Окна второго этажа, отмытые до блеска, отражали солнечные лучи, гостеприимно приглашая их внутрь. Свет струился смело, уверенный, что ему рады, через свежевыстиранные кружевные занавески, в первый раз появившиеся на окнах спальни. Такое утро содержит в себе обещание долгой жизни, полной бесчисленных лучезарных пробуждений. Такое утро не похоже ни на какое другое. Даже свежий утренний ветерок, веющий из приоткрытых окон, кажется, приостанавливался, чтобы согреться, прежде чем облететь комнату.

Элиза почувствовала рождение дня еще раньше. Среди ночи ее разбудил кошмар. Очень одинокая, потерянная, она брела по лесам своего детства. Пробираясь через заросли, пытаясь найти дорогу домой в сгустившихся сумерках, она выбралась на открытое место, когда совсем стемнело. Промерзшая, мечтающая согреться, она обрадовалась появившемуся перед ней костру, но, когда она шагнула к нему, пламя побежало вокруг всей опушки, поймав ее в западню. Оказавшись в огненном кольце, она ошеломленно огляделась и с ужасом увидела кошек с изумрудными глазами, расхаживающих среди языков пламени. Они подбирались все ближе, подстерегая каждое ее движение, и наконец окружили ее. Они громко щелкали острыми как бритвы зубами; вдруг одна из кошек, самая большая и смелая, прыгнула на Элизу и вонзила свои когти в ее горло. Чтобы освободиться от ужасной хватки, Элиза вцепилась в кошку, сжимая гибкое тело, ломая кости, пока кошачьи когти, один за другим, не разжались и не отпустили ее горло. Освободившись от последнего коготка, Элиза проснулась, неровно дыша, с учащенно бьющимся сердцем.

Когда она умылась и переодела пропитавшуюся потом пижаму, страх улегся. Вернувшись в постель, она полежала с закрытыми глазами, но заснуть не смогла.

Не открывая глаз, Элиза вдыхала свежий утренний воздух и прислушивалась к размеренному посапыванию рядом. Когда Джефф зашевелился, она придвинулась ближе и свилась клубком около его теплого тела.

Наконец Элиза решилась приоткрыть один глаз; убедившись, что еще достаточно рано и можно без зазрения совести закрыть глаза снова, она погрузилась в глубокий утренний сон. Без сновидений. Она издала низкий стон, когда в ее блаженство вторгся звонок будильника: восемь часов, без сомнения, время вставать.

Разбросав простыни, Элиза нацелилась ногой в поджидавший шлепанец, проклиная ночной кошмар. Планирование действий в течение ближайшего часа открывалось приготовлением чашки кофе. Недавно Элиза была позабавлена тем, как мало муж знаком с ее привычками – и это после пяти лет брака; их дежурства в госпитале слишком редко совпадали, чтобы он смог изучить ее пристрастия. Редкие общие выходные дни мало подготовили их к повседневной совместной жизни.

Элиза, не испытывавшая особой бодрости по утрам, готовила кофе загодя, с вечера. На кухне ожидал кофейник, который оставалось только включить в розетку. Джефф, возможно, никогда не задумывался об истинном значении такой предусмотрительности; сам он всегда готов был свалиться в постель, потому что все еще дежурил в больнице, но просыпался легко. Элиза не могла привыкнуть к тому, как он непереносимо энергичен по утрам. Хуже того, сияющий и бодрый, он еще и наблюдал Элизу в таком сокрушительно разобранном состоянии.

Как только Элиза попыталась вылезти из постели, пара сильных рук потянула ее назад, а на ее затылок обрушился град звучных поцелуев.

– Ты шутишь, Элиза. Еще едва восемь. Насколько я помню, мы обещали себе небольшую передышку.

– Доброе утро, милый. Это и есть передышка – по крайней мере для меня. Ближайший час я буду собирать себя по частям.

– Если позволишь, я приму в этом участие. – Джефф скорчил театральную гримасу, на которую способен только полностью проснувшийся человек, и широким жестом приподнял одеяло.

Элиза нырнула в его объятия, благодарная за чувство защищенности и близости, которое они ей дарили.

Поразительно, что, несмотря на изматывающие последние дни, ее желание было таким сильным и ее тело так охотно ответило на его призыв. Они так хорошо знали друг друга, что их тела вторили единой мелодии, а пальцы извлекали ноты и целые аккорды из шелковистой кожи партнера. Каждый раз все было чудесно, и каждый раз – по-другому. Их внутренние ритмы совпадали, прелюдия сменилась игривой рапсодией, потом – нарастающим крещендо. И как всегда, минуя вершину наслаждения, они долго не размыкали объятий, оставаясь единым целым.

Элиза нарушила блаженное молчание:

– В такие дни мне хочется научиться курить.

От смеха Джефф затрясся и выпустил ее из объятий.

– Пожалуйста, только зачем?

– О, просто кажется, это так здорово – вот так лежать после хорошей встряски и пускать клубы дыма.

– Поверь, от тебя валил дым клубами во время встряски… Многие ли могут этим похвастаться?

