– Какой спектакль вы решили посмотреть сегодня вечером? – спросил Хэл Вон, входя в уютную кухню. – Уже шесть, так что вам пора одеваться – если, конечно, вы собираетесь сначала перекусить. Или вы хотите устроить поздний ужин после театра?

– О, привет, папа. Как ты попал в дом? – Джефф поднял голову, оторвавшись от вороха историй болезни; он выглядел расстроенным, что явно не было связано ни с появлением отца, ни с карточками, лежащими перед ним.

– Дверь была открыта; взаимно, рад тебя видеть, – произнес старший доктор Вон, изучающе вглядываясь в потухшие глаза сына.

Состояние Джеффа – сочетание физического здоровья и моральной депрессии – обнадеживало; намеченная манипуляция – поворачивание ножа в свежей ране – должна пройти легче, чем можно было ожидать.

– Что ты сказал насчет спектакля? – спросил Джефф, складывая истории болезни аккуратной стопкой.

Неожиданное появление отца не особенно его порадовало; впрочем, теперь мало что приносило ему радость.

– Я просто хотел узнать, не собираетесь ли вы с Элизой сегодня выходить. Это субботняя ночь, возьми на заметку. Завтра нет приема – можно хорошенько выспаться. Я-то понимаю, что у вас, ребятишки, много лет не было ничего похожего на нормальный распорядок дня, поэтому решил заглянуть и напомнить вам, что временами полезно немного развеяться.

Джефф отодвинул стопку карточек в угол стола; этот жест символизировал дистанцию, которую он установил между собой и окружающим миром, нормальным миром упорядоченной жизни, которой он внезапно лишился.

– Напомнить о чем? – поинтересовался Джефф, поворачиваясь к отцу с тщательно продуманной и сконструированной легкой усмешкой – чуть приподнятый уголок рта на спокойном лице. Эта душераздирающая боль… Нет, не боль, просто пустота, гулкая пустота; не нужно, чтобы он это заметил, отец никогда не понимал, что у него на душе; достаточно милой улыбки, чтобы обмануть его.

– Что сегодня – субботний вечер.

– Ах да.

Вглядываясь в застывшее лицо сына, Хэл Вон почувствовал, как его захлестнули тревога и жалость. Для него это был первый искренний душевный порыв за долгое время – возможно, за годы. С тех пор, как умерла Луиза. Прошло уже восемь лет… Долгие годы он пытался преодолеть, заглушить чувство утраты, заполнить пустоту работой – работой, которая станет памятником любимой женщине, матери его сына. Это его долг перед Луизой – сохранить ее наследство, ее сына; но он обязан также довести до конца посвященные ей исследования: найти генетический изъян, укравший ее силы, оставивший только пустую оболочку той цветущей женщины, которую он любил. И поможет ему в этом Элиза, единственный установленный носитель того же генетического фактора, сходной мутации – но с небольшим отклонением, растущим и усиливавшимся. Не слабеющим, не убивающим, как было у Луизы.

Когда он в первый раз обследовал Элизу – обычную студентку, согласившуюся принять участие в экспериментах, чтобы немного заработать, – он не мог поверить своему счастью. Еще не остыла в своей могиле Луиза, еще не успел он полностью оборудовать лабораторию, и вдруг перед ним – искомый генетический дефект! Элиза была первой – сначала из десятков, потом из сотен, потом из десятков тысяч. Первой и единственной.

Подстегнуть ухаживания Джеффа за девушкой оказалось совсем несложно; достаточно было подгадать, чтобы они встретились в лаборатории доктора Вона. Джефф был влюбчив, а молодая женщина – красива и привлекательна. Оба собирались заниматься медициной, и это стало еще одной связующей ниточкой между ними. А то, что они полюбили друг друга и поженились, обеспечило доктору Вону своего рода страховку – теперь Элиза всегда будет у него под руками, когда удастся найти для сравнения другие объекты с заветным генетическим кодом.

