала речи, сочиненные моим менеджером, вносила незаметные исправления. Такие незаметные, что поначалу мой менеджер – в то время это был Говард Дункан – с удовольствием считал их собственными творениями.

Но сам Нед давно отметил нотку воодушевления, которую вносила в текст речи Т.Д. А когда в газетном обзоре отмеченными оказались именно те фрагменты его выступлений, которые нашла нужным выделить Т.Д., это произвело на него сильное впечатление. Даже Говард заволновался, подозревая, что это собственная интерпретация Неда. Через какое-то время Нед пошутил по этому поводу: он посоветовал Говарду набрасывать речи вчерне – Т.Д. настолько талантливая машинистка, что они получат сразу чистовой экземпляр текста. Говард чувствовал себя польщенным – это состояние продолжалось месяцев шесть, – пока не заметил, что печатные версии все дальше и дальше уходят от оригиналов. И тут он сделал фатальную ошибку – начал жаловаться.

Для него это стало началом конца, а для Т.Д. – началом взлета. Решающим оказался день, когда Говард объявил свой ультиматум: «Она или я».

Т.Д., распоряжавшаяся большей частью штатных и добровольных сотрудников, стала отличным директором по связям с общественностью. Нового менеджера выписали из преуспевающей Бостонской консультативной фирмы. Профессионализм нового менеджера и, конечно, директора по связям очень скоро начал приносить плоды. Нед понимал, что Говарду Дункану ни за что бы так не сработать.

Его имя из колонок новостей, набранных мелким шрифтом, переместилось в заголовки; теперь он был не просто одним из сенаторов, а человеком, к которому прислушиваются, который знает, чем дышит, чего хочет народ. Т.Д. была не просто хороша в своем роде и деле – она стала душой его кампании. Будь он суеверен, считал бы ее своим талисманом; стоило Т.Д. появиться и взять дело в свои руки – все шло как надо.

– Машина готова? – требовательно поинтересовалась Холли, так неподдельно поглощенная размещением своих жемчугов, что мечтательное состояние мужа почти выпало из ее поля зрения.

Вопрос сам по себе был чисто протокольным. Она знала, что машина уже у подъезда и что Нед никогда не заставит жену ждать. Однажды, когда он не потрудился известить водителя, чтобы тот был на месте по меньшей мере за полчаса до назначенного выезда, Холли отказалась сопровождать его на официальный и крайне важный обед. Он выглядел по-дурацки, оправдываясь нездоровьем жены, которая провела утро на модной художественной выставке, живая и здоровая. Теперь, как опытный политикан, Нед умел держать ублаготворенными своих сторонников – по крайней мере жену.

– Да, дорогая, – ответил Нед, сверившись с часами, к счастью так же мало интересующийся ходом мыслей Холли, как и она – его. – Уже час, как готова.

Накинув свой лисий жакет – шуба, как она решила, выглядит слишком нарочито, а меховой жакет как раз к месту, – Холли открыла дверь спальни – одну из тех дверей в доме, которые открывала и закрывала только она.

Следом за женой направляясь к покрытой ковром лестнице в холле, Нед смотрел на ее тонкую грациозную фигуру в облегающем платье. Куда, подумал он, девалась его физическая тяга к этой женщине? Она желанна для большинства знакомых мужчин – он видел это в их глазах, иногда ловил восхищенные, порой почти развязные реплики. Без сомнений, он нуждается в Холли – как в деловом партнере. Она отлично подходит ему, умеет правильно подать себя и, Нед не пытался скрывать это от самого себя, придать соответствующий облик мужу. Больше того, она интуитивно чувствовала, как подкрепить их успехи и с кем следует избегать связей и общения. Холли посвятила свою жизнь тому, чтобы быть образцовой супругой политика, и с большим апломбом двигалась к намеченной многогранной цели. Она была верна ему – чтобы не изменить себе. «Я полностью ей доверяю», – подумал Нед.

Но у него перехватило дыхание от другой, примитивной потребности. Холли, возможно, была слишком совершенна – слишком холодна и собранна, чтобы к ней прикоснуться, а Неду хотелось почувствовать ее под собой, почувствовать, как ее ноги оплетают его тело, услышать стон удовольствия. Он потянулся, нежно обнял голые плечи жены, прижал ее к себе.

– Поцелуй меня на счастье, – хрипло прошептал Нед, думая не только об официальном выдвижении его кандидатуры, но и о возвращении домой, в свежезастланную двойную кровать, и прижал свои губы к ее удивленному рту.

– Господи, парень, я час наводила красоту, а ты собираешься уничтожить все за секунду, – передернулась Холли. – Ты спятил?

Нед отстранился, словно его хлестнули по лицу. Давным-давно он уже слышал эти слова, вспомнил Нед, – когда Холли была его невестой. Но тогда в ее голосе было и тепло, и симпатия, и насмешливый тон только подчеркивал ее откровенное влечение к нему… Обогнув мужа, Холли торопливо двинулась к парадному входу, словно спасаясь от его нелепых притязаний.

Все это не важно, сказал себе Нед. Помогая Холли накинуть жакет, он думал о губах Т.Д., которых никогда не касался и даже не думал коснуться – до этой самой минуты.