– Думаю, немногие. Но они ведь не знают тебя. Ты что, правду говоришь?

– Вполне. Но мне это нравится. И еще мне нравится идея готовить кофе заранее. Думаю, тебе пора сползти с меня и заняться делом. – Джефф приподнялся и потянулся, изгоняя ночную расслабленность из своих мышц.

– А потом ты опять залезешь в постель, – свирепо пробормотала Элиза. – Думаю, это тебе пора слезть с меня.

– Ты совершенно точно описала мои намерения. Давай вылезай, а то мы никогда не встанем. Уже почти девять.

– Да, сэр, двойной кофе, так точно.

Ухватив по дороге к ванной чистые джинсы, Элиза оглянулась:

– Если удосужитесь включить кофейник. Я занимаю верхнюю ванную.

– Наверное, это справедливо, но мне тоже нужна ванная. Я… э-э… не успел вчера подключить сток в нижней ванной.

– Замечательно. Горячую воду тоже.

Со вздохом Джефф натянул джинсы.

– Это поможет мне отлично скоротать утро. Как насчет тебя?

Высунувшись из ванной с полным ртом зубной пасты, Элиза состроила озадаченную гримаску:

– Я только что вспомнила. Бри не появилась вчера. Она собиралась навестить нас днем.

– Может, у нее было тяжелое дежурство – думаю, ты еще помнишь, что это такое, – и она проспала. А мы вернулись поздно. Если даже она заглядывала по пути на работу, все равно нас не застала. – Застегивая хорошо поношенные джинсы, Джефф потянулся за чистой рабочей рубашкой. – Не забывай – ты в команде по распаковке вещей. Мне никогда не додуматься, куда что класть. Увидимся на кухне.

Набирая полный рот ледяной воды, Элиза сделала мысленную пометку – позвонить Бри и оставить сообщение на автоответчике. Сразу же после первой чашки кофе.

Дремлющая в глубоком кресле женщина не заметила, как наступило утро. Сначала сквозь дрему просочился уличный шум: голоса матерей, призывавших своих отпрысков идти домой сразу же после уроков, выхлопы автомобилей, лязг дверей магазина. Потом яркий свет проник сквозь сомкнутые ресницы, рисуя сложный орнамент белого на белом через тонкую кожу век.

Знакомые звуки, но какие-то неуместные, подумала Бри, открывшая глаза и недоуменно остановившая взгляд на халате винного цвета. Когда чувство реальности вернулось к ней, ее пронзила острая боль. Ее матери больше нет.

Уголком глаза она увидела мигающий огонек автоответчика, требующего внимания. Прикрыв глаза, чтобы не отвлекаться, Бри села прямо. Время? Раннее утро, примерно сейчас она обычно возвращается с ночных дежурств. Но она приходит после отправления школьного автобуса, а гудок раздался только что. Который час? Неужели так поздно? Она вспомнила свои ночные приключения – сколько же они длились? Все указывало на то, что она проспала полные сутки.

Включая автоответчик, она удивилась. Жожо заверил ее, что никто не будет ее тревожить, это обещание должны были сдержать. Кто мог звонить? Включив автоматическую перемотку, Бри следила за убывающими красными числами: пять… четыре… три… два… один… стоп.

Первое сообщение было коротким: Жожо, думавший, что она уже проснулась, хотел передать ей общее сочувствие и озабоченность. Он обещал перезвонить ей перед работой, чтобы узнать, как она себя чувствует. Следующий звонок – снова Жожо: уже вечер, сказал он, если Бри дома, не будет ли она любезна снять трубку. Ему хотелось бы услышать ее голос. Третье сообщение излучало прохладу, разлившуюся в воздухе: это звонила ее начальница. В смене и без того не хватает одного человека, опоздания никогда не приветствовались… и так далее. Следующие два звонка – тоже из больницы. Четвертый – тот же резкий голос: напрасно она считает, что из-за невинного замечания следует обижаться и бросать коллег на произвол судьбы; даже если ей не нравятся замечания, существует элементарная вежливость, не говоря уж об обязанностях и чувстве долга. Пятый звонок разъяснил ей, в чем состоит ее долг. Ей не стоит обременять себя оставшимися дежурствами, они как-нибудь обойдутся без нее, заверил скрипучий голос. Не имея желания выслушивать шестую нотацию, Бри хотела выключить автоответчик, но тут снова зазвучал голос Жожо:

– Твоя мать умерла, Бри. У меня не было времени увидеться с ней, спросить у нее… – Его голос сорвался. После паузы, справившись с собой, Жожо продолжил: – То, что ты просила. Но я уверен, она все знала и без меня. Наши говорят, она к кому-то обращалась во время последнего сна. Они думают, к тебе.

«Ко мне, Жожо, ко мне, – подумала Бри, запахивая материнский халат. – Но что мне делать теперь?»

Рейф мчался по улицам, в голове у него мутилось после ночной попойки. Он сильно перебрал, когда после провалившейся церемонии взялся доставить особую жертву и отправился в город. Долгая поездка в подземке в самое сердце Квинса, затем пешком от конечной остановки к дому патологоанатома.