Но шли годы, поиски продолжались, а Элиза оставалась единственным установленным объектом, обладающим уникальным фактором. То, что у нее есть сестра, показалось старшему Вону божьим даром – и для проекта, и для Джеффа: он сможет дольше вести нормальную семейную жизнь с Элизой. Но одно доктор Вон-старший знал наверняка: наступило время немного разъединить их. Возникла еще одна проблема, о которой он не позаботился своевременно: пока все возможные последствия генетического дефекта Элизы не изучены, она не должна стать матерью его внуков. Нужно принять все возможные меры, чтобы она не забеременела. Но лучшее противозачаточное средство – полное воздержание; нужно разъединить их с Джеффом, сначала эмоционально, потом – физически.

– Где Элиза? – спросил Хэл Вон, вспомнив про невестку и только сейчас заметив ее отсутствие. – Отдыхает?

Лицо Джеффа потемнело, стало совсем угрюмым.

– Ее нет дома, – коротко произнес он, не отводя взгляда.

– Она скоро вернется?

– У меня нет ни малейшего представления, когда она вернется, и, предупреждая твой следующий вопрос, – я не знаю, где она.

– Это на нее непохоже, – заметил Хэл Вон, скорее заинтригованный, чем озабоченный. – И для тебя тоже необычно – не знать, куда она подевалась.

– Послушай, папа, я могу развить эту мысль, если ты воздержишься от комментариев. – Джефф отвернулся, но горечь, прозвучавшая в его голосе, ясно выдавала его отчаяние. – Элиза ушла, а со мной все в порядке – правда, со мной все в порядке. Так что дает тебе право приходить сюда, допытываться, куда она девалась, и выражать свое осуждение по поводу того, что я этого не знаю? Кто, черт побери, поручил тебе проводить тут дознание?

Хэл Вон, пораженный враждебным тоном сына, от неожиданности даже попятился. Джефф продолжал сидеть, но весь напрягся, готовый вскочить и дать отпор – кому угодно, по любому поводу…

– Джефф… – мягко, ободряюще произнес Хэл Вон после долгой паузы, – поговори со мной.

Джефф сделал глубокий вдох. Он уронил голову на скрещенные руки; его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Несколько минут царило молчание, потом он поднял голову, его обведенные кругами глаза изучающе впились в лицо отца.

– Папа, я не знаю, что с нами происходит. Все было прекрасно – до прошлой недели. Теперь Элиза больше не разговаривает со мной, ничем со мной не делится. Она встает по утрам и спускается вниз, в кабинет, но понятия «мы» в нашей семье больше не существует. Мы были гораздо ближе, когда работали в больнице. – Джефф помедлил, пытаясь успокоиться. – Может, мы казались друг другу близкими людьми, когда не были вместе. А теперь мы в первый раз оказались вместе, по-настоящему вместе – и стали чужими.

– Иногда к новому нужно привыкать, – заметил Хэл Вон, его мысли беспокойно метались. Наступил превосходный момент, чтобы разлучить их, но ведь страдал его родной сын! Так легко было произнести несколько слов, в которых нуждался Джефф, подбодрить, утешить, может, даже рассказать, что сам он знал об Элизе. Хэл Вон проанализировал ситуацию с холодной, отрешенной объективностью и решился. – Джефф, у меня были большие сомнения по поводу вашего брака с самого начала… Элиза – очаровательная девочка, но что ты знаешь о ней? Кроме всего прочего, она сирота, а то, что мы узнали благодаря любезности ее тетушки, выглядит, не говоря худого слова, подозрительно. Думаю, что по какой-то причине на поверхность вышел скрытый, но глубокий невроз, о котором мы не подозревали, отсюда и ее взвинченность, и совершенно неуправляемое поведение.

– Папа, я ведь люблю ее, – взмолился Джефф, сразу же неосознанно выступивший на защиту Элизы. – Она не невротичка. Происходит что-то другое – признаюсь, я этого не понимаю, но и выслушивать твой враждебный, необоснованный и профессионально несостоятельный диагноз не хочу!

Джефф помолчал, сконфуженный своим неоправданно резким выпадом, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Когда он заговорил снова, его голос звучал твердо, спокойно, уверенно:

– Ты знаешь Элизу не хуже меня, ты всегда и во всем был на ее стороне. Что с тобой случилось? Черт, да я наполовину ожидал, что ты налетишь на меня с кулаками, крикнешь, что я веду себя как тряпка; но я очень рад, что ты этого не сделал. Это заставило меня почувствовать, как я выгляжу в этой ситуации. Не знаю, в чем тут дело, но я намерен это выяснить и помочь ей – если только она нуждается в моей помощи.

Хэл Вон грузно привалился к массивной спинке стула; его лицо пылало, плечи ссутулились, но глаза смотрели зорко.

– Ты многого не знаешь о своей жене, Джефф, и я думаю, настало время открыть тебе глаза.

– Если это нужно, чтобы помочь ей, – тогда садись и выкладывай, – сказал Джефф, указывая на стул. – Я поставлю кофе.

И Хэл рассказал, как он познакомился с Элизой, как и почему свел их с Джеффом и, наконец, дошел до проекта «Спираль».

Кофейник опустел. Джефф оцепенело сидел за столом, на его лице было ясно написано недоверие.

– Не могу поверить, что ты скрывал все это от меня столько лет. Кем ты, черт побери, воображал себя, держа Элизу на коротком поводке, как домашнее животное? Я совершенно ничего не понимаю… Нет, пожалуй, кое-что понять я могу. Но никогда не прощу того, что ты сделал.

– Что я сделал! – взорвался Хэл Вон. – Это сделала твоя крошка жена. Она – мутант! Не я произвел ее такой на свет. Тебе чертовски повезло, что рядом есть кто-то способный рассказать тебе о ней правду!

– Папа, твоя ошибка в том, что ты не сделал этого много лет назад. Честно говоря, может, я бы не полюбил ее… Не думаю, чтобы у меня хватило мужества связать свою жизнь с женщиной, которая не вполне нормальна, независимо от того, насколько серьезно ее отклонение от нормы. А оно действительно серьезно. Ты не имеешь представления, какие последствия может иметь это отклонение, естественно ли оно или возникло в результате мутации. Ты говоришь, сходный генетический дефект был у мамы, она из-за этого умерла. Но если этот фактор ее убил, тогда, возможно, мама была – а я и сейчас являюсь – мутантом. А не Элиза.

– Джефф, мне хотелось уберечь тебя от той потери, которую пережил я.

– Если так, ты выбрал для этого не лучший путь. Но это теперь не важно. Я люблю Элизу, а ты просто добавил мне решимости поддержать ее в трудную минуту. Теперь я знаю, что она нуждается в моей помощи. Или, по крайней мере, может в ней нуждаться.

Входная дверь скрипнула, и вошла Элиза.

Она посмотрела на отца и сына, опустошенных мучительным спором, и ее собственную усталость мгновенно вытеснил пробудившийся материнский инстинкт; ей захотелось приласкать, утешить обоих, уложить в аккуратные чистые кроватки.

– Извини, что задержалась, – произнесла она, пересекая холл, и остановилась рядом с мужем, чмокнув его в шею. – Я была у Бри. Ей намного лучше.

– Девочка, ты обещала всегда предупреждать, когда уходишь надолго, – мягко упрекнул ее Джефф, нежность сменила гнев, который он испытывал недавно.

– Я оставила тебе записку, – Элиза махнула в сторону плиты, – там, где ты должен был обязательно ее увидеть.

Они оба повернулись и посмотрели на пустую плиту. Покосившись на жену, Джефф вопросительно поднял бровь:

– Да-а?