Здесь, в подвале без окон, Рейф ловко орудовал специальным золотым ножом, врученным ему Майклом, расправляясь с жертвенным чудищем. Восторг, охвативший Рейфа, когда он вырвал трепещущее сердце двухголового козла, достиг неистовой силы: он первым причастился крови сердца, горячего и пульсирующего. Для обряда нужны были только головы, и Рейфу поручили доставить приношение.

Майкл доверил эту честь Рейфу, а Рейф предал его доверие.

Снова.

Долговязый Рейф метался по аллеям, которые помнил по вчерашним блужданиям, и по извилистым тропинкам, которые видел впервые. За центр лабиринта он положил то место, где купил бутылку дешевого виски, чтобы скрасить путь домой. Это оказалось последней каплей. У него помрачилось в голове, и посылка потерялась.

Майкл придет в ярость, а это дело гиблое. Чтобы скрыть свой ужасный проступок, свою позорную тайну, Рейф должен найти холщовый сверток и доставить по назначению для завтрашней – уже сегодняшней! – церемонии, мрачной и страшной. От этого зависит его жизнь.

Рейф завернул за очередной угол, уставший от беготни, едва дыша. Он понимал, что его вчерашний маршрут должен пролегать от входа в подземку – нет, от винного магазинчика – к логову шайки; по идее это сильно ограничивало зону поиска. К несчастью, повышенная концентрация алкоголя в его организме и вытекающее из этого помутнение рассудка не давали вспомнить, где он шатался вчера.

В последний час его волнение и тревога достигли предела. Если сверток не найдется в ближайшее время… ну, просто неизвестно, что ему тогда делать.

Сворачивая в очередную аллею, Рейф помедлил, чтобы глаза привыкли к темноте. Вглядевшись в глубь аллеи, он увидел груду лохмотьев у входа в подъезд многоквартирного дома и черный ход зеленной лавки с наваленными рядом поломанными ящиками. До него донесся запах перегара и мочи. Рейф понял, что принял за кучу тряпья какого-то бедолагу, уходившегося до беспамятства.

Рейф двинулся по аллее, размеренно шагая и бдительно глядя себе под ноги и по сторонам. На глаза ему попался кончик веревки – знакомой веревки! У Рейфа от волнения сжало горло. Он двинулся к перевернутому баку, из которого свисал разлохмаченный кусок веревки.

Не желая привлекать ничье внимание к своим поискам – в особенности в случае успеха, он опустился на одно колено и придвинул к себе бак. У него перехватило дыхание: четыре мертвых глаза смотрели на него. Две головы, нимало не потревоженные, лежали на развернутой холстине. Возможно, их вид напугал любопытного, который развязал сверток, подумал он. Осторожно упаковывая находку, которая спасла его шкуру, Рейф тщательно завязал узлы.

Прижимая к себе сверток, Рейф долгим, внимательным взглядом обвел аллею. Мысли заметались в его уже прояснившейся голове: если бы пакет нашли дети, они бы вывалили головы на землю, раздробили, изуродовали в приступе дурацкого вандализма. Рейф достаточно хорошо помнил свое детство и представлял, как распорядились бы ребятишки такой ценной находкой – подвесили, выставили под окном какого-нибудь обидчика – ведь всегда найдется, кому заплатить по счету. Но раз головы остались практически нетронутыми, значит, нашел их не ребенок. С другой стороны, дремлющий поблизости пьяница вполне мог развернуть пакет и, не увидев ничего полезного, бросить находку и уползти прочь.

Инстинкт подсказал Рейфу, что он попал в точку: старик видел головы. Кривая ухмылка изогнула его губы. Лучшего решения не придумаешь. Он не только доставит пакет по назначению в полной сохранности – Майкл ни за что не дознается о происшествии, – но еще и решит проблему случайного очевидца не без выгоды для себя.

Сунув руку в глубокий пиджачный карман, он нащупал привычную тяжесть ножа – так же спокойно, как если б держал расческу. Он сомкнул пальцы на рукоятке. Короткое движение запястьем выбросило из рукояти острое как бритва лезвие; три торопливых шага – и Рейф навис над храпящим стариком.

– Спасибо, старина, что украсил мне утро, – пробормотал Рейф и вонзил пятидюймовое лезвие в затылок бродяги. Услышав хруст кости, он повернул нож, продвигая его глубже в мягкую мышечную ткань. Он действовал ножом, бессознательно имитируя свои движения при сношении с женщиной. Глухо постанывая от эротического наслаждения, он продолжал нависать над жертвой – дольше, чем требовалось, чтобы убедиться в успешном завершении убийства. Приятная теплота разлилась у него в паху. Он упал на колени, вращая ножом, представляя себе, как его мать аккуратно чистит виноградинку, растягивая удовольствие. Наконец возбуждение улеглось, и Рейф вынул нож. Он осторожно, аккуратно вытер лезвие о пиджак старика.

Полностью успокоившийся, весьма удовлетворенный, Рейф, насвистывая популярную песенку, небрежной походкой шагал по улице, крепко придерживая локтем завернутый в холстину пакет.