Элиза, скорчив гримаску, указала на уголок бумажки, высовывавшийся из щели между плитой и стенкой.

– Ее сдуло…

Сжав жену в объятиях, Джефф усадил ее на колени.

– Миссис Вон, завтра первым делом я повешу в кухне большую школьную доску.

– Завтра воскресенье, – промурлыкала Элиза куда-то под воротник его рубашки.

– Думаю, мне пора. – Хэл Вон встал. Он казался намного старше, чем всего час назад.

– Папа, почему бы тебе не остаться? – спросила Элиза, озабоченная его заметным расстройством. – Гостевая комната не готова, но в твоем распоряжении – диванчик в кабинете Джеффа, с ванной и всеми прочими благами.

Джефф резко встал, едва не уронив Элизу на пол.

– Ничего не получится, девочка. Папа только что сказал мне, что у него на утро назначена партия в гольф, которую он не может пропустить. Сегодня ему обязательно нужно вернуться на Лонг-Айленд. Да, папа?

Молча кивнув, Хэл Вон двинулся к двери. Остановившись у порога, он оглянулся и посмотрел на парочку, самозабвенно целующуюся, словно его уже не было рядом.

Опустив на рычаг трубку изящно стилизованного под старину телефона в своем французском будуаре, Холли Харпер бессмысленно уставилась на аппарат, как на живое существо. В ней тлела лишь искорка сознания, не больше того; она не могла ни о чем думать, ничего делать… Все кончено. Неда нашли в офисе умершим от сердечного приступа. Ей позвонили несколько минут назад. Воображение услужливо дополняло каждую короткую, ускользающую мысль красочной картиной. Нед, лежащий на полу, найденный только по счастливой случайности – менеджеру кампании вздумалось заглянуть за какими-то документами, чтобы поработать в воскресенье…

Нет, боли он не почувствовал, сказал доктор. Нет, ей не следует приходить в больницу. Нет, ей не следует оставаться одной. Да, она позвонит матери. Нет, ей не нужен доктор. Да, в доме найдется какое-нибудь снотворное. Нет, она не станет ничего принимать до приезда матери. Нет. Нет. Нет. Не-е-е-е-ет!

Она оцепенело сидела, опустив руку на аппарат. На случай, если позвонят. Просто – на всякий случай.

«Если я лягу, я уже никогда не решусь подойти к телефону. Никогда не сниму трубку. Но никто не позвонит. Кто станет звонить сюда? Из ресторана, чтобы выяснить, почему мы не предупредили об отмене заказа?»

Спустя несколько секунд – или часов? – позвонили в дверь. Холли встала. Она знала, что на самом деле не движется, но дверь почему-то подплывала все ближе и ближе, дверная ручка оказалась рядом, и Холли отперла замок. На пороге стояла элегантная дама в длинной, до лодыжек, меховой шубке, изящно скомкав маленькой рукой в перчатке льняной платок – так, чтобы видна была монограмма. Большая дорожная сумка с такой же монограммой стояла около левой туфельки, отмеченной не монограммой владелицы, а инициалами дизайнера.

Мама, идеально продумавшая свой драматичный выход на сцену, даже застигнутая новостью врасплох. «Мама, если б я когда-либо задалась мыслью, откуда во мне умение соответствовать любым обстоятельствам, ты бы просто отмела этот вопрос». И все же, увидев боль – или жалость? – в глазах матери, Холли уронила свою первую слезинку и бросилась в ее объятия, и плотину прорвало, слезы ручьями полились на дорогой мех.

– Минутку, дорогая, дай мне отпустить Гарольда. – Юнис Варлей повернулась и махнула рукой шоферу, ожидавшему около серебристо-серого седана. – А теперь, дорогая… Ах, Холли, мне так жаль… Вдова в твоем возрасте… Это ужасно. И перед самыми выборами, что хуже всего. Даже не вдова губернатора… Так, помоги мне снять пальто и возьми мою сумку. Я захватила с собой свои таблетки. Все будет в порядке.

Слезы на щеках Холли высохли на полпути к подбородку, испарившиеся в суховатой, деловитой атмосфере, которая неизменно окружала мать.

– В точности как твой отец, – продолжала Юнис Варлей, придирчиво осматривая тщательно расправленную на плечиках шубку и почти не останавливаясь, чтобы вдохнуть воздух между фразами. – Сорвался на предварительных выборах, ты едва успела устроиться с замужеством. Будь довольна хотя бы тем, что у вас нет детей. Для них это хуже всего. Мы, женщины, вдовы, как-то держимся.

Юнис повернулась к Холли, аккуратно стягивая мягкие кожаные перчатки и раскладывая их на столике рядом с подходящей к ним сумкой. Ее голубые глаза, так похожие на глаза Холли, поблескивали алмазными искорками – или ледяными?

– Ты уже позаботилась обо всем необходимом, милая? – спросила Юнис, снова повернувшись к дочери спиной и направляясь к утопленному в стене бару. – Позволь мне предложить тебе бренди – если ты еще не догадалась сама. Сейчас нужно быть особенно осторожной. Так легко скатиться, набраться дурных привычек, знаешь ли. Ты уже выпила? Бренди?

– Нет, мама, нет, я ничего не делала, пока ты не приехала. Я, наверное, просто остолбенела.

Одобрительно кивнув, Юнис открыла бар, щедро наполнила бренди специальный большой бокал и заботливо протянула дочери.

– Тебе нужно принять снотворное. Я приготовлю себе гостевую комнату. Или, может, ты предпочтешь сегодня…

– Нет, я буду спать в своей постели, – произнесла Холли после короткой паузы и глотка бренди. – С моей спальней не связаны особенно яркие воспоминания. Необходимое… для похорон? Сейчас поздновато, не так ли? Я позвоню утром.

– Не говори глупости. Сейчас только десять, а завтра воскресенье. Я сделаю один звонок, и обо всем, абсолютно обо всем позаботятся. – Юнис взяла трубку стилизованного телефона и начала набирать номер, сверяясь с маленькой белой карточкой, которую достала из своей сумки. Когда она повернулась к Холли, ее лицо накрыла тень грусти. – Мне очень жаль, милая. Правда. Я знаю, как много он значил для тебя. Мы еще поговорим.

«…Как много он значил для меня? Как много он значил для меня… как много он значил для меня…» Слова звенели у нее в голове, она почти не слышала отрывистые реплики матери: точные указания, чьими услугами воспользоваться, какие прислать цветы, какое выбрать кладбище, кому послать извещения. Голос матери время от времени проникал в затуманенное сознание Холли. «Видишь, мама, я во всем остаюсь настоящей леди, даже в горе я ох как здорово играю свою роль». Холли машинально прихлебывала крепкий бренди из большого закругленного бокала.

«Как много он значил для меня… Он был мной! Он был частью меня – тщательно подобранной, выращенной, выставленной на общее обозрение, подготовленной к выборам. Он был всем, чем я не могла стать сама, ради чего мне нужен был муж. Двадцать лет. Двадцать лет потеряны напрасно. И слишком поздно начать все сначала. – Рука Холли задрожала, когда она поднесла к губам бокал и одним глотком расправилась с содержимым. Слезы снова обожгли ее глаза. – О боже, мама права. Я слишком молода, чтобы быть вдовой. Чтобы провести остаток жизни, заседая в комитетах, развлекая себя благотворительностью. Что за насмешка».

Юнис Варлей, покончив со сложными инструкциями, сделала пометку в лежащем перед ней календаре и перевела взгляд на дочь, по щекам которой бежали слезы. Она заметила опустевший бокал:

– Еще глоток перед сном, дорогая?

С благодарностью кивнув – комок в горле пресекал все попытки заговорить, – Холли протянула бокал.

– Что ты собираешься делать теперь? – спросила Юнис, словно требуя платы – разговора – за вторую и, возможно, последнюю порцию бренди.

– Жить дальше. Останусь здесь. Мне нравится этот дом. Честно говоря, это более приемлемый вариант, чем возвращение в нашу старую усадьбу, с ее несчетными комнатами.

– Вполне разумное решение – в настоящий момент, – одобрительно кивнула Юнис. – Во время поездки к тебе у меня появились кое-какие соображения насчет твоего будущего – ведь тебе придется принимать еще много решений. Думаю, сейчас мое предложение покажется тебе несколько экстравагантным, поэтому, пожалуйста, не спорь, просто выслушай, пусть покрутится у тебя в голове перед сном.

Холли посмотрела на свою тщательно причесанную мать. Искусно наложенная косметика придавала ей вид пятидесятилетней – вечно – матроны. Удивленная, она кивнула в знак готовности выслушать мать. Итак, начинается – путешествие вокруг Европы или вокруг света. Как распоряжаются собой сломленные горем вдовы в современном мире?

– Думаю, дочка, пришло твое время. Ты должна взять в свои руки кампанию Неда.

Моментально высохшие глаза Холли широко распахнулись. Горло перехватило, и глоток бренди ожег его огнем; она резко кашлянула, чтобы вытолкнуть жидкое пламя.

– Возглавить кампанию?.. Мне?.. Мама, так не принято делать.

– А ты оглядись. Последним конкурентом Неда была женщина. Хорошо подготовленная, энергичная и способная. И кто она? Ничтожество. Какая-то смутьянка с левацкими, богемными замашками. А ты женщина хорошего происхождения, с прекрасным образованием, искушенная в политике – не думай, что тебе кого-то удалось одурачить хоть на минуту, все отлично знают, что ты представляешь собой нечто большее, чем идеальную жену политика. Я совершенно уверена, что мы сумеем привлечь более чем внушительную поддержку. Вот так, если ты решишься возглавить кампанию Неда.

Холли со смехом откинулась на спинку мягкого дивана.

– Не думаю, чтобы я смогла участвовать в гонке прямо с завтрашнего дня, – Холли пощелкала пальцами, – но, мама, твоя идея – просто чудо. Я не смогу уснуть из-за нее. Ты волшебница. Но я думаю, что сенат – сенат Соединенных Штатов, разумеется – намного привлекательней для старта. Если настроиться на долгий забег. – Допив бренди одним глотком, Холли поморщилась и отставила бокал. Она с восхищением уставилась на мать. – Что тебя вдохновило на эту бесценную идею?

Самодовольно усмехнувшись, Юнис оставила свой напиток, почти нетронутый.

– Это так просто, дорогая. Во времена моей матери в нашем положении принято было помогать в госпиталях или вступать в клубы садоводов. Когда овдовела я, таким, как мы, разрешено было, не побоюсь сказать, работать в благотворительных обществах. Мне даже предложили заседать в правлении одного или двух! Ты, моя дорогая, живешь в другое время, и я хочу, чтобы ты достигла всего, чего пожелаешь для себя. Лично я всегда считала, что те усилия, которые ты растрачиваешь, проталкивая своего мужа в большую политику, тебе следовало бы обратить на себя. А теперь – сполосни лицо, прими снотворное и отдыхай. Утром нам предстоит долгий разговор.

Холли пересекла комнату, чтобы поцеловать мать в щеку, потом направилась к элегантной лестнице, но остановилась и вернулась, чтобы еще раз обнять пожилую даму.

– Итак, до завтра. Спасибо.

– Не стоит благодарить меня, дорогая. – Юнис встала, чтобы обнять дочь. – Теперь я беру на себя роль, которую ты играла при Неде. Боже, как мне наскучили клубы и благотворительность!